Акрасия

      — Хосок? — спрашивает Юнги, не веря во внезапную встречу с чернильным Анубисом, оскалившим свою пасть. — Ты что тут, чёрт возьми, делаешь? — он пытается заглянуть за чужую спину, лицезреть выточенный силуэт и обворожительную улыбку, которая мелькала на губах Тэхёна при каждой их встрече, но Чон сужает проход, а потом вовсе тихо закрывает дверь.       — Не кричи, Тэхён только что заснул, — шепчет Хосок и, кажется, не замечает отголосков стонов повсюду, что способны помешать намного сильнее, чем потрясённый Юнги. Он даже не знает, необходимо ли ему сейчас достать кольт, направляя дуло в скрытый под чёлкой лоб или же стоит расправить надбровную складку и заставить известного мастера говорить.       — Только попробуй списать это на недоразумение — я тебе руки сломаю.       Хосок на секунду застывает, глупо хлопая ресницами, а потом поражает бархат улыбкой с ямочками. Выглядит это так добродушно, словно до этого Юнги ему сходить на прогулку предложил, а не лишить конечностей. Хотя другой реакции от известного в узких кругах любителя марок можно было бы и не ждать.       — Может быть, кофе? — предлагает Хосок, бесстрашно направляясь к массивной лестнице.       — Чай, — огрызается жнец, но всё-таки идёт за парнем, напоследок бросив встревоженный взгляд в сторону двести тридцать пятой комнаты.       Кафе они выбирают самое непримечательное, находящееся далеко за пределами района основного «ядра» Кореи. Чонгука было решено сразу же отпустить домой, пока он не успел поинтересоваться, почему Хосок находится в притоне — у Юнги на это свои причины имеются. Мастер, как и хотел, заказывает американо, вежливо прося официантку добавить льда, а Мин бросает безразличное «зелёный чай» и вновь пускает в парня пулю недоверия холодным взглядом.       Жнец давно создал для себя круг, вернее, треугольник людей, чья жизнь его более или менее волнует. Место победителя в нём занял Чонгук — «ребёнок», который до сих пор барахтается в грязном океане проблем и путается в склизких водорослях прошлого. Его Юнги из бара пьяным вытащить готов и простить угнанный Феррари, и улыбнуться на вырванную из контекста кино шутку. Их все официально называют «напарники», опасаясь лишний раз нарваться на мерзкого наёмника и его такого же отвратительного сообщника. Чонгук предпочитает думать о связи с Юнги, как о чём-то большем — семейном, когда можно прийти поздно ночью в комнату к парню и, разбудив, попросить поговорить за кружкой горячего чая. Сам Мин, хотя скрывает это, но соглашается с младшим и той дождливой ночью обязательно выпивает кипяток до чаинок на дне. Следующим из треугольника Юнги нехотя называет Намджуна. Он глава — рука с перстнем, что указывает направления новых завоеваний; он коллекционер испорченных душ, которые обязательно пригодятся в бою. Намджун — давний товарищ, что растерял этот титул после вручения короны всевластия. А заключительной, третьей прямой фигуры является Тэхён — угасающее созвездие Андромеды, чью спиральную галактику Юнги как мог, но искренне пытался защитить. И даже сейчас, когда этот важный треугольник перемазывают масляные краски, разрывают сумасшедшим ураганом вишнёвого дыма и ванильного шампуня, парень пристально следит за его тремя составляющими точками.       К Тэхёну никогда не пускали посторонних. Этот изумруд Намджун берёг только для себя и только себе позволял соскабливать его драгоценную пыль. Мальчик из двести тридцать пятой комнаты словно был рождён для её неона, её дневного сумрака и её удушающего одиночества. Хосок же, который к притону не имеет никакого отношения, не мог так просто проникнуть в обитель атласа и дороговизны вещей. Он не достиг достаточного уровня испорченности, чтобы без тошноты и брезгливости пересекать порог этого магазинчика несчастий.       — Как твоя татуировка? — нарушает тишину Чон, пряча взгляд в чашке с кофе. Он знаком со жнецом, но недостаточно близко, хотя такая возможность предоставлялась парню десяток раз. Однажды Хосок даже набивал ему тату. Это событие неплохо так врезалось в его память, потому что Мин за весь процесс нанесения ни разу не дёрнулся от болезненного прикосновения иглой. — Цвет всё ещё достаточно насыщенный?       — Ты, блять, издеваешься? — рявкает Юнги, и это получается у него настолько громко, что девушки, сидящие за соседним столиком, испуганно вздрагивают. — Это не дружеские посиделки в кафе. Давай, рассказывай, что ты делал у Тэхёна.       — Ну, говорил? — неуверенно отвечает мастер. — Да, мы много говорили. Знаешь Клода Моне? Я не мог поверить в это, но, оказывается, у Тэхёна висит оригинал его картины. «Пруд с водяными лилиями» — это же одна из самых дорогих его работ, которая только находилась на аукционах. Просто потрясающе переданы тона, непостижимая техника мазка кистью, и…       — Руки, — Юнги кивает в сторону длинных пальцев, носящих безграмные татуированные кольца. — Я тебе их сейчас вырву.       Хосок делает ещё один большой глоток кофе и ставит чашку на стол, накрывая её бока холодными ладонями. Он чувствует себя провинившимся мальчишкой, которого вот-вот должны избить за школой и забрать карманные деньги. Хотя это он ещё преуменьшает — Юнги, который, кажется, провёл с Тэхёном каждый год его бесформенной, пустой жизни, застрелит Хосока, как только тот озвучит правду. Жнец видел страдания парня, чувствовал его слёзы на вороте рубашки, когда всего этого могло бы вовсе и не быть, если бы Чон вовремя спрятал свою обнажённую жажду свободы.       — Я его соулмейт, — отвечает Хосок, чувствуя во рту упрямый привкус свинца — прикусил губу.       Юнги словно пересекает полосу отчуждения и теперь не слышит людского гама вокруг. Всё было так по-глупому просто; все они были так ужасно близко. Это словно стороны кубика Рубика, которые спустя сотню поворотов наконец-то складывают из мелких плиток красный цвет. Но сколько же для этого потребовалось времени, сколько раз Юнги соскребал Тэхёна с пола ванной, сколько раз он прогонял Смерть, приютившуюся под светом фонариков, и сколько раз жнец зажигал эту намокшую под многовековым дождём спичку — не сосчитать. И вот он — Чон Хосок — предназначенный Тэ, который наплевал на искрящегося пустотой беглеца из Франции, выкурил через косяк каждую его улыбку и после сплюнул на асфальт.       