Акрасия

      — Почему именно сакура?       — Переживаешь, что не впишется в твой угрюмый интерьер?       Юнги, опираясь на дверной косяк, смотрит на парня — точную копию Чимина — и пропускает наружу нежную улыбку из-за чужих щёк, что прекрасно перепачканы в краске. И ему кажется, что мальчишке стало больше лет, а может быть, в этом виноват угольно-чёрный оттенок волос и их непривычная длина. Юнги точно помнит, как за завтраком Чимин был неразговорчив и отстранённо холоден. Поэтому сейчас его хочется умело сгрести в охапку и пожалеть, хоть он никогда не просил об этом.       Пак вообще редко о чём-то просит — в основном отдаёт, и в основном себя. Он не любит мелочные ссоры, а большие подавно, выходом из которых становится громкий хлопок дверью или сумка с поношенными вещами у порога квартиры. Проще же мириться с привычками своей выдержанной веками любви, что до сих пор отмывает капли крови с рук. Можно закрыть глаза на объявившийся кольт в шкафу или простить внезапный ночной холод кровати, почувствовав который сон не приходит до самого рассвета. Чимин оставил весь драматизм далеко на востоке, где неоном обвивались его запястья, а слёзы приобретали алый цвет. Там же осталось всё отчаянье, месяцами болезненно тянувшее на шее парня петлю.       Теперь страха нет, а на смену ему пришёл прибрежный покой моря. Здесь можно улыбаться броско и одеваться вычурно, словно идёшь в самый лучший клуб города, но при этом обязательно остаёшься дома, рядом с грозным стражником своей жизни; можно заказывать дорогую еду из ресторанов, а потом выбрасывать её, потому что та не годится для скромного натюрморта; можно сбегать от душных стен на побережье, по которому разбросаны камни и ракушки и где тебя уже обязательно ждут с тёплыми распростёртыми объятиями и таким приторным «я скучал». А ещё, иногда, очень редко — раз в жизни — всё-таки можно попробовать поймать пулю своим хрустальным сердцем. И Чимин пробует.       Юнги успевает лишь протянуть руки к парню, как тот теряет равновесие и стекает кровавым водопадом на пол. Повсюду крики людей, вой сирен и скопление слёз на щеках, перепачканных бледно-розовой краской. Только плачет не смертник, а его личный демон, который однажды сорвал со своей головы корону и, подарив её излюбленному художнику, упал тому в ноги.       — Чимин, сакура давно отцвела…

***

      — Это третий стакан.       — Второй.       — Я сейчас взломаю новенький замок твоей Феррари.       — Да, третий.       Чонгук победоносно ухмыляется и, пока Юнги не сделал очередной глоток виски, отбирает у него стакан. Парень даже не сопротивляется, а лишь измученно стонет и роняет внезапно потяжелевшую голову на стол. Чонгук что-то фонит — вроде бы отчитывает старшего и его дурацкую привычку пить по утрам алкоголь вместо чая. Юнги же отвечает ему молчанием и коротким нервным вздохом, несущим в себе больше эмоций, чем оскал на лице или же поток брани. Конечно, он зол. Только не на Чонгука и даже не на Чимина, который продолжает травмировать демонов жнеца и штопать их тела неподходящими нитями света, — Юнги злится на себя.       Прошло достаточно времени с того сна, после которого Мин проснулся в холодном поту и с продрогшими руками. Впечатления от него успели перевариться, а детали — утонуть в глубинах памяти парня. Но стоило Юнги наконец-то заговорить с Чимином, встретиться лицом к лицу с главным героем своей сонной трагедии, то кошмар повторился и даже приобрёл новые детали. Правда, концовка так и осталась печальной, больше подходящей для любовных нуаров, пылящихся на полках старинных шкафов.       Море за панорамными окнами, нетипичное для Кореи зимнее тепло, цветущая на мольберте сакура, разбросанные по комнате тюбики с краской и владелец этого беспорядка, перенявший черты лица Чимина. Он обладает всё теми же выразительными скулами, созвездиями родинок на руках и ключицах, улыбкой восходящего солнца и ядовитыми губами, пропахшими дымом. Конечно, для Юнги не составило труда догадаться, что этот сон — чёртов отголосок скорого будущего, который тихо стучится в его закрытую дверь. И отчего-то парню начинает казаться, что скоро та слетит с петель, позволяя кошмару превратиться в явь.       Поэтому Юнги злится, поэтому, проснувшись от соли, скатившейся каплями к губам, он не находит лекарства лучше, чем сорокаградусный виски. В нём он прячет непринятие грядущих дней и собственную беспомощность перед истекающим тёплой кровью телом — перед Чимином. Жнецу противно, ведь он привык забирать жизни, а не скорбеть по смертнику, что искусно оставил отпечатки в его пустынной душе. Юнги впервые не знает, что ему делать, потому что спасти кого-то намного сложнее, чем уничтожить. Да и сложно пока составить полноценную картину происшествия. Ему дали жалкий обрывок, в котором непонятно ни место события, ни время, ни даже возможный способ предотвращения смерти художника. Кажется, Чимин слишком умён, если каждый раз с точностью предугадывал день визита костлявой подруги.       