Акрасия

      Когда Юнги говорил «до завтра», он имел в виду «до завтра».       Сейчас он выкуривает вторую по счёту сигарету из окна автомобиля, припаркованного около знакомого подъезда, и раздумывает о том, что пора бы уже написать Чимину. В идеале это необходимо было сделать ещё два часа назад, когда Юнги только приехал сюда и начал питать надежды на внезапное появление художника. Но сегодня суббота — не учебный день — и навряд ли Чимин соблаговолит выйти из дома раньше полудня, если вообще выйдет. Он больше на один из подвидов домоседа похож, который не просто просаждает сутки в интернете, а безвременно торчит около мольберта, пытаясь придать океану живого блеска. Но при этом он всё ещё находится в пределах квартиры, что заставляет Юнги сходить с ума, ведь он ещё только учится находиться рядом с Чимином, а звонки или сообщения для него сродни самоубийства — очень тяжко.       Зато вчера жнец совершил удивительный поступок: он буквально сам пригласил Чимина в галерею, а тот, хоть и был полон сомнений, всё же согласился. И это был первый тёплый весенний день в этом году. Нет, за всю жизнь Юнги. Органы чувств, которые были атрофированы и переучены больше на животные инстинкты, вдруг вспомнили свои первостепенные функции, позволили парню ощутить гармонию запахов, шелест появляющейся на деревьях листвы, яркость красок рассаженных по городу цветов и самое главное — Юнги наконец-то смог прочувствовать чистый свет художника с хрусталиками всеобъемлющего счастья. Было совсем не отвратительно, совсем не страшно.       Чимин, Чимин, Чимин, — единственное, что теперь бьётся в лобной доле жнеца, и он ускользает с утра из дома, чтобы встретить пару глаз карамельного оттенка. Все нерешённые проблемы откладываются на ночное время, и Намджун наверняка снова начнёт злиться на молчание в динамике, бить полные алкоголя стаканы в порыве гнева. Но Юнги забывает обо всех данных ему обещаниях и неожиданно ловит себя на мысли, что готов на завтрак съесть то гранёное стекло, лишь бы никто не мешал ему сбегать от бархатных стен к резкому запаху растворителя красок, саднящему разодранное демонами горло.       Сколько он уже не приносил им жертв? Три дня или целых пять? Наступает жгучая ломка, подавителем которой станет лишь пролитая кровь. «Мы уже такое проходили», — бурчал вчера Чонгук, когда заметил разбитого собственными мыслями жнеца, смотрящего в пустую точку на стене. «Даже не знаю, что опаснее: наши межклановые бойни или один художник, что снимает с высоких заборов котят», — Юнги на эти слова младшего только усмехнулся. Разве не с самого начала истории было ясно, у кого в руках весь мир разлит? Именно из-за него жнец размягчается, словно хлеб, брошенный в воду, и не спешит стрелять в новых подозреваемых, а тех уже целый список накопился.       Ещё совсем недавно работа для Юнги была центром, вокруг которого уже строилась ось. Он просыпался далеко после полудня, прятал кольт за пояс джинсов и спешил выполнять новое поручение главы, за которое после получал отличное вознаграждение. Иногда парень мог зайти в бар и выпить, пройтись по пыльным переулкам, собирая подошвой мелкие камни, или поучаствовать в дегустации нового чая, что Чонгук купил на смену старого. Больше никаких ответвлений не существовало. Юнги в них просто не нуждался, потому что ещё с юности принял обеты Смерти, одалживая той собственное существование в лице обычного человека. И каждое подземное создание посчитало, что жнецу для жизни нужен лишь кинжал да тело, в которое его необходимо воткнуть. Поэтому они расставили на его карте фишки так, чтобы Юнги смог встретить Намджуна с его сумасшедшим желанием к всевластию, Чонгука, что неосознанно порой спасал из липкого болота, хотя сам в нём увяз, и Тэхёна — мальчика, который, несмотря на испачканные в дури руки, продолжал тянуться к жнецу, зная, что тот не бросит. Но встреча с Чимином не была предписана демонами. Это уже кто-то свыше решил схлестнуть разные миры и с издёвкой на губах наблюдать за падением ангела — вознесением Дьявола.       Никто не знает, каким будет конец. Удастся ли столкнуться приверженцам разных земель где-то на периферии миров, схватиться за руки и, в конце концов, выжить? Но попытаться же стоит, правда?       Юнги пытается. Он достаёт телефон и в книге контактов нажимает на вызов одного из четырёх номеров. Ожидание ещё никогда не было столь мучительным. Вот идёт первый, второй, третий, а затем и седьмой гудок — абонент отказывается отвечать на звонок монстра, перезвоните, когда прекратите им быть. Тут же в мысли к парню проникает червяк, который грызет кору мозга и нашёптывает, что Юнги где-то облажался. Возможно, в галерее он был недостаточно увлечённым, выглядел нервозным, а потому заставил Чимина вновь думать о том, насколько Мин его ненавидит. Да, он не удивится, если это окажется грёбаной правдой, ведь позицию лидера в диалогах ему точно не занимать. И, скорее всего, именно поэтому в динамике всё ещё слышатся гудки. Сегодня он Намджун. Прямо сейчас Юнги его хорошо понимает — очень уж хочется что-то разбить. Например, все прошлые воспоминания Чимина о нём.       