Руки Юнги сжимаются в кулаки, а воздух в кафе тяжелеет, обрушиваясь на спину мастера железной глыбой. В глазах наёмника зола остывшая, а на языке одни проклятия воют. Он ненавидит этого погрязшего в пустынях дури мастера, неспособного избавиться от ночных прогулок по чужим кроватям. Но в тоже время Юнги благодарен Хосоку, потому что теперь он рядом с Тэхёном, хоть и опоздал на пару лет. А ещё Мин различает в парне крошечные сгустки ртути — у него такие же в крови текут. Поэтому он позволяет ладоням принять прежнюю форму и ухватиться за ручку чашки.       Жнец права не имеет судить Хосока, потому что так же поступил со своим соулмейтом — обезглавил, а теперь наскоро пытается залатать широкую рану у основания шеи художника.       — Что, даже не ударишь?       — Нет, — как можно более спокойно отвечает Юнги, хотя у самого песок ненависти на зубах неприятно скрипит. — Я рад за Тэхёна, и если ты действительно способен сделать его счастливым, то всё в порядке. Он не часто спит, знаешь ли.       — Неудивительно — в таком месте сложно заснуть, — Хосок ставит ударение на обозначающем притон слове (вслух даже не называет, отвратительно же), хмуря при этом брови. Конечно, его не устраивает «дом» Тэхёна, но и вытащить парня оттуда пока не представляется возможным. Плановые схемы крутятся в голове мастера, составляя карты, что ведут его к личному сокровищу, а дорогу назад намеренно забывают показать. Это тяжело, но Хосок борется, воюет с мыслями о том, что они обречены, и с наступающим рассветом решает совершить ещё миллион попыток для спасения Тэхёна.       — Кстати, — Юнги решает сразу развеять все накопившиеся вопросы. — Как ты вообще проходишь к нему? В смысле, это не так-то просто для человека, не относящегося к району Намджуна.       — Ну, почему же «не относящегося»? Вся поверхность его тела заполнена моей краской.       — Очередное тату?       — Да, очередное тату, набросок которого Намджун тщательно исправляет уже около недели.       — А что охрана?       — Всегда пропускает, — пожимает плечами Хосок и, завидя разочарованное лицо Юнги, тихо усмехается.       — Идиоты.       В любой другой ситуации Юнги обязательно бы распустил всех собранных у входа амбалов, а после отправил в подчинение Чонгуку, где основной задачей является соскребание чужих мозгов с пола. Но сейчас он лишь грузно вздыхает и делает ещё один глоток чая, проглатывая вместе с ним своё недовольство. В конце концов, счастье Тэхёна намного важнее сохранения ценностей притона.       Неожиданно Хосок громко прочищает горло и заметно выпрямляется, словно готовится к выступлению за трибуной. Его зрачки неуверенно бегают от салфетницы к лежащему на столе телефону, а сердце слегка ускоряет ритм. Всё-таки говорить с Юнги оказалось намного сложнее, чем это себе представлялось.       — А что у вас с Чимином? — наконец-то озвучивает вопрос Хосок, упираясь взглядом в удивлённого собеседника. Конечно, такой скачок в беседе никто не мог предположить, но парню просто необходимо это знать, ведь он переживает за мальчишку.       — А что у нас с Чимином? — игриво переспрашивает Юнги, впервые за сегодня улыбаясь. Только выглядит это ни разу не приветливо, а, наоборот, озлобленно и даже пугающе.       — Почему-то я уверен, что ты знаешь о его проигрыше в выставке, — аккуратно начинает Хосок, боясь наступить в капкан наёмника, — но Чимин улыбался вчера? Да, он был чертовски счастлив.       Жнец хочет что-то съязвить, выкинуть ненависть демонов наружу, но замолкает, как только приятное тепло проходится по лёгким. Необычное удовлетворение посещает парня от одной только мысли об улыбке Чимина. Она же такая живая, ярким солнцем воспитанная, а оттого самая болезненная. Рядом с Юнги ей не удавалось блеснуть, ведь тот, как правило, лишь очернял всё вокруг, привнося в мир художника мёртвые оттенки. И, конечно же, он не ожидал, что вчерашний короткий разговор был способен скрасить горечь слюны парня.       Поддержкой или сочувствием Юнги не отличался, зато радовал окружение надменностью поступков. Ему не нужно показывать болевые точки, а уж тем более их прятать, — у жнеца с рождения способность к разрушению прекрасного развита. Будь то небывалой красоты цветок среди одичалых мест или дружная семья, которая по вечерам собирается за круглым столом и шумно обсуждает прошедший день — он всё уничтожит, втопчет стебли и черепа в чернозём.       И только Чимин стойко выдерживает всю соль сущности Юнги. Он знает, что зажат в чужой горсти кошмаров, вместо мишени пули излюбленного кольта принимает. А потом улыбается. Забивает досками старые пробоины в собственном домике и настраивается на что-то новое — вон тот необычно красный свет из окна. Юнги до сих пор не понимает, почему художник так просто говорит с ним, внемлет каждому слову и смотрит в глаза без животного страха.       Да, он не понимает и не думает, что когда-нибудь сможет это сделать. Но зато Юнги знает об объявившей пропаже — улыбке ангела — которую он сам помог вернуть. Это причиняет парню радость, что режет его внутренних змей похуже острых катан. Такое двоякое чувство: словно умирающий от рака лёгких наконец-то смог выкурить свою последнюю сигарету — знаешь, что дальше обрыв, но всё равно прыгаешь.       — Вы виделись? — не унимается Хосок, сбрасывая появившееся бесстрашие на кофеин.       — Может быть, — неоднозначно отвечает Мин, наводя в сознании мастера ещё больше туч. Он не то, чтобы большой фанат бесед и вообще вечерних чаепитий с еле знакомыми людьми, но Хосок неожиданно растёт в ранге и становится где-то позади третей точки треугольника. Говорить с ним всё так же не хочется, но является необходимым, потому что этот неугомонный парень — связующее звено Юнги и Чимина, а также главная надежда потерявшегося в бездонном шкафу дорогих вещей мальчика. Правда, всё это способно принести огромные проблемы.       — Эй, Хосок, а ты уже успел что-нибудь рассказать Тэхёну про Чимина?       — Нет, не думаю, — поразмыслив, отвечает парень. — Я как-то упоминал, что работаю не один, но не больше. Почему спрашиваешь?       