Но больше всего Юнги волнует совершенно другой вопрос: почему он видит лишь один и тот же сон, когда Чимин от красок, беспрерывно снящихся ему кошмаров побледнел на несколько тонов? Связано ли это с тем, что Мин буквально играет в кости с Сатаной, или здесь опять постарался кто-то другой?       — Ребёнок, ты пил сегодня? — внезапно спрашивает Юнги, продолжая вблизи рассматривать деревянную поверхность стола.       — Нет, это твоя прерогатива — пить по утрам, — фыркает Чонгук, осознав, что его опять никто не слушал. Хотя это уже не удивляет и нисколько не печалит. С появлением Чимина старший стал меняться, и это повлекло некие осложнения в плане общения. Но если эта созданная связь поможет Юнги измениться, вернуться к былому облику, то Гук готов потерпеть и опять повторить свою недавнюю эпопею про халатное отношение жнеца к своему организму. Хоть кто-то, но должен заботиться о гнусном монстре, застрявшем в шкуре человека, что неимоверно хрупка.       — Тогда поздравляю — сегодня ты мой личный шофёр, — усмехается Юнги и, притворяясь абсолютно трезвым, идёт в душ, уверяя себя в том, что тот обязательно смоет всю накопившуюся за ночь дрянь на коже и под ней.

***

      Нельзя сказать, что холодная вода спасла Юнги от опьянения, но определённо взбодрила. Парень уже не выглядит таким растерянным, а Чонгук почти готов поверить в то, что старший всё-таки выпил один стакан солодового. «Почти» здесь ключевое слово, потому что, когда он заводит машину, а Юнги диктует адрес местного университета искусств, Гук начинает догадываться, что исчезла почти половина бутылки.       Но сколько бы Чонгук ни спорил, сколько бы ни настаивал вернуться в квартиру, хорошенько отоспаться, а после позвонить Намджуну, который наверняка таит жуткую злость на своих безответственных подчинённых, Юнги был безотказно настроен на поездку. Он буквально угрожал одним своим стальным взглядом младшему, заставляя того вцепиться в кожаную обивку руля и вдавить педаль газа в пол. В конце концов, пресекать желания демонов высшего ранга запрещено, а их прихоти табуированы. И плевать, что через пару дней на почту придёт огромный штраф за езду на красный цвет светофора и игнорирование испуганных пешеходов — это будет после, а сейчас Юнги необходимо выцепить неоценённое по достоинству искусство и приютить в своём храме наигранной идеальности.       Ещё раннее утро, поэтому вокруг института пусто, и даже двери ближайшего кафе не готовы встречать посетителей. Но Юнги всё это нисколько не останавливает, и он под возмущённые возгласы Чонгука покидает салон Феррари, напоследок грозно обещая убить парня, если тот пойдёт за ним. У Юнги голова на части раскалывается от мыслей и градуса, а Гук, как и подобает обладателю чёрного пояса по раздражению окружающих, только стократно увеличит страдания жнеца. Поэтому на сегодня его задачей остаётся роль водителя и желательно самого молчаливого, ведь всё, что будет происходить дальше, даже самого Юнги неимоверно удивляет.       — Молодой человек, — окрикивает его охранник у входа в здание. Видно, что настроен он враждебно, потому что Мин совсем не похож на здешнего учащегося, а его ранний приход лишь подтверждает это. — Простите, но университет открывается в восемь.       — Но ведь преподаватели уже на работе? — Юнги внимательно смотрит на часы, узнавая, что до восьми остались какие-то полчаса и их впритык должно хватить до появления Чимина.       — Не все, а лишь те, у которых есть первые пары, — нехотя отвечает мужчина.       — Декан?       — Извините, но кто Вы такой? — грубо спрашивает охранник и, выйдя из своего обжитого небольшого домика, ближе подходит к главным дверям.       Эта заминка не входила в планы парня, и чем дольше она длится, тем сильнее ему хочется вернуться домой и чётко проследовать плану Чонгука. Он слабый, если дело доходит до вещей, взрывающих обычный мир Юнги и заставляющих его шагать по обломкам холодных замков к небывало светлым местам. А с Чимином по-другому никак не получается: он же одним своим смехом закладывает пороховую бомбу у сердца жнеца и потом смотрит, как летят ошмётки чужой плоти.       — Я инвестор, — выпаливает первое пришедшее в голову Мин и клянётся, что слышит смех демонов, который скрипом отскакивает от внутренностей. — На данный момент интересуюсь работами молодых, пока неизвестных талантов.       