Но пока жнец занимался самобичеванием, дверь дома с противным пищанием открылась. Из темноты подъезда появилась огромная стопка бумаг и светлая макушка, скрывающаяся за ними. Конечно же это был Чимин. Его выразительную фигуру не спрячешь даже за растянутыми штанами и грязной футболкой, а покрытые позолотой руки не скроет налипшая краска. Он выглядит не то чтобы сонно, но слегка загружено для часу дня, но всё больше обворожительно. Упрямый взгляд, слегка нахмуренный лоб и чистая кисть, спрятавшаяся за ухом — всё это так ново для Юнги. Художник погружен в работу, перед глазами только смешанные цвета гуаши, шероховатые штрихи и помойка, в которую он без сожаления выбрасывает непригодные наброски.       Теперь на него открывается полноценный вид, и Юнги стынет, потому что ужасно удивительно видеть парня таким домашним, без долгих разглядываний изъянов в зеркале. Даже так он остаётся идеальным. И как только раньше Мин не замечал тот беспощадный градус личности парня, насколько сильно он опьяняет и самое страшное — просит быть выпитым без остатка. Юнги хоть и не пробовал его на вкус, но ментально самую сладкую горечь на языке ощутил не единожды. Та, словно пуля, проходит где-то в области глотки, и всё, ты, кажется, потерял дар бессмертия перед костлявой — умираешь от лёгкого прищура. Прямо сейчас умираешь, правда, потому что Чимин замирает, узнавая тёмную Феррари.       Художник душит губами бессчётную сигарету, рушит кислородный барьер своим вишнёвым дымом и умело улыбается. Легенды гласят, что цветы расцветают, когда Чимин так улыбается. А ещё он вроде бы приветливо машет, ожидая, когда же на него обратят внимание. Глупец, к нему внимание жнеца уже вторые сутки приковано (врёт — намного больше). И да, Юнги наконец-то приходит в себя, когда в динамике что-то говорят про «недоступность». Какой обман. Вот же он — Чимин — шустро тушит сигарету об асфальт, выкидывает в урну и ждёт, когда Юнги к нему подойдёт. Тот это и делает. Телефон летит на панель машины, а её дверь негромко хлопает.       Тут уже приходит время Чимина забывать моргать. Он всё никак не может привыкнуть к стилю одежды Юнги, потому что в его окружении все отдают предпочтение обычным повседневным вещам, а не пальто, кажется, от Brioni и дорогим швейцарским часам. Походка жнеца всегда убийственно ровная и тихая, а взгляд стальной, полный сумасшедшей громогласности, необузданности. Это безусловно всё ещё отталкивает слегка, но Чимин с этим борется, ведь не уверен, что Юнги хоть когда-то, но изменится. Услышанный хруст костей под подошвой даёт понять, что ты — творец, немножко Бог. С годами это закрепляется в голове и уже не веришь в то, что никакой ты, чёрт возьми, не создатель — рука Смерти, если только. Чимин уверен — жнец о себе, как о всевышнем думает. Ошибается.       — Что ты здесь делаешь? — улыбается мальчишка, когда Юнги к нему подходит. И опять они начинают разговор без приветствия. Кажется, никогда этому не научатся.       — «До завтра», помнишь?       — Так ты был серьёзен! — усмехается, блестя палитрой счастья в глазах. Ему было сложно поверить словам Юнги, потому что тот его бросал уже бесчисленное количество раз, так почему же этот стал исключением? — Зайдёшь? — приглашает художник, искрясь надеждой.       — На чай? — больше утвердительно спрашивает парень.       — Да, ты не пьёшь кофе, я помню.       Квартира Чимина оказывается намного меньше апартаментов Юнги и захламлённее. Стоит только попасть в неё, так сразу натыкаешься на полотна, наклонённые к стене, на кисти, что, кажется, заполнили каждую поверхность и, конечно же, замечаешь тюбики краски, которые лежат где придётся. Вокруг совсем не пыльно, но излишне красочно, потому что вместо обоев дом обклеен всевозможными рисунками, оторванными от общей картины объектами, набросками, выполненными то ли на скорую руку, то ли специально оставленными не законченно. И в сравнении с идеально вычищенной квартирой Юнги эта выглядит как обыкновенный склад вещей, который годами не разбирали. Тут и остывший чай с вымокшей в нём кистью, и тонкие сигареты, разбросанные по поверхности стола, и штуки три лампы, спасающие художника от ночной темноты, и стул, на котором висит гора одежды. Шкаф у Чимина служит для другой функции: одна его дверца приоткрыта, и Мин замечает внутри длинные ряды разноцветных баночек.       — Они не любят свет, — поясняет Чимин, пока в спешке расчищает небольшой кухонный столик от скопившихся на нём тетрадей и листов. — Прости, у меня не прибрано. Это становится невозможным, когда все часы в сутках заняты.       Юнги понимающе кивает. Он-то хорошо знает, насколько Пак занят и в институте, и на работе. Но, честно говоря, парень ожидал увидеть в чужой квартире совершенно обратную картину. Что-то напоминающее апартаменты жнеца, но более яркое и модернизированное. Чимин же опять ломает все представления о себе и заводит Юнги в, не будем утаивать, супергрязную квартиру. Здесь даже на полу красуются несколько смачных капель лака, которые уже навряд ли можно свести. И так сложно поверить в то, что этот ангел вырос среди бугров грязи, в то время как жнец живёт в тошнотворно чистых комнатах, где самой сложной задачей становится отыскать нитку на ковре или пыль на тумбочке.       — Твой чай, — на уже чистый стол Чимин ставит кружку, которую минутой ранее вымыл до блеска. — С ним всё в порядке, клянусь.       — Не то чтобы я заботился об этом, — пожимает плечами Юнги и делает первый глоток. Очень сладко. — Это самый вкусный чай в моей жизни.       — Правда? — светится парень, подскакивая со стула.       — Нет, — монотонно отвечает Мин, улыбаясь стенкам кружки от увиденного разочарованного лица Чимина. На самом деле, он любит сладкое, как бы это не рознилось с его безвкусной личностью. Но сколько ложек сахара находится в чае сейчас, остаётся только гадать. Может быть, все четыре? В любом случае, это даже для Юнги перебор, но он не отказывается от напитка. Хоть тот и сводит зубы своей приторностью, выпить его хочется всё так же сильно. Это некое необходимое разнообразие жизни жнеца. Речь о чае, правда? — Что насчёт тебя?       — Меня? — удивлённо переспрашивает Чимин, не совсем понимая, что имеет в виду парень. Но тот кивает в сторону кружки, якобы ожидая напарника своей чайной церемонии. Художник мгновенно тянется к сервизу на другой стороне стола, как в его голову приходит немного опасная, но вместе с тем интригующая идея. Он не медлит и, пока Юнги ничего не успел понять, ускользает из кухни.       — Никуда не уходи! — кричит он, а Мин, смотря на пропущенный вызов от Намджуна на экране телефона, чуть тише отвечает «как будто бы я мог».       Чимин проносится через гостиную, что, на самом деле, стала его мастерской, и заходит в небольшую комнату, дверь в которую на общем фоне беспорядка было довольно сложно заметить. И как только стены начинают скрывать парня от проницательного взора жнеца, он грузно выдыхает, падая лицом на мягкую поверхность кровати.       Итак, у него не было планов на эти выходные. Хосок неожиданно и без объяснений закрыл на сегодня салон, предлагая Паку полноценный выходной, а тот даже не стал интересоваться причиной такого неожиданного заявления. Мастер в последние дни был более задумчивым, постоянно отвлекался от разговоров, теряя их суть, и согласно кивал, если Чимин спрашивал, всё ли с ним в порядке. Поэтому этот «перерыв» не стал для парня чем-то удивительным. Он планировал провести его с пользой: выбросить половину ненужного хлама и, возможно, начать новую полноценную картину. Так Чимин думал примерно минут двадцать назад. Сейчас же все мысли направлены на разрешение серьёзных задач, в ответах которых он так сильно нуждается.       Что между ними? — Ничего. Зачем Юнги приехал? — Потому что «до завтра». Зачем им это «до завтра?» — ...       Пак соскребает себя с кровати и тащится в сторону шкафа. Да, у него их два, он же не совсем идиот, чтобы скидывать всю одежду на мебель. Правда, этот намного уступает в размерах и вмещает лишь самые дорогие парню вещи. На одной из немногочисленных вешалок Чимин находит облегчённый плащ, который хорошо вписывается в сегодняшний прогноз погоды, и любимую бежевую водолазку. На нижних полках ему удаётся отыскать не изношенные джинсы и с полным наслаждением оценить обтянутые тканью ноги.       У Чимина не было никаких планов на сегодня — это так. Но сейчас на кухне сидит Юнги, и только ему известно, что творится между ними. Такая двойная игра, где лишь один участник знает правила, суть и даже финал, парню не особо нравится. Если жнец решил его помучить, проверить на прочность, так сказать, то Чимин выключит эту дурацкую приставку и сломает кассету их судьбы. А иначе зачем? Зачем светиться перед тем, кто удостоит тебя разве что пулей свинцовой? Тут смерть при любом раскладе. Чимина либо убьют, либо он умрёт сам от своей неразделённой любви в этой грязной квартире. Есть ещё, конечно, и третий вариант, но на него парень как-то не возлагает надежд.       Юнги ведёт себя неимоверно странно: почти не грубит, внимательно слушает, иногда разговаривает и даже проводит время со своим ненавистным соулмейтом. Тут легко можно подумать, что на табло загорается третья строчка — «и жили они долго и счастливо». И правда, неплохая концовка. Но что делать с первым, так сильно мучающим вариантом — «ты такой красивый, когда несчастный»?       Посланникам Смерти верить нельзя, хотя очень сильно хочется. Чимину нравится чувствовать присутствие Юнги рядом, нравится быть понятым, выслушанным и полюбленным. Последнее особенно нравится. Но ему и так было ужасно больно от осознания того, что он не нужен своему предназначенному, от знакомства с истинной сущностью Юнги — жнецом. У Чимина западали глазницы, он становился заикой, пока в сопровождении негромких всхлипов выковыривал из тела осколки стекла, метко брошенные демоном прямо в область сердца. Те глубоко не вошли, сочувствуя ангелу, а Чимин сочувствовал лишь жнецу, который выглядел таким несчастным, когда прятался от высоких чувств.       Парень взглядом критика оценивает свой внешний вид в зеркале и, оставшись довольным результатом, уверенно выходит из комнаты. Он не собирается выяснять их отношения, если те вообще можно назвать таковыми, не намерен устраивать скандалы и уже тем более не собирается таскаться за Юнги, как маленькая собачка на поводке. Просто Чимину необходимо узнать, есть ли в мыслях жнеца просветы, через которые можно всю тьму вытащить, а потом заполнить изумрудами собственного сердца.       Только нужны ли главному охотнику за головами какие-то эфемерные драгоценности?       — Я готов! — довольно оглашает Чимин, становясь на середине кухни.       