Юнги задумчиво смотрит на всплывший в чужой чашке лёд и думает, как бы проще мастеру преподнести информацию о том, что его друг немного мёртв, а ещё как без открытия пор своей души объяснить, почему эта «смерть» была необходима. Всё-таки команда его жизни — это Чонгук, а не Чонгук и Хосок, который только и может зарабатывать деньги на чернилах, а потом спускать те в унитаз вместе с завтраком, шестью дорожками дури и литрами джин-тоника. Он всё ещё не тот человек для подземного мира, наглухо обклеенного бархатом, но Чон отдаёт сердце одному из его обитателей, а потому причисляется к тамошним монстрам. Теперь придётся парню крепче держаться за голову, чтобы в процессе погружения на самое дно её не потерять.       — Ты мне не особо нравишься, — признаётся Юнги и пронзает Хосока взглядом, когда тот прерывает его, говоря недовольное «спасибо, аналогично». — Но сейчас, хотим мы этого или нет, нам придётся сотрудничать. Ты прекрасно осведомлён обо мне и моей работе, а ещё ты знаком с Намджуном, что буквально делает тебя зрителем наших с ним дел. Знаешь, как он относится к своему соулмейту?       — Без понятия. Мы никогда об этом не говорили.       — Потому что у Намджуна его нет, — разводит руки Юнги. — Вернее, он его выгнал несколько лет назад, и даже я не видел того человека в лицо. И ты наверняка знаешь моего напарника — Чонгука. Мальчишка такой, ходит в стёртых кроссовках и вечно уткнут в телефон.       — Мальчишка? Он выше тебя.       — Заткнись, — шикает жнец, действительно ненавидя весь этот диалог. — Так вот, у него тоже нет пары так же как и у каждого приближённого к Намджуну. А теперь вспомни обо мне. Хосок, скажи, у меня есть соулмейт? — Юнги наклоняет голову набок, стеклянным взглядом цепляясь за непонимание собеседника.       — Чимин?       — Нет, неверно, — усмехается парень. — Я убил своего соулмейта неделю назад в одном из клубов Сеула: засунул дуло пистолета ему в рот и нажал на курок, а потом сообщил об этом Намджуну. Знаешь, тот был ужасно рад, ведь так главе клана Ким не нужно делать всю грязную работу самому. Что скажешь? У меня всё ещё есть соулмейт?       Хосока прошибает ледяной пот, а тепло кофе не помогает спастись от онемения кончиков пальцев. Юнги в каждое своё слово вкладывает намного больше смысла, чем это можно себе представить. Он не просто в очередном убийстве признаётся, — жнец диктует Хосоку правила игры и, в конце концов, предлагает в неё вступить. Кнопки «назад» уже никогда не появится, а впереди одни пустыни да барханы скелетов, на чьих лицах застыла коварная улыбка. Но от тех можно спрятаться под темнотой век, а среди песков встретить оазис, хоть тот и будет страшным миражом. Плевать, если это поможет сохранить одну крохотную жизнь, что ещё не была осквернена ни духотой клубов, ни темнотой «меченых» переулков, где у каждого под воротником пальто не то шприц, не то пачка наворованной зелени.       — Нет, — уверенно произносит Хосок, смотря жнецу прямо в его затуманенные глаза, — твой предназначенный мёртв.       В кафе до сих пор шумно. Официанты устало семенят между столиками, быстро принимая заказы посетителей. И никому даже в голову не приходит, что прямо сейчас, здесь, среди наземных обитателей, Сатана заключил ещё один посмертный контракт, нарушение которого грозит лишением жизни.

***

11:50 [Чимин]: Юнги, это ты выкупил мою картину?!

***

      Сегодня Чимин был в прекрасном настроении, и даже ужасно скучная первая пара по культурологии не смогла его испортить. А ещё, что немаловажно, парень хорошо спал этой ночью. Никаких кошмаров, надгробий со знакомыми инициалами и кровавых междуречий впервые за долгие две недели. Из-за этого Пак ощущал небывалый прилив сил, энергии, что желала вылиться пёстрыми красками на холст. То была эйфория — блестящий ком счастья, нетонущий в придорожных грязных лужах. Она кончиками солнечных бликов касалась губ художника, рисовала на них улыбку. И прогазованный воздух города казался Чимину схож с лесной свежестью, а ранее противный панкейк из столовой шёл в сравнение с изысканной ресторанной кухней.       Мир вновь приобрёл оттенок, словно кто-то купил новую палитру и, не жалея гуаши, перемазал кистью недавние блёклые мысли Чимина, его душеразъедающее отчаяние. Этим неумелым художником был Юнги. Он ещё не знает, как правильно наносить краску, какие цвета гармонируют друг с другом и что масляные краски необходимо разводить, но парень одним своим присутствием — малейшим вниманием — помог Чимину вытащить всю горячую смолу из сердца. Та обжигала, застывала в глубоких ранах чернотой и травила уверенность. Юнги же, сам того не осознавая, избавил парня от этих мучений и полностью искоренил из его мыслей чужой шёпот, ежесекундно напоминающий о проигрыше.       Чимин переварил прошедший конкурс, принял своё поражение и выжег в памяти тот день, как воспоминание о настоящем разговоре с Юнги. Он не был долгим и уж тем более не блистал интересными темами. Да и вообще весь диалог получился колким, а со стороны, скорее всего, неуклюжим и неловким. Но обоим этого сполна хватило. Хватило, чтобы после расставания замечать в толпе знакомый броский профиль или чувствовать спиной холод тысяч мёртвых душ, что жнец вместо украшений с собой носит; хватило, чтобы пальто пропахло ванилью, а оголённые участки кожи покрылись невидимой краской.       Уродливая картинка словно начала формироваться в нечто большее — полноценную работу, полотно, таящее в себе симфонию невиданных ранее чувств. Чимин благодарен Юнги за тот никчёмный разговор с таким неудачливым художником, и он мечтает стать ещё более ужасным в своём деле, лишь бы существовала возможность слышать грубый тон голоса чаще.       И, может быть, навсегда?       Пак до сих пор не знает, что заставило парня сесть рядом, заговорить с ненавистным соулмейтом, задержать пулю в кармане — не убить его. Наверно, это погода с её проклятым атмосферным давлением или градус вина, хотя, скорее всего, то было неприятное последствие употребления наркотиков. В любом случае, Юнги точно жалеет об этом. Он выглядел слегка нервозно, местами озлобленно, словно мечтал подняться с лавочки и, оставив Чимина мокнуть под дождём, исчезнуть в ближайшем салоне такси. Но жнец остался. Холодные капли то начинали, то прекращали падать с неба, но чужой зонт над головой художника не закрыл своих крыльев. Повсюду сплошные раздражающие противоречия: зачем находиться рядом с человеком, которого ты так сильно ненавидишь? Чимин ответа пока не нашёл, да и не рвётся особо на поиски — пусть оно останется счастливым моментом, проведённым в окружении яркого одеколона с ароматом цитруса.       — Добрый день, могу ли я забрать свою работу? — парень приходит в залу после всех пар, когда толпа участников выставки уже успела разобрать картины и избавить Чимина от душной очереди. — Пак Чимин, 3 курс обучения…       — Пак Чимин? — взволнованно прерывает его местный смотритель и подозрительно оглядывает помещение. На самом деле, похож мужчина больше на заблудившегося среди кабинетов местного попрошайку. Особенно это выдаёт в нём потрёпанная одежда и совсем неаккуратный внешний вид. Но Пак не раз замечал его, возящегося с вечно теряющимися первокурсниками, поэтому не видел причины для переживаний буквально до этого момента.       — Вот, Вам просили передать, — смотритель быстро хватает Чимина за руку, и, пока тот не успел её выдернуть, суёт в ладонь небольшой запечатанный конверт. — Вашу картину ещё вчера выкупил инвестор.       — Что? — тихо и сухо переспрашивает парень. — Как выкупил? О чём Вы говорите?       — Инвестор, — радостно произносит мужчина, будто бы это он избавился от своей картины и получил за неё немаленькую сумму денег. — Такое случается редко, Чимин. Кажется, ты и впрямь отличный художник.       Чимин сильнее сжимает в руке конверт и ощущает внутри себя тошнотворное волнение, которое червями вгрызается в стенки желудка. Он просто не готов поверить в то, что его мёртвая река, его усопшие берега, его кровавые блики солнца — его воспоминания — безжалостно продали, отдали на растерзание стенам какого-то особняка или богатой квартирки. Да, полюбить эту работу было тяжким трудом, семидневной отработкой без отпусков, потому что она таила в себе скопившуюся печаль, несостоявшиеся чувства, броскую надежду на счастливую жизнь. Но Чимин смог. Он предпочёл принять каждую собственную эмоцию, что впитала в себя водная гладь, дышать этой гнилью водорослей, словно отравленным кислородом. А теперь ему говорят, что реку продали — осушили, закат передарили — потушили, и Пак не знает, как ему вернуть свою безоговорочно самую лучшую картину.       — Я не понимаю, — пальцы мнут конверт, перетирая сквозь него купюры. — Разве такое возможно — продать работу без ведома художника? Вы же понимаете, что я сообщу об этом директору? — голос предательски вздрагивает, и выглядит Чимин наверняка разбито, словно вот-вот взорвётся солёными волнами.       — Директору? — на чужих обветренных губах застывает усмешка. — Именно Господин Ынсоль одобрил эту «сделку», и думаю, что он был бы сильно огорчён Вашим неблагодарным поведением.       В голосе смотрителя скользит нескрываемый намёк, мол, не стоит в это ввязываться — просто забирай положенную часть и проваливай. Чимин в принципе это и делает: он молча покидает залу, пряча потрёпанный конверт на дно рюкзака. Он не может спорить с директором кафедры и уж тем более устраивать скандал. Эта затея ни к чему хорошему не приведёт, разве что к громкому отчислению или куче выдуманных слухов. Пак же цеплялся за возможность учиться в этом университете, работал у Хосока до болей в шее и онемения пальцев, лишь бы накопить необходимую для оплаты обучения сумму, и так просто распрощаться со своей мечтой он не готов. И как бы сильно Чимину не было жаль, как бы сильно он не просил прощения у отвратительного пейзажа, вернуть его уже не видится чем-то реальным.       Да и странно это как-то. Всё-таки картина парня стала чуть ли не худшей на прошедшем конкурсе. Её тона точно не вписывались в заложенные рамки — они их буквально ломали, заставляя на общем фоне прекрасных гор, морей и лесов гореть чёрным пламенем. Второе место ей присвоили лишь из-за восторга иностранного члена жюри, боясь огорчить Господина Кима или оскорбить его вкус. Чимину ещё никогда не была настолько отвратительна эта призовая ступень пьедестала, что дышит в спину победителя. Его картину словно в шутку назвали самой страшной конкуренткой, а после наигранно-приторно отсыпали коробку комплиментов. Лучше бы дальше профессора продолжали косо смотреть на мутную воду и её обитателей, без этого пафосного цинизма.       Но тогда кто? Кто разглядел во мраке прибрежных трав капли чистой жемчужной росы? Кто привык к очертаниям мертвецов настолько, что не находит в проглядывающих сквозь толщу воды утопленниках мерзости? Кто не испугался кровавой палитры цветов, потому что видел её слишком часто? Кто поймал изрезанными впадинами ладоней лучи погибающего солнца? Кто тот незнакомец, что так сильно похож на героев Алехандро Гонсалеса Иньярриту, у которых чья-то скорая смерть во взгляде живёт?       И, возможно, это странно, но первым, о ком подумал Чимин, стал Господин Ким. Он больше всех проявлял внимание к картине и, кажется, был в неё безнадёжно влюблён. Деньги у него точно водились, а директор был бы только рад продать иностранному гостю омрачающее атмосферу полотно. В таком случае, Чимин обязательно оставит груз своей скорби в тех неярких мазках, что теперь украсят гостиную итальянца. Он уверен в том человеке и его неподдельном восхищении, которое пойдёт на пользу пейзажу-изгою.       Чимин правда готов успокоиться, если эта его догадка верна, и он действительно сойдёт с ума, если та вьющаяся в мозгу мысль — полное опровержение первой — имеет смысл. Художник вновь вспоминает дождливый день, его провальную игру и Юнги, который своим коротким вмешательством в одинокую пасмурную прогулку подарил парню звезду надежды. Что, если это он является тем странным незнакомцем, что разглядел во мраке картины нечто большее — сердце её творца? От такой немыслимой догадки у Чимина деревенеет тело, а гангрена лижет ступни, заставляя безвольно сесть на институтский невысокий подоконник.       Ему вдруг так резко и неожиданно хочется написать Юнги. Бросить последнюю попытку на взаимность и, если ту вновь отвергнут, наконец-то принять самое главное поражение в своей чудной жизни. Чимин же в последнее время такой бесстрашный. Так что его останавливает набрать десяток букв на экране телефона? Правильно — ничего. Поэтому слова сами вырисовываются из-под пальцев, формируются в короткое предложение и отправляются по невидимой линии в другой конец города.       И, может быть, прямо сейчас Чимин официально перестаёт быть бесстрашным, ведь ему так не хочется вновь оставаться один на один со своими утерянными воспоминаниями солнечного заката, пускающего тёплые лучи на одного парня, у которого вместо взгляда два автоматных дула.