Охранник недоверительно хмурит брови и оглядывает посетителя. Хорошо, что Юнги оделся в выдержанном стиле, соблюдая полную власть чёрного цвета. Водолазка и пальто с высоким воротником только добавляют образу возраст и некое величие, подходящее разве что фигурам из высшего общества. Может быть, поэтому Юнги до сих пор не выгнали с территории кампуса, а просто продолжают испытывать, прощупывать текстуры, дабы найти ложь.       — Тогда зачем Вам декан? — не унимается охранник, но заметно смягчается и прячет ранее находившуюся в руках рацию в карман униформы.       — Я слышал, что совсем недавно у вас проходила выставка работ учащихся, — как можно более заинтересованно начинает Мин, — я хотел попасть на неё, но, увы, рейс самолёта задержали, и приехал я в город лишь прошлой ночью, — охранник понимающе кивает. — Думаете, картины уже успели убрать?       — Как раз это сейчас и делают, — мужчина слегка мнётся, но всё-таки открывает дверь перед Юнги и проходит в здание следом за ним. — Вы же понимаете, что я не могу так просто впустить незнакомца в главный корпус — необходимо разрешение директора. Я провожу Вас к нему.       Юнги оскароносно благодарит мужчину и, лишь когда тот отворачивается, сбрасывает с лица вежливую улыбку. Он холодно мечет взглядом по высоким колоннам и выбеленным стенам с кучей досок объявлений и листовок на них. Среди списков учащихся, висящих в дальнем углу холла, выуживает нужное имя: третий год обучения, группа б-тридцать, Пак Чимин. На вид парню не больше двадцати, да и ауры старшекурсника у художника не было. Юнги частенько наблюдал, как Чимин, опаздывая на первую пару, бежал со скоростью спорткара и врезался в других студентов, бегло извинялся, а после принимался поднимать разбросанные от столкновения вещи. Пак больше походил на замкнутого первокурсника, нежели на бывалого студента.       Хотя Юнги плохо ориентируется в рангах между учениками, потому что сам никогда им не был. Старшая школа — это предел парня. Потом начались гонки с самим собой, знакомство со Смертью и принятие от неё дара жнеца, судьбоносная встреча с Намджуном и присяга служить вечно. Родители Юнги хотели сделать из него медика — лучшего в своём деле хирурга или педиатра, но в итоге он всего лишь проезжает мимо огромного здания с мельтешащими внутри студентами в белых халатах на своём чёрном Феррари. Сложно сказать, кто из этой схватки вышел победителем, но Мин не жалуется — забирать жизни ему больше по вкусу.       Охранник заводит Юнги в огромную залу, очаровывающую своим интерьером. Расписной потолок и стены, так идеально гармонирующие с плиткой, имитирующей мрамор, огромные растения, что прячут непримечательные стебли под бутонами цветов, и пространство, наполненное уже знакомым запахом краски, исходящим от десятков стоящих на мольбертах картин. Половина из них уже аккуратно обёрнута бумагой и стоит у стены, пока с другой возятся рабочие.       — Не повредите работы! — кричит пожилой мужчина, что управляет процессом и периодически ворчит на неосторожных помощников. Охранник просит Юнги подождать в стороне, а сам направляется к нервному профессору, который, кажется, и является деканом. Они недолго о чём-то разговаривают, пропуская в сторону посетителя неоднозначные взгляды и, пока Мин ищет среди по-противному красочно исписанных картин нужную, подходят к нему.       — Здравствуйте, я Хан Ынсоль — глава факультета изобразительных искусств, — он предлагает руку для рукопожатия, и Юнги ничего не остаётся, кроме как отзеркалить жест. — Мне сообщили, что Вы являетесь инвестором. На какое сообщество ведёте работу, Господин?..       — Можно просто Кичжун, — улыбается Юнги, продолжая умело использовать имя какого-то актёра из последнего кино, которое благодаря Чонгуку он частично смотрел. — Я ещё совсем молод. Знаете ли, самому мне так и не удалось оказаться напротив холста в качестве творца, я больше предпочитаю впитывать штрихи, а не наносить их. И я не состою ни в каких организациях. Картины после покупки остаются в пределах моей усадьбы.       Директор приободряется, когда понимает, что гостю не нужно оказывать должное уважение из-за того, что он является связующим звеном какой-нибудь зарубежной галереи, а представляет собой обыкновенного любителя искусства при деньгах. Он сразу же отпускает охрану и рабочих, прося последних подойти в залу после обеда, а сам заводит с Юнги разговор об истории университета и его выдающихся студентах. Мин, конечно, мало что понимает из слов Господина Хана, да и не вызывает у парня искусство интерес, а, наоборот, лишь отталкивает своей наигранной красотой, скрывающей ужасы костей предков, гниющих под песчинками земли.       — Это работа стала победителем на вчерашней выставке и теперь отправится в местную картинную галерею, — с толикой гордости повествует директор, останавливаясь около красочного полотна. Лёгкий ветерок проходится над сорными травами луга, донося до жнеца запах росы и вереска, а безоблачное утреннее небо неподдельно греет давно замертвевшую оболочку. Невыносимо противно. — Если Вам приглянулась эта картина, то о её покупке придётся договариваться с администрацией галереи, да и цена будет намного выше.       — Нет, это не то, — отсекает парень, отворачиваясь от выдуманной безымянным художником красоты. — Позволите пройтись?       — Да-да, если возникнут вопросы, то Вы всегда можете задать их мне.       Юнги кивает и, пока мужчина не продолжил свой монолог, стремится к следующему холсту. Кажется, тематикой конкурса был пейзаж, иначе огромное количество разнообразной древесины, прекрасных цветов и полноводных рек не объяснишь. Каждая работа наполнена каким-то собственным видением мастера, отличается техникой мазка, набора красок, резкостью контрастов и крупностью подписи в уголке. Например, картина справа рассказывает наблюдателю о приближающейся грозе, тишине густых лесов и темноте замшелого пространства, а справа перед Юнги предстаёт обыкновенное море, наполненное крупными ветками и водорослями после недавнего шторма. Но все эти метаморфозы природы выглядят слишком наигранно, словно создатель не думал о своём детище, как о таковом, а старательно вырисовывал линии только ради победы. И Юнги не думает, что Чимин смог бы поступить так же. Он нёс эту картину как самое ценное в своей жизни, а после отчаянно старался не заплакать и совсем не из-за того, что она проиграла, а из-за того, что её не оценили, не дали шанс проявить себя.       Пока директор внимательно следит за своим гостем, высчитывая в голове примерную стоимость одной картины, парень доходит до конца залы. Проблема поисков работы Чимина состояла в том, что его подпись Юнги неизвестна, а таблички с именем и фамилией художника, видимо, успели убрать. Половина картин уже покоится в бумаге, и, может быть, именно одна из них принадлежит мальчишке. Тогда всё станет намного сложнее, и, в конце концов, Юнги придётся придумать очередную ложь, чтобы назвать инициалы необходимого художника, а это уже дополнительная морока. Но ведь он уже говорил о том, что Чимин — это его главная головная боль?       — Ну как? — раздаётся надоедливый голос Господина Хана практически у самого уха Юнги. — Вам что-нибудь успело приглянуться?       — Нет, — как можно более мягко отвечает парень, усиленно скрывая раздражение. — Пока нет, но, может быть, Вы покажете мне уже убранные картины… — последние слова Юнги произносит медленно и тягуче, потому что его взгляд цепляется за полотно из последней линии.       Оно словно спрятано от посторонних глаз, считается здешним изгоем и сторонится людей, пока те бездушно осуждают его. Директор что-то начинает говорить, ему явно не хочется распаковывать уже убранные полотна, но Юнги мужчину не слушает — он срывается с места, словно боится, что кроваво-красное солнце скроется за горизонтом и похоронит себя в мрачных водах знакомой реки. Конечно же, это работа Чимина. Этот мост, эти разваливающиеся перила, хранящие в себе воспоминания грустных расставаний и счастливых встреч, эти круги на воде, что посылает лёгкий ветер, и эти тёмные лучи, больше напоминающие чьи-то тени. Юнги пожирающе оглядывает льняную поверхность, изучает каждый её сантиметр, впитывает омертвлённую атмосферу заката и слышит, как зловеще хихикают его демоны от увиденных в воде очертаний мертвецов.       — Какая ужасная картина, — срывается у парня с языка, а бродивший рядом директор, спотыкаясь, бежит к потенциальному покупателю.       — Ах, это, — разочарованно комментирует он, с нескрываемым отвращением поглядывая на омерзительные волны крови. — Это работа одного из самых талантливых студентов нашего университета. Чимин всегда отличался невообразимой тягой к живописи, а потому на «отлично» справлялся с любым заданием. Но в этот раз, кажется, он не до конца понял суть заданной темы. Пройдёмте, Господин Кичжун, я покажу Вам ещё парочку запоминающихся работ.       — Нет, не стоит. Я возьму её.       Директор переводит удивлённый взгляд с Юнги на картину, критично всматриваясь в идеальные алые штрихи. Да, он не может поспорить насчёт исполнения, ведь то мастерски отточено на уроках и усвоено трудолюбивым студентом, но сама композиция — она способна нагнать толпу неприятных мурашек. Работа Чимина стала бы последней на очереди в гостиную любого из судейского коллектива, не считая иностранного гостя, потому что вызывала внутри исключительно отрицательные эмоции, что чёрным сгустком просились наружу. Но отчего-то инвестору приглянулась именно она, и это заставляет мужчину сглотнуть вязкую слюну и строжайше запретить самому себе думать о сущности незнакомца.       — Возьмёте? — переспрашивает Господин Хан, греша на собственный плохой слух. Но Юнги без раздумий кивает и уже тянется к кошельку.       — Сколько? — Мин отсчитывает зелень купюр, стараясь не скорчить лицо от замешкавшегося директора, что растерял всю свою напыщенность из-за увиденных денег. — Думаю, этого сполна хватит, — жнец протягивает немаленькую сумму, замечая в чужих глазах всплески жадности.       — Да-да, этого должно хватить, — гадко скрипит голос мужчины, а измученные старостью руки уже тянутся к сокровенным купюрам. Замечая эту нескрываемую алчность, Юнги становится мерзко, и он, не касаясь чужой кожи, отдаёт деньги, на которых стоят клеймом капли людской крови. Только директора это не волнует, и он практически танцует от чувственной тяжести цифр, что теперь принадлежат ему.       Когда Господин Хан зовёт одного из работников в залу и требует немедленно завернуть изображённый ужас в бумагу, Юнги отводит его в сторону и наконец-то даёт волю рвущемуся изнутри холоду.       — Вы же понимаете, что всё это нелегально? — спрашивает Мин, с наслаждением наблюдая, как испуг поселяется на лице декана. — Вы продаёте незнакомцу чужую работу, даже не предупредив об этом самого художника.       — Но я не думаю, что он будет против.       — Это Вы так думаете, — грубо отвечает Юнги и, пока картину Чимина выносят из помещения, позволяет себе большее, — половина суммы должна уйти к художнику, и, если этого не произойдёт, Вам придётся понести ответственность за совершённое и чуть раньше уйти с поста директора, например. Господин Хан, с Вашим здоровьем пока всё хорошо?       Мужчина неуверенно кивает и пятится, страшась находиться около инвестора. Неожиданно он ощущает блуждающий внизу живота животный страх, что воем раздаётся над чащей леса или плещется в кровавых волнах реки. Ему становится не по себе от человека напротив, и он сжимает кулаки до побеления костяшек, лишь бы никто не заметил, как сильно трясутся его руки. Юнги же вдыхает глубже воздух, пропитанный тревогой, и, дождавшись, пока та пробежит по его венам, прощается с оцепеневшим директором и, забрав купленную картину, покидает обитель купленного искусства.

***

      Чонгук перестал удивляться странному поведению Юнги ещё с самого начала их совместной работы. Парень заметно отличался от основной прослойки населения, выделяясь строжайшим запретом на выражение любых эмоций и чувств. Он считал это основным отличительным качеством работы профессионального убийцы и с нескрываемой гордостью отрубал голову очередному недоброжелателю Намджуна. Похвалы за содеянное ему никогда не поступало, зато счёт в банке пополнялся кругленькой суммой, и Юнги, вроде бы, этого хватало. Парня словно само мироздание наградило непомерной жестокостью, а после выделило отдельный костяной трон на постаменте из остатков человеческой плоти, позволило чудовищу обрести облик людской.       Но сейчас, когда жнец критично выбирает место на стене для приобретённой картины, Чонгук начинает сомневаться в его исключительной мерзлоте сердца. Он даже успевает отписать о странном поведении старшего Тэхёну, который так же не поверил в происходящее, но в случае чего просил проследить, чтобы подаренные им полотна с отточенным направлением кубизма на них остались в пределах квартиры. Только зря Ким волновался, потому что его «мазня», как выразился когда-то Юнги, висела на дальней стене гостиной, а для новой картины хозяин отвёл отдельное место в спальне — самое заметное и с отличным обзором.       Мрачный пейзаж был помещён на противоположную от кровати стену так, чтобы, лёжа, взгляд утыкался прямо в мутную воду. Чонгуку не особо нравилась эта идея, ведь, глядя на такое, навряд ли можно заснуть, да и мысли в голову лезут не самые радостные. Такой неподдельный кошмар нужно ещё уметь изобразить, пропитать его отголосками мёртвых, коих когда-то неизвестный художник видел на залитой кровью земле. Хоть Чонгук бывалый охотник за жизнями и теперь его редко можно напугать истерзанными телами, но обыкновенные очертания вод, чем-то напоминающие недавние трупы, которые он сам же приказал сжечь в кислоте, заставляют почувствовать густую ртуть в горле, что усиленно душит. Погибающее солнце как будто осуждает парня за такую дрянную жизнь и калечит своими раскалёнными лучами через льняную ткань, доходит до хребта, делая в нём крупные дыры.       