У Юнги же округляются глаза, а чай становится пресным, потому что парень перед ним выглядит в тысячу раз слаще. По лицу художника гуляет развесёлая юность, наглость которой придают чёрные тени в уголках глаз. Безукоризненный внешний вид, серебро в ушах и зачёсанные назад волосы — олицетворение какой-то беспечной осени, которая крадётся за Юнги по пятам. А взгляд. Какой же у Чимина сейчас взгляд. Это как мощнейшее дежавю, вспышка, доходящая до самых костей. Жнец находит в тягучей карамели лишь своё отражение, и это совсем не потому, что парень смотрит на него — Чимин видит только Юнги среди нескончаемого потока вещей. Одно долбанное присутствие мальчишки накрывает его, сминает и очень тяжело отпускает, словно волна прибрежные камни. И вот лежит жнец на мокрой гальке, тину оттирая с щёк, и кажется ему, что он слаб, клоп, беспомощный идиот. Юнги ощущает странный, но в то же время правильный страх. Это новый уровень какой-то? Эй, а что делать? Истошно кричать о своей слабости или громко смеяться из-за того, что чувствуешь себя живым?       — Куда-то собрался? — придя в себя, спрашивает Юнги. А Чимин ему продыха не даёт и широко улыбается, превращая глаза в манящие полумесяцы.       — Мы идём в ресторан.       Какое броское «мы». Юнги к нему относится настолько неоднозначно, что кусает язык в порыве остановить рвущийся наружу яд. Всё чересчур просто у этого художника. Только то, что происходит между ними, это не баночка с краской, которую можно вытащить из шкафа и, если что, вернуть назад. Жнец уже всю голову истёр об скалы противоречий, а Чимин, кажется, их легко обошёл, ступая на мягкий песок пляжа.       Юнги пока лишь на пути к нему.       На самом же деле, художник самым первым распорол своё тело на этих скалах.       — Не нужно на меня так смотреть. Это намного лучше, чем пить чай в немного грязной квартире, — Мин приподнимает одну бровь, бросая взгляд на разведённые в блюдцах лужи краски. — Ладно, не немного грязной. Да и знаешь ли, у меня недавно один инвестор купил картину, поэтому я многое могу себе позволить, — жнец усмехается, но на предложение парня всё-таки соглашается. Тот радостно бежит в коридор, пока Юнги не успел передумать и уже гремит ключами в замке.       Было бы действительно странно, если бы Юнги отказал, ведь он сам сюда приехал и даже нашёл смелости проникнуть в чужой дом. В конце концов, Чимин не поведёт его в дорогой ресторан, а значит вероятность встретить Намджуна минимальна.       Так почему бы и нет?

***

      — Почему тебя так легко сюда пропускают? — удивляется Тэхён, замечая улыбку знакомой гейши в темноте. — Или же ты мне врал и на самом деле являешься главой какого-нибудь известного клана, чьё маленькое хобби — тату?       — Если бы всё было так просто, — больше печально улыбается Хосок, тихо закрывая за собой дверь и ныряя в неон. — Ты же знаешь, что амбалы на входе просто полные идиоты?       — О, да, я извещён об этом, — парень приподнимается с кровати, садясь напротив гостя и украдкой любуясь его привлекательным профилем. — Громилы лишь наводят страх своим внешним видом, но на деле не приспособлены к открытому бою и уж тем более распознаванию лжи.       И Тэхёна уже не остановить. Он буквально хвалится тем, как сбегал из притона десятки раз, а охранники совсем не думали его останавливать или возвращать, за что получали от Намджуна. Хоть, говоря это, парень смеётся и сверкает искорками в глазах, Хосок всё равно видит глубокую печаль, сокрытую в сердце парня. После каждого такого побега Тэ сильно доставалось от хозяина, и порой он не мог элементарно подняться с пола, пуская из носа ручейки крови. Да, ему удавалось скрываться от противных испорченных стен, но какой ценой? Едва ли это можно назвать победой.       Вкус места победителя Тэхёну не знаком. Он уже по привычке занимает позицию в конце очереди и ждёт, когда его осквернят, а после позволят вернуться в воображаемый однокомнатный домик, где даже дверь на замок не запирается. Привычка отыгрывать роль избалованного мальчика, дорогой вещи липкой субстанцией облепила Тэ, и ему иногда сложно при разговорах с Хосоком, ведь тот требует правды, искренности, чистоты. У парня в голове не укладывается, как можно выставить на показ то, чего в организме больше нет. Вся эта чистота смылась под холодными каплями душа, оставляя после себя налёты грязи, которые клеймили Тэхёна. Их уже ничем с кожи не ототрёшь, хоть в кровь ту стирай или отрезай верхние слои ножом. Всё впиталось внутрь, и теперь мальчишке тошно от самого себя, от своей дорогой притворной улыбки и того, кем он является.       «Проститутка» — это недостаточно подходящее для него слово, а «сахарный мальчик» — слишком уж возвышенное. Тэхён находится где-то посередине: спит с Намджуном, получает дорогие подарки, всё ещё играет роль его предназначенного, но вырван из обычной жизни и практически живёт в клетке. А что там на воле? Буйные ветра и извилистые реки; города многоэтажек и огни клубов; радостные визги детей и магазинчики сладостей на окраинах улиц — Намджун говорит, что всё это опасно и запрещает гулять в парках, торговых кварталах, обыкновенных жилых районах. Тэ с ним соглашается, боится перечить, да и воспоминания пыльных заброшенных зданий, ударов в лицо и вечного голода слишком уж ярки. Здесь, в притоне, ему не так уж плохо, если вычеркнуть из воспоминаний жгучую боль о том, что парень принадлежит этим стенам и их нескончаемым стонам.       Каждый в этой жизни за что-то платит, поэтому не надо осуждать Тэхёна: он всего лишь платит Намджуну за дарованную ему свободу своей неволей.       