***

      Юнги бы ни за что на свете не подумал, что Феррари настолько сильно притягивает взгляды. Нет, он, конечно, понимал, как тяжело во времена мафиозных гонок найти себе пристанище, щедрое на деньги, но отчего-то не осознавал, что большая часть населения одну только мысль о связи с убийцами жутко ненавидит. Каждый желает иметь тяжёлый кошелёк в кармане пиджака Armani, но никто не хочет пачкать руки в чужой крови. У Юнги же были и деньги, и пиджаки ручной работы, и слипшиеся от крови ресницы, именно поэтому сейчас он прислоняется к капоту своей иномарки, продолжая ловить завистливый блеск глаз и удивлённые вздохи.       Он здесь незваный гость, по внешнему виду которого сразу можно вынести безжалостный приговор — перед бесчисленным количеством студентов стоит приспешник Ада, не иначе. Юнги стараются обойти стороной, спрятать пренебрежительные взгляды на блестящем капоте машины, потушить фейерверки ненависти к этому убийце на корню, чтобы после не очутиться мёртвыми в пыльном переулке.       Каждый маленький ребёнок на планете осведомлён о неких кастах, которые негласно существуют в обществе и отрывисто его делят. Тут есть бедняки, побирающиеся по улицам; рабочие, что спешат оправдать зарплату, а после забрать дочку из детского сада; бизнесмены, безумно смотрящие на прибыль и просаждающие её на обеспечение любовниц и удовлетворение собственных прихотей; и, наконец-то, — преступная каста, которая заправляет нынешним миром. Таких сложно отличить от обычных богачей, но возможно, если заглянуть в их потухшие зрачки и обнаружить там холодную пустоту.       Юнги свой окружённый льдом материк не скрывает, а потому понимает, отчего идущие домой студенты его молча осуждают. Они как бы намекают, что ещё слишком рано — пять часов вечера — и никто смертельную прогулку с тобой, жнец, не совершит. Но Мин с места не сходит. Он вычитал единственное за сутки сообщение и забвенно примчался к расписанным стенам храма искусства, чтобы встретить своего выдуманного бога. Тот, видимо, совсем не торопится, раз заставляет олицетворение демонов обречённо ждать. Правда, в этот раз у Юнги практически не возникает сомнений по поводу своих действий, но и правильными они не кажутся. Это нечто нейтральное, потаённое, которое лишь им обоим знать дозволено, иначе, — погибель.       Чимин всё-таки находит в себе силы выйти из университета. Он же видел сквозь панораму окон чёрную Феррари, знал её хозяина — опасался его гнева. Юнги не только ответил на заданный вопрос, но и решил устроить встречу, не объясняя необходимости в ней. И всё это калечит якобы смелого художника. У Чимина уже сипнет голос, деформируется скелет, даже хочется скулить, как пёс, безъязыкий нечеловек, а это он лишь перешагнул через порог здания. Вокруг словно тугой реактивный гул, и кажется, что вот-вот польёт кислотный дождь, тот самый, что прижигает невидимые раны на теле. Он всё ещё может развернуться, спрятаться за побелкой огромных колонн и избежать остроты чужого взгляда, безразличности его голоса, отсутствия чувств. Но Чимин не отступает, задевает плечом уставших студентов, слышит их недовольные вздохи и медленно шагает прямо к человеку, у которого повадочки палача.       И Юнги тоже его видит, напрягается как струна, но не рвётся, держит голову — так сильно не хочет упасть в касту попрошаек. Потому что очень уж желается вымолить чужую улыбку, такую до невозможности приятную и тягуче-тёплую, как патока. Но Чимин напуган — это по его исчезнувшему румянцу видно. Он продолжает бояться жнеца, сундук демонов и кольт за поясом, что совсем не удивительно. Слишком уж остёр запах цитруса и его обладатель.       Когда Чимин подходит к Юнги, то тоже начинает ощущать бегающие по спине чужие взгляды. От них мурашки по коже и комок самоненависти в горле, мол, да, простите, но я пришит ржавой проволокой к этому коллекционеру жизней и мне совсем от этого не горько — просто немного страшно. Страшно, что весь тот вечерний разговор был просто игрой без правил, и теперь жнец из неё спешит преждевременно выйти. А живописный пейзаж послужит алой точкой так и не начавшейся истории.       — Эта картина не стоит стольких денег, — начинает диалог Чимин, игнорируя шёпот повсюду. Он всё-таки пересчитал положенную в конверт сумму и был шокирован её нулями. Первые работы всемирно известных художников даже за копейки не брали, а полную грязи реку, впитавшую дешёвые краски, приобрели, словно та синоним золота. Паку это не нравится. Он достаёт из рюкзака конверт и протягивает Юнги, который, колко посмотрев на напряжённого парня, его принимает.       — Но ведь покупатель всегда прав, — усмехается Мин, заметив, насколько сократилась зелень в конверте. Но он не удивлён: директор не выглядел порядочным человеком, а запах смерти, похоже, не смог его напугать. Юнги разочарован недавней сделкой, поэтому намеревается посетить продавца картины ещё раз. Тот, кажется, до сих пор не понял, с кем имеет дело. — Если не примешь, то я выстрелю в голову вон того парня.       — Что? — надломлено переспрашивает Чимин, находя в толпе «мишень» жнеца и узнавая в ней своего однокурсника. Юнги тушит об парня страх, оставляет на нём новый ожог и, замечая, как тот бледнеет, осекается.       — Это шутка, просто шутка, — говорит жнец, понимая, что своими словами всегда будет пугать Чимина, даже если те не будут иметь правдивый оттенок. Это его как-то печалит, хоть Мин и осознаёт, что груз вины лежит исключительно на его дрянной душонке. — Но конверт всё-таки забери назад. Твой пейзаж того стоит.       Художник недолго мнётся, знает, что находится в центре всеобщего внимания и завтра же станет главной темой обсуждений. Наверно, ему припишут роль тихой бабочки-проститутки, ведь на конверте нет адресата, а значит внутри далеко не письмо. Да тут даже сыщиком быть не нужно — контур денег просвечивает сквозь тонкую бумагу. Но Чимин совсем не из-за сплетен паникует, не переживает за свою репутацию идеального студента. Его волнуют лишь неоправданные нули и то, каким способом они были заработаны. Интересно, сколько литров крови пролилось, чтобы на счёт жнеца капнула эта крупная сумма? Но Юнги выбрал его картину, его водный кровоток и его бросающие тёмные блики облака. И от этого становится теплее — не то чтобы пожарище, но и не ледник. Это то самое уютное тепло, при котором хочется дышать, ловить губами капли летнего дождя и смотреть на ночное небо.       — Может быть, хотя бы половину? — не уступает Пак.       — Тогда давай и картину напополам разрежем, — пожимает плечами Юнги, но в ту же секунду конверт из его рук пропадает. Нет, конечно, нет — Чимин не позволит причинять боль и без того мёртвой природе и воспоминаниям, поселившимся среди зеленеющей листвы. Их воспоминаниям.       