Чонгук вздрагивает, когда понимает, что смотрел на картину в течение нескольких минут не моргая и, кажется, не дыша. У него вдруг неожиданно заболела память, что хранит в себе сотню ужасов, которые успел совершить парень, и сейчас с наслаждением являет их ему. Не в силах больше находиться во владениях, что в одночасье стали принадлежать омертвлённой реке, Гук молча выходит из комнаты, оставляя Юнги одного. Он подумывает заварить для старшего чай с мелиссой, а потом всё-таки попросить перезвонить Намджуну, потому что тот игнорируется уже вторые сутки, а это ни к чему хорошему никогда не приводило. Но для начала ему самому необходимо успокоиться, сбросить неожиданно тяжелый груз прошлого и позволить ледяной воде душа смыть всю тину грязной реки, в которую успел окунуться Чонгук.       Когда дверь в комнату негромко хлопает, Юнги позволяет пульсу вновь начать противно отдаваться болью в висках. Он сидит на неприятно холодящем атласе кровати, но ощущает под ногами твёрдый дощатый мостик, протянувшийся через знакомую реку. Та ещё никогда не видела таких дешёвых закатов, что больше напоминают выдумку умалишённого. Природа не может создать алые круги воды и холодные отсветы, а один просветлённый художник смог — он отразил увиденные кошмары через плотные краски, выслезил их бессонными ночами.       Юнги не может поверить в то, что парень с сумасшедшим сиянием в волосах способен на сотворение темноты, бесконтактному проникновению под шкуру жнеца, где такие рассветы и закаты он всю жизнь проводил в одиночестве. Юнги никогда бы не подумал, что Чимин смотрит на мир через разбитые розовые очки, которые стеклами изранили его карамельную радужку. От осознания этого внутри парня все предохранители взрываются, а рука так сильно стискивает дерево кровати, что костяшки на пальцах белеют. Жнец злится, он травит своих демонов этой злостью к самому себе и клянётся, что больше никогда не позволит плачущему золотом художнику лицезреть Смерть, проводить с ней беседы и договариваться о следующем свидании.       Юнги обещает сам себе, что это была первая и последняя картина Чимина, что с надрывом заставляет глотать спирт, съезжать по стенке и скручиваться, словно выжимают бельё.

***

      — Скажи мне честно, ты умеешь пользоваться телефоном? — Намджун чёрной тенью нависает над Юнги, что задумчиво пьёт предложенный алкоголь, и молчит. — Давай без преувеличений, ты оглох или, может быть, решил, что можно так просто забыть про основную работу и отправиться хуй пойми куда? Чем ты, блять, был занят?       — Делами, — огрызается парень, брякая стаканом об дубовую поверхность стола, — я был занят своими делами.       Глава одаривает подчинённого холодным взглядом и сам допивает оставшийся на дне чужого стакана коньяк. У него внутри кровь бушует, наливая лицо краской, а и без того тёмный зрачок — бесформенной мглой. Намджун отобрал в свой клан лучших, научил их склонять головы лишь от одного возникшего образа господина — вовсе не иметь права взглянуть на него. Парень считает себя покровителем и нисколько не страшится небесной кары за свои деяния, а дорога в Ад его вовсе не пугает, ведь Ким её с юности всю изъездил. И всё было бы хорошо, если не один демон, который вроде бы и принадлежит Намджуну, но в то же время прислушивается только к собственным мыслям.       Юнги не был приучен к поклонам — он привык держать голову прямо, так, чтобы без препятствий заглянуть в чужой омут глаз. Он не показывает своей верности, а больше доказывает её существование, показательно гремя расстёгнутыми кандалами. Намджун давно понял, что жнец к притону привязан лишь из-за собственной никчёмности, ненужности миру и его обитателям, которые отказались принимать отличного от общей массы мальчишку. Здесь же, в окружении бархатных стен, Юнги выработал навык изворотливости, что помогает ему исправно выполнять приказы Намджуна, но продолжать быть заложником скрытых в черепной коробке постулатов жизни. Парня невозможно заставить сделать какое-то «низкое» дело — он ведь ровняет себя на Сатану, а потому бесстрашно игнорирует звонки главы. Тот бы давно избавился от гнусного убийцы, да только никто в бою с Юнги сравниться не сможет и так искусно человека до пика отчаяния не доведёт. Поэтому Намджун каждый раз терпеливо ждёт ответа на свой звонок, и поэтому он каждый раз забывает о том, что в динамике звучал лишь металлический женский голос.       — У тебя не может быть своих дел, — отчеканивает Ким, желая от злости распороть собеседника словно сеть, нить за нитью. — Ты знаешь, в какой сейчас ситуации находится клан, и всё равно позволяешь себе самовольничать. Хочешь, чтобы мы вновь оказались на обочинах, около спитых наркоманов?       