Но чем необходимо отплатить Хосоку? Монеты он не принимает, а от намёков на секс просто насмешливо отбивается. Тэ поверить не может, что вся доброта мастера ему бесплатно и безвозмездно предоставляется. То, что они предназначенные, совсем ничего не значит, ведь, живя в борделе, он видел много бабочек, которые с лёгкостью отпускали свою истинную любовь, да и та не особо за ними гналась. Тогда что не так с Чон Хосоком?       Конечно он потрясающий, обескураживающий своим теплом и надеждой в глазах. С ним хочется подолгу лежать в постели и говорить о всякой ерунде, внимать его словам, отпечатывать в сознании каждый взгляд, усмешку, вздох. Его можно подолгу ждать и быть самым счастливым, когда ожидание оправдывается. И Тэхён соврёт, если скажет, что Хосок ему не нравится. Он же его соулмейт: выполнен как под заказ со всеми своими идеальностями и потаёнными внутри гадостями, с полными грехов ладонями и всего лишь каплей благодушия. Кажется, эта капля и досталась Тэхёну. Он предпочитает не вспоминать тот бессердечный взгляд Хосока в зеркале на протяжении многих лет — парень желает жить настоящим и питаться чужой лаской.       Только вот неизвестно, насколько долго она ещё будет греть.       — А кто мы друг другу? — вдруг неожиданно спрашивает Тэхён. Парня давно волнует этот вопрос, а отсутствие тактичности позволяет его задать. Хосок же слегка теряется от такой внезапной темы. Он прекрасно понимает, что ответ «соулмейты» сюда совсем не вписывается. Тэ спрашивает о другом — о более глубоком, о том, что скрыто за мембраной сердца. Просто мальчику страшно потерять это олицетворение свободы, поэтому он спешит расставить все точки в конце предложений.       — Тэхён, ты моё отражение, — неоднозначно отвечает мастер, а Ким тускнеет, понимая, что это не так.       — Мы совсем непохожи.       Отражения же одинаковы по своей сути: если один падает с обрыва, то второй рядом летит. А с ними что? Неудавшаяся связь, где зеркала готовы раскрыть всю ужасную правду, которую парни так долго хранили в шкафах. Тэхён думает, что отражением Хосока быть сложно. Он же хранит на поверхности кожи так много «опасностей», о которых предупреждал Намджун, так много селитры, подожги ты её в безвоздушном пространстве — сметёт всё с пути. И Тэхён желает быть сожжённым, а не поджигателем. Поэтому, да, они с Хосоком разные — никак не отражения.       — Ты просто плохо смотришь, — мастер даже не думает отступать от своих слов. Необязательно судить о схожести по внешности, статусу или каким-то качествам. Он видит в этом загнанном в угол мальчике прошлого себя — просто Тэхён не успел ещё коснуться своей мечты.       Но парень, видно, не верит Хосоку. Он вновь включает наигранную улыбку и кивает, не желая более спорить. Пока Тэ в отражении зеркал видит лишь своего соулмейта, а сам является каким-то второстепенным персонажем на фоне. Рядом им никогда не стоять.       — Мне пришла в голову такая потрясающая идея, — уходит от темы Тэхён, подползая к парню чуть ближе. Теперь их разделяют жалкие сантиметры, и мастер задыхается от обдающей нос лаванды. — Набей мне тату.       Звучит больше как приказ, нежели просьба. Но для Тэхёна это нормально, ведь до этого ему ни в чём не отказывали. Желание быть свободным ни в счёт — он сам вслух его ни разу не произносил. Сейчас же в его глазах светится всеобъемлющее желание. Он правда так много думал об этом. Хосок к нему приходит часто, практически каждый день, но Тэхён насытиться им за эти короткие мгновения не успевает. Парню необходимо то, что всегда будет рядом с ним, и это обязательно должно принадлежать мастеру. Какая-нибудь пропахшая одеколоном футболка или аккуратненький браслет не подойдут. Тэхёну он под кожей нужен, чтобы вперемешку с кровью и со всей гнилью был высечен, ощущался не зрительно через отражения, а всегда рядом был. Если уж в реальной жизни так не получается, то просто позвольте клеймить чернилами его грязное тело.       — Ага, бабочку на пояснице? — смеётся Хосок, вспоминая сотню таких заказов. Но вот Тэхёну точно не до шуток. Он огрызается как-то по-дикому и, несильно сжав чужие колени, наклоняется прямо к лицу мастера. На нём пыль звёзд осела или чёрт разберёт что, но под неоновыми лучами его губы блестят, маня своей нераспробованной сладостью. Ещё чуть-чуть, и Тэхён её оближет, доставляя в организм глюкозу, наконец-то прикоснётся к тому, что ему так сильно хочется. — Позволишь мне сделать набросок?       Конечно Хосок не даёт себя поцеловать. Но это совсем не потому, что ему мерзко или из-за того, что парень ему совсем не нравится, нет, просто Тэхён это делает в отчаянном порыве, боится потерять. Хосок не желает ощущать на своих губах чужие слёзы, ведь те частенько блестят в глазах парня и даже сейчас купаются в тёмном карие.       — Ты хочешь придумать что-то сам? — парень шепчет в самые губы, обжигает их, но чувствует немой протест Хосока, поэтому не шевелится. — Только можно без насекомых обойтись?       — Заказ принят, — улыбается мастер, позволяя невесомо убрать спадающие на глаза Тэхёна пряди за ушко. Тот ему тоже улыбается и пристально смотрит — он счастлив, что совсем скоро часть Хосока будет принадлежать ему. И пускай это будет какая-то незначительная татуировка, плевать, что парню придётся её скрывать под тканью и слоями тональника — это часть его надежды, его соулмейта, и он намерен беречь её до самой смерти.