Поток студентов рассеивается, унося с собой бурю новых сплетен. Чимин же не знает, что ему делать дальше. Вроде бы они всё выяснили, и Пак усыпил свои переживания насчёт проданной работы. В конце концов, теперь она находится в руках своего истинного создателя. Чимин был так, неким переводчиком с неживого языка на язык красок — ничего необычного. Но теперь ему предстоит говорить вслух, использовать голосовые связки, что, как назло, оборвались, кажется. То ли в этом замешан непрогретый ветер, то ли болезненно заинтересованный чужой взгляд, от которого Пак готов скрываться вечно. Слишком уж обнадеживающе.       — Каким был приз? — ломает тишину Юнги.       — Денежное вознаграждение и место для работы в Сеульской художественной галерее. В последнее время наш институт ведёт активное сотрудничество с её представителями, которые позволили работе победителя провисеть в главном зале всю следующую неделю, — с энтузиазмом произносит Чимин, словно удача всё-таки улыбнулась ему.       — Это было настолько важно для тебя?       Чимин впервые за весь разговор цепляется взглядом за выражение лица парня, ищет на нём присущую издёвку. Ну не мог же он просто задать вопрос без сокрытой под складками кожи ненависти, без стремления втоптать художника в твёрдый асфальт. Где та самая плитка, наступив на которую, Чимина обольют порцией грязи? Может быть, Юнги картину вовсе не из-за внутреннего желания купил, а просто чтобы поглумиться, предложить побольше денег и после долго издеваться над глупостью парня. Но ничего такого не происходит. Мин только перестаёт опираться об капот Феррари, тем самым становясь ближе к Чимину. Последний даже дышать через раз начинает — цитрус чересчур насыщенный, бескровный. И веет от Юнги странным спокойствием, таким же как в день их встречи после выставки. И если бы Чимин вновь стал бесстрашным, то обязательно попытался бы нырнуть в эту бесформенную ауру защищённости.       — Это не было моей мечтой, — отвечает Чимин и готов поклясться, что слышит чужой вздох, наполненный облегчением. Он не знает, отчего тот прозвучал, но это вышло беззлобно, значит бояться нечего. А Юнги уже перестаёт удивляться сам себе, потому что около художника контроль над телом и мыслями теряется. Даже такая элементарная вещь как вздох вылетает опрометчиво. Просто Мин был слишком напряжён из-за внезапной тишины. Ему вдруг ужасно перехотелось внушать людям страх, хотя бы Чимину. — Возможно, это можно назвать стремлением или манящим свершением.       — Покажешь мне то место?       Чимин тонет в озвученном вопросе. Он больше готов поверить в собственную глухоту, нежели в просьбу Юнги. Но тот серьёзен и даже открывает дверь Феррари, приглашая парня сесть в пропахший дорогой кожей салон. И, кажется, ответа жнец вовсе не ждёт, так что в конце последнего предложения можно было бы поставить жирную точку.

***

      Чимин не верит. Он едет в чужой машине с рычащим мотором и не верит; слышит музыку из мощных динамиков и не верит; чувствует размеренное дыхание знакомого незнакомца и не верит; не успевает купить билет в галерею, как тот уже отдают ему в руки, и не верит. Вот он, вот Юнги, и они находятся в первом зале, увешанном работами экспрессионистов. Жнец точно ничего не понимает, поэтому щурится от яркости оттенков и неразборчивых изображений, в которые они складываются. Чимин тоже ничего не понимает, и это вызывает у него лёгкое головокружение.       Он всё-таки смог сесть в Феррари и, молча преодолев расстояние до центра города, впитать одеждой её кроваво-кожаный запах. Скорее всего, Чимин выглядит настолько потрясённым, что Юнги даже не заговаривает с ним из-за этого. Он ходит между рядами картин, иногда вчитываясь в аннотацию и рассматривая композиции. Для Чимина это удивительно — Смерть пытается понять вечное — искусство. А, может быть, сегодня это и не Смерть вовсе? Слишком не похож жнец сам на себя. Пак видит Юнги таким уже второй раз в жизни и боится потянуть не за тот рычаг, нарушая залёгший туман спокойствия в пределах души убийцы. Но, чёрт возьми, Чимин — бесстрашная королева драмы, и, о, подождите минуту, он ещё подойдёт к своему главному кошмару, своей зарождающейся надежде.       Юнги думает, что он ошибся. Художник его опасается, обходит стороной, словно не смеялся два дня назад в сыром парке, обнажая золотую душу. И это неудивительно: Чимин столько отвращения в свою сторону испытал, столько раз укололся об ядовитые штыки жнеца, что теперь лечит гноящиеся раны в стороне, не спешит нарываться на новые. А Юнги специально из-за него под собственную кожу все кошмары вогнал, посадил демонов на цепь и старается контролировать жажду чужой крови, хотя та на вкус, наверняка, безумно сладка. Теперь Чимин по-другому и не ассоциируется.       Если раньше он ощущался лишним звеном, противной вазой цветов на пустой полке, то теперь жнец разглядел в художнике чистую жизнь, вывернутую на максимум, до упора, истошного такого, лихого, свежего счастья вовлеченности, незамутнённой радости. Чимин — свободный, дружит с осенью, прохладный, простой, улыбчивый и сплошной — готовый протянуть уставшему демону сложенные ладони и напоить тишиной, вывести вишнёвым дымом из организма всю мерзость. Юнги же отдаться счастью не готов. Он отвоёвывает у него частички хаоса и прокручивает в голове крики смертников, как бы слушал классику или джаз. Он такой неисправимый психопат, а Чимин таит в себе мысли радостных чертят и совсем не готов сеять мрак — они инь и ян — баланс недостигнутого.       Недостигнутого, но постижимого.       Юнги отрывает взгляд от угловатых, искорёженных линий, когда из-за кричащего колорита оттенков начинает рябить в глазах, и, повернувшись, буквально сталкивается с точёной фигурой художника. Неизвестно, насколько долго он стоял около жнеца, но по его увлечённому выражению лица можно предположить, что не больше минуты. Но даже так, Мин поражается тому, что не смог почувствовать чужое присутствие. Кажется, волчий нюх Чимин тоже способен блокировать.       — Любишь искусство? — неожиданно спрашивает Пак, не отрываясь от полотна, что передаёт необъяснимую тревогу, искажающую картинный мир.       — Нет, я ненавижу эту мазню, — вздыхает Юнги, чувствуя себя лишним в окружении красок. Когда Чимин негромко усмехается, лишь спустя секунды, Мин понимает, что в очередной раз облажался и высказал свои мысли вслух. Вновь парень начинает чувствовать себя полным идиотом, не способным на элементарное поддержание разговора. Ему хоть прямо сейчас идти и записываться на курсы «постижения искусства общения и науки любви к обществу», и не факт, что те спасут ситуацию.       — Ты всё испортил, — светит улыбкой мальчишка, хвастается прозрачным взором. Юнги тоже ему улыбается и думает, что, если случайно в Чимина влюбится, то это будет только его, жнеца, вина.       После яркого смеха парня атмосфера полностью изменилась. Не то чтобы Юнги и Чимин внезапно превратились в лучших друзей, что созваниваются по ночам и обсуждают подобранный каст нового сериала, нет, — пока они учатся познавать друг друга, обходить заминированные участки души и находить ромашковое поле. У художника этих прекрасных цветов полны лёгкие, а у жнеца по всему телу бомбы раскиданы, но обоим, видимо, везёт, и за весь вечер не рванул ни один снаряд, а лепестки ромашек остались на месте.       Чимин проводит Юнги из зала в зал, удивительно много говорит, воодушевлённо объясняя смысл своих любимых картин. Ему немного неловко оттого, что его единственный слушатель так внимателен, но далеко не к полотнам, а к самому Паку. Юнги вкушает чужое тело так по-варварски — без столовых приборов, на расстоянии ощупывает губы своими губами, читает библию, что родинками на теле Чимина переписана. Жнецу не интересно, какой последний портрет написал Ван Гог, сколько месяцев ушло на реставрацию «Крика» Мунка Эдварда и почему прекрасная Венера рождается именно из большой раковины, пряча оголённые участки кожи колосьями золотистых волос — он лишь следит за безукоризненной ладонью, что обрисовывает контуры изображённого женского тела и подавляет позывы схватить ту, путая собственные пальцы с аккуратными чужими.       — Я тогда учился в художественной Пусанской школе, и мне приходилось досконально запоминать каждую работу эпохи Возрождения, — мучительно пищит Чимин, пряча лицо в ладонях, словно скрываясь от характерных черт того века. А Юнги понятия не имеет о чём он говорит, но всё равно кивает, даже как-то сочувствующе получается. — Я же никогда не говорил об этом! — загорается мальчишка, и демон, кажется, слепнет. — В Пусане я родился и жил вплоть до окончания старшей школы и только потом переехал в Сеул. Ты наверняка успел заметить мой несовершенный диалект, — он смеётся или смущается, а Юнги горит, у него температура скачет. — А откуда ты?       — С моря, — тихо, словно боясь нарушить покой божественного создания, отвечает Мин, и вдыхает свежий солёный воздух голубых вод. А Чимин опять смеётся — не верит, конечно.       Яркость красок сменяется темнотой. Они переходят в следующий зал, где с огромной картины на Юнги смотрит знакомый череп, окружённый выцветшей тканью и стаканом вина поодаль. Пак становится более серьёзным, говорит что-то про ванитас — раннюю развитию натюрморта — композиционным центром которого традиционно является человеческий череп да пустые кости. Те предназначаются для напоминания о быстротечности жизни, тщетности удовольствий и неизбежности смерти. Чимину явно это направление живописи не нравится, и он опускает уголки губ, встречаясь с пустыми глазницами чей-то головы. Юнги же нисколько мертвеца не пугается: такие ему сродни близкого друга, да и живых бояться надо — они страшнее.       Баритон художника вновь дробит перепонки, и усталая серость здешних холстов пропадает, сменяется белизной, что бликами ламп лучится. Демоны внутри Юнги чувствуют себя в этом зале как дома, но воют от услышанных, уже выученных наизусть нот голоса Чимина. Они просто не верят, что их тьму так просто заглушить — им становится не по себе, им страшно, когда хозяин так просто потакает искристому свету. Жнец слабеет молниеносно и уже увлечённо кивает обладателю разъедающих печаль глаз.       — Мне больше нравится осень, — заявляет Чимин, профессионально разглядывая зимний лес какого-то известного пейзажиста. — В ней красок больше, запахи резче, а закаты чаще. Можно выйти в ближайший парк и изобразить землю после дождя или листья на сырой скамейке. Что нравится тебе?       — Тепло, — отвечает Юнги, не сводя глаз с цветущей на соседнем полотне сакуры. Он их так сильно ненавидит.       — Тогда, может быть, поздняя весна или ранняя осень?       — Осень подойдёт, — улыбается парень, когда видит чужой блеск глаз. Это какое-то сумасшествие.       В галерее оказывается не так много людей, поэтому дыхание Чимина отражается в каждом углу, а аромат ванили имеет выразительный тошнотворный привкус на языке — Юнги корит себя, но вместо кислорода готов им дышать. Маска жнеца настолько долго не слезала с лица парня, что породнилась с кожей, плотно вросла в мясо. Это, кажется, видят все. Смотрители искоса поглядывают на монстра и его ангелоподобного спутника, кривятся от их ужасной несовместимости, надсмехаются над глупым мальчишкой, что верит в бесчувственного Дьявола. Но Чимину нет до этого дела.       Он оказывается таким неповторимым. Говорит без умолку: где-то про висящую картину, но чаще про себя. У парня, оказывается, есть кот, но он в Пусане, и шерсть у него пепельного цвета — точно ждёт его; на комоде в квартире забытая пачка линз, которые он так и не научился надевать без обильного слезотечения; вчера он купил новую кисть, а три дня назад — свитер, на прошлой неделе — восемь тюбиков с краской и уже успел потерять три из них; а ещё у Чимина есть идея для новой работы, но он боится за неё браться — собственные стандарты слегка завысились.       — Твоя картина прекрасна, — выпаливает Юнги, ощущая на щеках тину той самой реки, а под ногами — дерево поломанного моста. — Думаю, судей подкупили.       Чимин светится. Нет, он правда излучает тепло. То самое, что только ранней осенью бывает. И если говорить начистоту, то первостепенно прекрасен именно художник картины, а она уже как производная совершенства числится. Чимин оказывается одним из тех, кто тысячно благодарит за каждый комплимент и навечно его запоминает, хранит в чертогах разума и вспоминает, когда всё становится безнадёжным. Он и его сердце выглядят так хрустально, что Юнги боится оставить на нём какой-нибудь страшный след. Жнец ведь никогда не думает перед тем, как прыгнуть. Наверное, поэтому он сегодня так молчалив — не хочется спугнуть это, будто призрачное, видение мальчика, оставить клеймо на пол-лица.       В галерее они проводят больше часа. Это узнаёт Юнги от Чонгука, которому он обещал вернуться к шести вечера и наконец-то решить, что делать с поручением Намджуна. Младший пишет длинное сообщение и даже в конце прикрепляет смайлик чёртика, что показывает его несерьёзный гнев. Но стоит Юнги сообщить о том, где он находится, а главное с кем, то все вопросы Гука разом отпадают, и он быстро выходит из сети. На улице и правда начинает смеркаться, а впереди парней ждёт последняя — самая огромная и главная зала.       