Юнги усмехается с громкого «мы», которого никогда не существовало. Он всего лишь когда-то встретился с Намджуном и помог ему стать королём гнилых земель, где человеческая жизнь дешевле рюмки придорожного джина, а дурь — бесценный изумрудный порошок. Но никаких «мы» не было. Юнги так и продолжил раздирать тёплую плоть когтями, в то время как Намджун занял место на троне, отказываясь более пачкать свои ладони в грязи. Жнец не рвался к этой проклятой власти, он и так уже подчинил себе всех мертвецов этого мира. Только привыкнуть к собственной принадлежности безжалостному правителю так и не смог.       — Мне всё равно недолго осталось, сам знаешь, — пожимает плечами Юнги, припоминая старому другу о своём якобы разлагающемся теле. — Мой соулмейт мёртв, а значит скоро и я отправлюсь за ним.       — Ждёшь извинений?       — Я лишь жду, когда прозвучит причина твоих пятнадцати или, может быть, восемнадцати звонков?       Намджун сдерживает новый приступ гнева от услышанной издёвки и, отказываясь встречаться с насмешкой на чужих губах, возвращается к заваленному документами шкафу. Ему было сложно решиться на столь серьёзный манёвр, после которого основная сила клана медленно начнёт сгорать. Юнги был самой острой гильотиной Намджуна, мечом отмщения, что болезненно тяжелил руку. Его исчезновение принесёт клану огромные убытки, а замену любовнику Смерти уже не найти. Даже Джин, что порой источает эту ауру опустошения, тёплым пеплом садится на землю, не способен перенять отработанные временем чувства жнеца к его костлявой подруге.       Да, без Юнги будет по-жуткому тяжело, и, возможно, теперь Намджун потеряет часть своих людей, а вместе с ними очередную каплю авторитета. Он даже предположить не может, кому перейдут обляпанные кровью ступени около его золочёного трона. Но Киму ясно лишь одно — Юнги изжил себя как жнец с окончанием отсчёта на запястье. В момент «зануления» внутри каждого человека рвутся струны души, и они ждут, пока соулмейт заменит их, искореняя осколки печали, что когда-то вонзились в каждого из нас. У Юнги теперь нет спасителя — он его самолично погубил, очернил последний, затерявшийся проблеск счастья.       Только вот Намджун о чужой улыбке никогда не думал. Ему бы продолжать жить среди мрамора, а ходить по полу, обсыпанному банкнотами — в этом заключено главное насыщение главы. Юнги же в любом случае пришлось бы умереть: никто и никогда не оставит в живых бывшего наёмника и его пассию. Просто теперь парень покинет мир раньше положенного срока.       Намджун не видит своей вины в том, что жизнь дала Юнги такой маленький срок одиночного времени.       Глава достаёт из шкафа новую, практически пустую папку и бросает её на стол. Юнги ждёт, когда тот сядет напротив него и только тогда позволяет себе открыть первую страницу документации. Внутри вместо ожидаемого текста находится несколько фотографий, пейзажи которых обоим хорошо известны. Объектив камеры успел размазано запечатлеть несколько незнакомых иномарок и поставщика, что протягивает через приоткрытое окно плотно запакованный пакет. Парня Мин узнаёт сразу. Он частенько бегает от одного клуба в другой, пытаясь продать как можно больше дури и собрать лучшую выручку. Чонгук называет его своим основным соперником и, как самый главный антифанат проигрышей, готов сделать всё, что угодно, — лишь бы сорвать куш.       — Два дня назад наш человек продал часть товара какой-то неизвестной банде из клуба, — Намджун перелистывает страницу, где можно чётко разглядеть лицо водителя, а Юнги только и может думать о том, что Гук расстроится из-за такого глупого поражения. — До этого они же были замечены в другом нашем баре, где также пытались выкупить крупную партию кокаина.       — И в чём проблема?       — А в том, что сделали они это в один и тот же день, — глава откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди. — Не часто посетители приобретают такие дозы, но я не думаю, что они занимаются перепродажей — слишком невыгодно.       — Тогда?       — Тогда тебе придётся выяснить, в чём дело, — заключает Намджун, захлопывая папку. — Возможно, если бы раньше ты соизволил ответить на мои звонки, то было бы больше толку, но уже поздновато об этом говорить, — давится ядом парень, натягивая такую же отравленную улыбку.       Юнги уже не спорит и не спрашивает, почему именно он должен заниматься такой ерундой, когда в городе даже листва шепчется о шатком состоянии клана Ким. Кажется, Намджун решил показывать обманчивую беспечность. Якобы он не сгрызает губы в кровь из-за очередной отвратительной новости и не раздирает подчинённых на куски мяса. Жнецу же не привыкать ему подыгрывать. Поэтому Юнги берёт папку и, слегка поклонившись, спешит вернуться в машину, где Чонгук наверняка со скуки уже полностью разрядил телефон.       — И да, — Юнги тормозит перед тем, как закрыть дверь, — передай Джину, что фотограф из него отстойный.