***

      Чимин оказался таким ужасным обманщиком. Сначала, пока парень ещё не успел сесть в салон Феррари и слегка дезориентировать Юнги, он в очередной раз восхищался поднимающимися вверх дверьми машины и её приборной панелью с огромным количеством манящих кнопочек. Это восхищение выглядело таким детским, что Мин постоянно зависал, наблюдая за восторженным взглядом художника и слушая его странные комплименты по типу «я словно в GTA». В их первую поездку Чимин был напряжён и шокирован, поэтому не позволял себе так откровенно осматривать салон, сейчас же он чувствует себя комфортнее, усиленно изучая иномарку. Юнги не жалко, он бы часами наблюдал за любознательным мальчишкой, если бы не его «нам нужно в парк около университета».       И что они забыли в этом грёбаном парке?       Ответ, если что, — ничего. Чимин просит Юнги оставить машину на ближайшей парковке и слегка прогуляться. И жнец терпит. Он уверен, что Пак над ним издевается, проверяет на что-то, но всё равно слегка побаивается, а потому уверяет, что это ненадолго.       Чимин разговаривал о всякой ерунде, видимо, боясь услышать пустоту. Она самый неприятный момент диалога, и, если тот наступает, значит и нечего вам друг другу сказать — не только сегодня, а вообще. Юнги её не боится, ведь знает, насколько много ещё в художнике сокрытого, не поведанного и сколько в нём самом кошмарных тайн. О них он пока не решается говорить даже наедине с собой. Здесь необходимо набраться терпения и ждать. Ждать, когда каждая часть души жнеца прикипит к мальчишке, доверится ему и впустит в свои тёмные чертоги. Ожидание — это тоже часть пути — не остановка.       Парк они прошли довольно быстро благодаря голосу Чимина, который гипнотизировал и отвлекал взгляд от стрелки часов. Разве прошло больше десяти минут? Не секунда? Впереди уже были видны колонны института искусств и витиеватый фасад. Его они пропускают мимо, и, кажется, Юнги начинает понимать, в какой «ресторан» его ведут. Такая забавная ложь, о которой жнец даже не догадывался.       Чимин привёл Юнги в кафе около института и был крайне рад, когда не услышал в свой адрес ни единого упрёка. Конечно деньги на неплохой ресторан благодаря Юнги у него имелись, и он действительно мог их истратить на дорогие блюда. Тем более сегодня, по счастливой случайности, а вернее ошибке хозяйки, Чимину не нужно было оплачивать задолженность за проживание. Его не особо интересовало, как Госпожа Хон могла обсчитаться — он просто был рад такому стечению обстоятельств и наличию хорошей суммы в кармане. Но это все ещё не значило, что вместе с Юнги он пойдет именно в ресторан.       Начнём с того, что Чимин совсем не разбирается в высокой кухне и толком не знает, где можно поесть вкусных устриц. Зато ему известны места с отличной лапшой и уютной атмосферой. Одним из таких мест было кафе напротив института. Там подавали азиатские и некоторые европейские блюда, которые действительно были очень вкусными и ни за что бы не сравнились со склизкими устрицами.       — Мне кажется, или у нас слегка отличаются понятия о ресторанах, — усмехается Юнги и подцепляет палочками пучок спагетти, больше похожих на обычный рамен.       — Но ведь рестораны — это так скучно. То есть, туда ходит куча важных персон, которые знают, какая из десяти ложек предназначена для десерта, — Чимин делает небольшой глоток латте и медленно облизывает пенку с губ, из-за чего заставляет Юнги поперхнуться. Выглядело это чересчур для бесконтекстного движения.       — Их пять, — всё ещё откашливаясь, поправляет парень, — там пять ложек.       Чимин закатывает глаза, и Юнги буквально слышит его недавние слова, когда он вместо того, чтобы попробовать блюдо дня, выбрал неинтересные спагетти — «ты опять всё испортил» и тихий смех. Да, парню претит неизведанное, потому что с ним всегда намного сложнее. А вдруг вкус будет слишком горьким, а начинка испорченной? И речь совсем не о еде идёт.       Лучше водиться с теми, кого когда-то узнал, и не находить новых лиц. Иначе с ними сплошной вред организму — проверено Мин Юнги. Впустив Чимина на первую ступень своей жизни, он ничего не рассказал ему о себе, но уже успел узнать один лестничный пролёт сердца художника. Тот выращен таким открытым и беззлобным, поэтому готов поделиться многим, даже не замечая этого. Например, сейчас он рассказывает о первом годе обучения на кафедре изобразительного искусства — Юнги неожиданно сам про это спросил — и упоминает некоторые вещи, о которых когда-то уже говорил. Про сломанную пополам любимую кисть, возвышенных преподавателях и огромной сакуре, что каждый год цветёт под окнами мастерской.       — Думаю, что когда-нибудь я возьмусь за её написание, — посвящает Пак в свои планы, а Юнги взгляд в сторону отводит. Его воротит от нежных лепестков вишни, он желает каждый из них истребить, сжечь глубокие корневища дерева и больше не видеть ужасной картины, омрачённой золотой кровью художника.       Парень всё ещё продолжает надеяться, что этот страшный сон не более, чем кошмар. Если рассматривать их связь со стороны Чимина, то умирающего Юнги он видит буквально за сутки до инцидента или вовсе за пару часов. А сакура уже отцвела, и сейчас парень не сможет помчаться с мольбертом на территорию кампуса, чтобы испортить холст противным розовым оттенком. Так может ли быть так, что жнецу снится лишь надуманное видение, обман мыслей? С каждым днём ему всё сложнее об этом думать, ведь если ситуация из сна повторится вновь, в смерти Чимина будет виноват лишь Юнги.       Допустить это он уже не в силах.       — Здесь правда так вкусно готовят, — художник отставляет пустую тарелку в сторону и тянется к папке с чеком. Юнги тоже прекращает есть и, пользуясь моментом, вновь наблюдает за его сосредоточенным лицом. Неужели именно с этими слегка нахмуренными бровями, спокойным взглядом и поджатыми губами Чимин выводит мягкие линии и колючие штрихи? Не хватает только блеска глаз и капель краски на коже лица. Парню безумно идёт некий шарм художника, эта аура искусства и даже еле уловимый запах краски тоже ему подходит.       Пока Юнги в наглую рассматривал Чимина, тот успел засунуть в кэш-холлдер несколько купюр и отдать подошедшей официантке со словами «сдачи не надо». «А у этого парня всё схвачено» — думает жнец и быстро отводит взгляд в сторону, на загоревшиеся огнями улицы. Пак знал, что был в центре внимания, вернее его лицо, поэтому, пока Юнги не успел расплатиться, совершил задуманное. И последний, кстати, не особо этому рад. У него в голове зрел план, как бы самому заплатить за ужин, ведь деньги Чимину намного нужнее, да и по его рассказам понятно, насколько дорогие краски, кисточки, холсты и всякая художественная ерунда. Но нет, Юнги стоило отвлечься на пару секунд, и вот уже собственному бумажнику не предоставляется сегодня опустеть. Чимин же этой маленькой и слегка странной победе радуется, а ещё начинает осознавать, что способен поставить жнеца в тупик, заставить бесконечно долго наблюдать за собой. И он видит в этом огромный шаг вперёд.       — Напомни, почему ты попросил припарковать машину на таком расстоянии от кафе? — спрашивает Юнги, когда парень наступает в лужу. Как он смог её отыскать — остаётся загадкой, потому что тучи, держащие Сеул под дождевым куполом, наконец-то исчезли, а воздух начал значительно прогреваться из-за чего вся влага испарилась. Но Чимин неисправим, поэтому сейчас разочарованно вздыхает, гипнотизируя испачканную обувь.       — Иначе бы ты догадался, куда мы едем, — пожимает плечами он, — тогда было бы невесело.       — То есть, ты веселился от происходящего? — не веря, спрашивает Юнги.       — Да, мне было весело.       — Весело?       Чимин коротко кивает, обращая счастливый взгляд на растерянного от такого резкого заявления жнеца. Но тот, в свою очередь, быстро обходит Феррари, к которой они успели подойти, и прячется в придорожном сумраке. Его губы жгутся, а мышцы лица ломит — посмотрев в зеркало заднего вида, Юнги понимает, что он улыбается. Искренне улыбается, потому что так сильно хочется, потому что Чимин счастлив. И такое чувство внутри странное, будто бы всё в порядке, нет никаких голодных демонов, нет Намджуна и его беспорядочных приказов, нет слёз Тэхёна и нет одиночества Чонгука.       Всё в порядке впервые за несколько проклятых лет.       По пути назад Чимин более молчалив. Он рассматривает через окно знакомые пейзажи и мнёт края рукавов свитера, вылезающего из-под пальто. В его желудке обосновалась тревога, что тянет вниз тяжёлым камнем. Этот день был безоговорочно прекрасен, отчего вечер кажется каким-то предателем, ведь с его наступлением жнец бросает художника. У Чимина уже привычка выработалась верить в худшее, в то, что совсем скоро он станет точь-в-точь как Баттерфляй из фильма Квентина Тарантино — той, которой потом отрезало пол-лица.       Юнги довозит парня в любимой Феррари до дома и заглушает мощный мотор. Оба не выходят за пределы салона, слушают дыхание друг друга и вроде бы порываются что-то сказать. Только у одного обет молчания наложен Сатаной, а другой боится этого обета, который каждый раз только и дарит, что букеты колкостей да новый осколок в сердце.       — Зачем всё это? — уверенно, но вместе с тем достаточно тихо спрашивает художник. Ресницы скрывают его взбушевавшееся море отчаянье в глазах и защищают от чудовищного шторма, устроенного земным чудовищем.       — Что именно? — Юнги сглатывает вязкую слюну. Он так ненавидит быть загнанным в угол. Только сейчас он сам себя туда завёл.       — Всё, — тон голоса Чимина повышается, а вместе с ним пропадает пьянящий бархат. Конечно он ужасно устал. Устал бояться засыпать по ночам, а встречать утро с выезженными кошмарами под веками, устал думать о безрадостном будущем и угрюмом настоящем, Чимин устал ненавидеть своего предназначенного и устал его любить. — Ты понимаешь, о чём я говорю.       — Хочется, — непревзойдённое спокойствие сочится из самого опасного головореза страны. — Мне просто хочется.       — Играешь?       — Кто знает.       Сначала на губах Чимина расцветает усмешка, а затем он как-то по-особенному печально смеётся. Так выглядит полное бессилие перед страхом. Чимин чувствует, как об него опять тушат раскалённое железо, наносят ожог. Всё снова остаётся на своих пыльных местах, которые никто не собирается вычищать. Юнги не даёт ответов, зато прибавляет смятения и вяжущего во рту беспокойства. Сколько уже узлов противного страха навязалось в животе Чимина? — Бессчётное множество. И не понятно, появится ли в жизни парня человек, способный их аккуратно распутать, не изранить органы и сердце, что уже отбивает предсмертный ритм.       Но Чимин знает, чей он соулмейт, а Юнги знает, каков он и из каких нитей сшит. Поэтому, когда на лице художника вновь появляется улыбка, величавая такая, с ядовитой слабостью, он нисколько не удивляется, а лишь в очередной раз наслаждается. Чимин для него создан и с небывалой силой терпит все истязания, что удивляет и заставляет все больше думать о нём. И где находится та мастерская, которая покусочно создала этого ангелоподобного парня?       — До завтра? — неуверенно спрашивает Чимин, заглядывая в окружённые сумраком чужие глаза.       — Нет, — Юнги отрицательно качает головой, чем заставляет художника заново вцепиться ногтями в собственное колено. Было бы побольше силы, то он бы продрал джинсу, а вместе с ней и смуглую кожу. Опять его без предупреждения выворачивают наизнанку, швыряют тяжёлое «нет» и множат скорбь. Звезды в глазах Чимина медленно потухают, собираются терпеть крушение с небес, и он тянется к дверце машины, чтобы никто не успел увидеть его личный звездопад. — До встречи, — рука художника застывает, а спина ощущает тёплый взгляд. Небо снова проясняется, а тучи позволяют луне и звёздам освещать ночной Сеул.       Да, у Чимина всё хорошо, на самом деле. Просто немного тревожно.

***

      На белом мраморе кухни начинают появляться проблески утренних лучей солнца. Повсюду валяются бумаги, изрисованные карты районов города и разнообразные фотографии незнакомых лиц. Чонгук что-то упорно ищет на веб‐форумах, и небрежно черкает ручкой на листах. На столе, слева от него, стоит кофе, а чуть дальше так и не тронутый чай. Хотя остывший он тоже на вкус неплох, если даже не лучше горячего. По крайней мере, так говорит Юнги, а спорить с ним бесполезно.       — Даже предположить не могу, зачем они выкупили столько товара, — вздыхает Гук, откидывая ручку в сторону и потирая переносицу. В его глазах уже рябит от нескончаемых лиц возможных подозреваемых и их маршрутов, которым они следовали в день массовых скупок. Никаких следов те не оставили, а парень, который продал им дурь, дал слишком расплывчатые описания внешности.       — Аналогично, — Юнги проверяет телефон на наличие пропущенных звонков, но там пусто. Он попросил всю охрану портов, клубов и баров лучше следить за посетителями и торговцами, а в случае чего-то подозрительного сообщать ему. Пока всё недоверчиво тихо.       Что-то происходит в этом городе. Намджун говорит, что у клана появился предатель, который отлично справляется с ролью сбытчика информации. Но жнец в этом совсем не уверен. Здесь замешано нечто большее, словно целый канал из всевозможных врагов, что передают по цепочке отраву для главы Ким. И та группа покупателей — лишь пешки или вовсе отвлекающий манёвр, но для чего? С какой целью можно было купить килограмм дури, а потом ещё несколько пакетиков амфетамина?       — Как всё прошло сегодня? — спрашивает Чонгук, когда Юнги подходит к столу и делает глоток остывшего чая. Ему так ужасно интересно узнать парня, что меняет старшего с сумасшедшим разгоном, заставляет вставать по утрам и, словно школьника, сбегать из дома. Кто такой этот Пак Чимин и что в нем такого совершенного, от которого даже жнец не в силах устоять. — Познакомишь нас как-нибудь?       — Мне бы самому с ним познакомиться.       Чонгук кивает и тоже тянется к кружке с кофе. Их ждёт такое длинное утро и сложный день, потому что Намджун ждёт исполнения задания и трупы виновников в своих ногах, а у парней пока нет ничего, кроме наполненной окурками пепельницы и пары сомнений где-то между извилинами.