Чимин входит в неё медленно и, словно нехотя, оглядывается по сторонам. На стенах за стеклянными ограждениями висят картины, являющиеся гордостью галереи. Они были выкуплены за миллионы долларов и существуют уже не одно тысячелетие, хранят в себе пылинки комнат всемирно известных художников. Зрачки парня загораются восхищением. Для него это место — ворота в рай, а заточённые в деревянных рамках девушки — ангелы. Здесь даже пахнет как-то по-другому: краской, размешанной по старому рецепту, эбеновым деревом длинных кистей, затвердевшим лаком на льняной ткани. Юнги никогда не понять радости Чимина, и почему он смотрит на автопортрет Пикассо, словно сам же его и написал.       — Тебе не нравится? — с хорошо, но не от жнеца, скрываемой печалью спрашивает Пак, когда наконец-то находит в себе силы отвести взгляд от авангарда Сальвадора Дали.       — Пока не понял — это сложно, знаешь ли, — неоднозначно говорит Юнги. И неизвестно, на какой вопрос он ответил: тот, что в глазах Чимина с их первой встречи красными буквами мигает или же на произнесённый вслух.       — Ты когда-нибудь меня полюбишь?       Дальше следует какая-то небольшая экспозиция флорентийского художника, к которой привязана интересная легенда. Именно её сейчас повествует Чимин, употребляя в своей речи массу известных ему одному фамилий. Из-за того, что он наговорил за этот час больше, чем за прошедший месяц, у него сушит горло и сохнут губы. Последнее Чимина раздражает больше всего, поэтому он периодически облизывает их вишнёвую мякоть, тем самым действительно нервируя Юнги.       То, что у Юнги проблемы, он понял ещё несколько дней назад, но только сейчас смог осознать их катастрофический масштаб. Это так чертовски тяжело просто стоять, иногда кивая, и стараться не опускать взгляд с пейзажных деревьев на пухлые, слегка покрасневшие губы. Юнги буквально готов закрыть глаза и представить, как те «целуют» тонкую сигарету и после позволяют струйке дыма заполнить помещение, как удивительно не пошло блестит на них слюна и как приятны те на вкус. Это становится таким невообразимым шедевром, что все окружающие парней картины блекнут, уходят в незабытие.       — Вот это место, — негромко вздыхает Чимин, обращая внимание на дальнюю, но оттого не менее заметную стену. — Здесь будет висеть работа победителя.       Юнги прекращает безэмоционально пялиться на экспозицию, легенду которой он фантастически пропустил, и находит место, горячо восхваляемое художником. Пока там пусто, но уже на следующей неделе стена обретёт новое творение, о котором навряд ли будут шуметь посетители, ведь эта картина не будет принадлежать Чимину. Отчего-то Юнги в этом уверен даже больше, чем раньше. За весь день они обошли огромную галерею, но он так и не заметил работы, что способна затмить реку, что утопленникам вместо надгробия послужила. Но Чимин этого не понимает. На его плечах грузом повисла грусть, и Юнги совсем не нравится, как она душит парня.       — Я уже говорил, что твоя картина великолепна?       — Два или, может быть, три раза? — задумывается Пак, но от приятных слов, не удержавшись, приподнимает уголки губ. — Спасибо тебе большое, правда. Это так важно для меня. Так важно знать, что кому-то приглянулась моя работа. Я очень многое в неё вложил, — взгляд Чимина мутнеет, как вода вокруг камышей. — Я буквально отдал ей всего себя.       — Знаю, — неожиданно соглашается Юнги, — я видел.       Художник произносит немое спасибо, добрым взглядом отплачивает за понимание и, не давая самому себе дальше гнить от грусти, спешит к противоположной, ещё не исследованной стене. Юнги смотрит ему вслед, сдерживается, чтобы не выплюнуть на плитку сгустки переваренной крови — это демоны постарались, которые тлеют внутри, истошно кричат. Но он так храбро терпит, глотает стальную слюну и следует за шлейфом ванили. Тот слегка теряет былую окраску, потому что его обладатель меркнет, прокручивая слова Юнги вновь и вновь.       Он знает: Юнги нашёл среди речных трупов твой.       Ближе к восьми вечера, после того как Чимин заново прошёлся мимо излюбленных полотен и постарался запомнить каждый их штрих, они покинули галерею. На Юнги, который был там впервые, масляные работы не произвели никакого впечатления. Он уже в самом начале успел поделиться с Паком своим отношением к искусству, а, вернее, «мазне», и сейчас мало что изменилось. Но Чимин — завсегдатай галереи — находился просто в культурном шоке, с удовольствием рассказывая жнецу, как ему нравится это место и насколько он им восторжен.       Любого другого Юнги обязательно бы заставил замолчать, а лучше выйти из Феррари, и пускай та мчится на высокой скорости. Только рядом с ним сидит не кто-то «другой», а Чимин. Тот самый Чимин, что окружён ослепительной дымкой, при рождении обмазан янтарным соком и, кажется, уже успел пробраться во все грязные слои испорченного тела жнеца. Юнги не думает, что его смола придётся по вкусу мальчишке, но тот ему улыбается; не рассчитывает на полное бесстрашие в его блестящих глазах, но Чимин, не отрываясь, смотрит на него; страшится мечтать ощутить тепло кожи под шершавыми руками, но парень касается плеча Юнги так невесомо и говорит, что там была нитка. Конечно, никакой нитки там и в помине не было.       По дороге назад Чимин был шумным, а Юнги удивительно заинтересованным. Ему самому нечего рассказать Паку, ведь его жизнь — это сплошные задания, покойники и запёкшаяся под ногтями кровь. Какие тут истории о будничной монотонности? Зато художнику всегда было что сказать. И казалось, что он уже прожил не одну жизнь, потому что невозможно за двадцать четыре года влипнуть в такое множество проблем. Либо же Чимин просто утрирует, гиперболизирует незначительные события. Но Юнги нет до этого дела. Пусть мальчишка говорит хоть вечность — меньше желаться его голос от этого не станет.       Феррари останавливается около подъезда, на который указывает Чимин. Юнги уверенно притворяется, что видит это место впервые, и наигранно поражается здешней тишине. На этом наступает конец их длинного диалога. Прямо сейчас художник должен уйти, забежать в подъезд и скрыться за его железной дверью. Но он не знает, как ему расстаться с Юнги, потому что до этого они никогда не встречались. Чимин теряется. Он так боится ошибиться и всё-таки ступить на мину, после подрываясь на ней. Стоит ли говорить «до встречи», когда на языке крутится лишь «прощай»?       — До завтра, — разбивает тишину Юнги, а Чимину начинает казаться, что это его внеочередной кошмар, который развеется с первым вскриком. Но даже так, это станет лучшим кошмаром парня, который захочется видеть каждую ночь.       — До завтра, — не скрывая радости, отвечает он и, схватив рюкзак, вылетает из иномарки, пока Мин не успел заметить его яркую улыбку.       Юнги тяжело вздыхает и опускает голову на руль. По улице расплывается туман скорби. Один демон души жнеца издал предсмертный вздох.