***

      Сегодня бархатные стены выглядят как никогда отвратительно, а невидимые отпечатки на них мозолят глаза. Юнги ютился среди них на протяжении многих лет, но только сейчас смог услышать стоны боли дорогой ткани, что иногда перебивают крики людей, спрятанных в коробках похоти. Это здание впитало в себя нескончаемый поток ужасных видений, происшествий, от которых волосы на затылке встают дыбом, а лампочка трескается из-за громкого нечеловеческого вопля. Возможно, ещё с самого начала — когда Юнги переступил порог борделя — крылья бабочки выглядели столь безобразно, но он этого не замечал, ведясь на собственные взрывы внутренних вулканов. Если человек ослеплён блеском глаз демонов, то готов решиться на низкие поступки и даже не заметить, как стал одним из тех ночных кошмаров.       Но теперь, когда мощное противоядие отравило органы жнеца, он всё чаще возвращается назад, к небольшому домику у моря, к крови, чьи капли обрамляли подол белоснежного платья и рисовали страшные узоры на полу. Юнги эту же картину перевёз сюда, только больше опорочил и спустя годы понял, насколько та ужасна. Кажется, ему дозволено рисовать на дождливых землях исключительно мёртвыми телами, и от этого становится паршиво, неприятно будто на хребте к утёсу горы подвешен.       Юнги всегда жил настоящим — нескончаемыми битвами, хрустящими в них костями и короткими паузами, когда можно было зайти в ближайшее кафе и плотно пообедать, выслушать монолог восторженного очередной игрой Чонгука и вновь отправиться на поле боя. Сейчас настоящее видится совсем иначе: это чужие вишнёвые облака изо рта, оставленный на кухне чай от Гука, рухнувшие мечети стойких чувств к одному талантливому художнику, скрипы подошв на скользкой крови, зажатые во влажной ладони яркие улыбки и красная вывеска борделя, что неприятно слепит зрачок. Чимин корнями сакуры врастает в тело Юнги и совсем скоро должен осыпать его розоватыми цветами. Это словно в брошенной деревушке вновь поселились дети, которые своим смехом пробуждают заснувшие луга, высушенные реки и развалившиеся дома. Это как прогулка по райскому саду — специально для тех, кто будет гореть в Аду.       Юнги всегда жил настоящим, но теперь он не видит будущего — оно во снах поведано Чимину.       Парень притормаживает напротив выученной наизусть со всеми её трещинками двери и глубоко вдыхает масла Франции. Он не говорил с Тэхёном почти неделю и правда жалеет об этом. Страшно стучать в древесину номер двести тридцать пять, но не услышать знакомого баритона или заезженной чартами музыки. Мальчик-билеты-в-последний-ряд, мальчик-что-за-роскошный-вид, может быть, валяется на полу разбитой вазой и льёт на щёки солёные моря, а Юнги больше права не имеет его согреть — у него и так того самого ожогового солнца осталось ужасно мало, и уготовано оно другому ангелу.       Раньше их отношения состояли из редких разговоров, губ на уставших телах и притворных слов преданности, любви в каком-то смысле. Тэхён видел в Юнги мнимое спасение — Юнги видел в Тэхёне себя. Они оба загнаны в клетку и не стараются выбраться из неё, лишь молча просят, одними усопшими взглядами намекают о необходимой помощи. И Мин хочет вернуть себе эту потерянную француженку, говорить с ней, как всегда, непринуждённо, впитывать чужой и отдавать свой яд, потому что он скучает и врать более об этом не хочет.       За дверью слышатся шаги, и спустя секунды она открывается, являя затемнённым коридорам бывалого гостя. Юнги хмурится, быстро моргает, грешит на выпитый алкоголь, но статная фигура так и не исчезает, а контуры татуировок становятся только чётче.       — Хосок?       Да, это определённо был Чон Хосок.