Акрасия

      Телефон Чимина молчит уже три дня. Вернее, на него поступают сообщения и даже звонки, но все они принадлежат совсем не тому человеку, которого Пак так сильно ждёт. Юнги действительно любит играть без правил, повреждая душу художника. То несуразное «до встречи» — что оно вообще могло значить? Возможно, парень не увидит Юнги ещё пару дней, недель, месяцев, а может и лет. Потом уже и место на кладбище пора будет начинать присматривать, потому что нелюбовь в мире соулмейтов долго не живёт.       Чимин бы вовсе не надеялся на следующую встречу, если бы не время, проведённое с Юнги в последние выходные. Это не было похоже на свидание, но и дуэлью их общение назвать нельзя. Пак открыт для парня, старается больше говорить, чем молчать, спрашивать и отвечать — делать всё, чтобы не погибнуть от тоски, стоя напротив Юнги. Да, именно тоски, потому что ему ужасно не хватает какой-то незамысловатой любви без всяких громких слов и поступков. Можно же просто быть рядом, а не исчезать бесследно. Хотя жнец практикует именно последнее.       И художнику вроде бы не привыкать к этому одиночеству в душе и квартире, да только калечащие кошмары вновь возвращаются в его измученный разум. По ночам он видит армию людей, кровь, по которой они бесстрашно идут и в которой после омывают свои мёртвые тела. Чимин чувствует, как между покойниками гуляет Смерть, селит леденящий ужас, показательно насаживает головы на острые прутья заборов знакомых художнику улиц, пугает треском костей плачущих детей. Все это происходит настолько сумбурно, что Юнги, что тоже присутствует в этом сне, отслеживается лишь мимолетно, но даже так ужасно устрашающе. В его руках — горячий кольт, а на рубашке — отпечатки мертвецов, обувь намокла от слез печали, и глаза источают исключительное равнодушие. Он не щадит никого — даже себя — и где-то на середине кошмара стреляет в собственный висок.       Чудовищам намного сложнее жить, чем пустить пулю в свое тело.       — Выглядишь не очень, — на столе перед Чимином появляется шоколадный батончик и банка газировки. — Опять кошмары?       Хосок стягивает медицинские перчатки с длинных пальцев и устало приземляется на рядом стоящий диван. Из-за того, что салон в последнее время стал закрываться раньше, ему пришлось принимать посетителей без отдыха на протяжении нескольких часов, поэтому сейчас у него затекла спина и болит голова. В целом, парень чувствует себя относительно неплохо, ведь заработанные деньги скрашивают любую проблему.       Кроме ломки, которая с каждым днем становится всё невыносимее.       Хосок так наивно полагал, что после стольких лет беспрерывного приёма наркотиков он справится и перестанет прятать марки в карманах. Сейчас это звучит, как большой обман. Он еле справляется с тремором рук, ведь иначе набить необходимое изображение не получится. С остальным все немного хуже. Сон стал запредельным желанием, потому что именно по ночам его кости словно набухают и норовят продырявить тело, причиняя при этом жуткую боль. Из дневного расписания стали пропадать обеды и завтраки, а сейчас уже и перекусы случаются довольно редко из-за обыкновенного отсутствия аппетита. Хосок заметно осунулся, а на его некогда счастливом лице залегла тяжёлая усталость, выраженная бледностью кожи и тёмными кругами под глазами.       Рецепторы мастера неустанно напоминают ему о сладком привкусе дури, одурманивающем запахе плотной самокрутки и безграничной свободе, после растворившейся таблетки на языке. В мыслях — полный беспорядок, а на сердце — тугая тревога. Хосоку ещё никогда не был так страшен рецидив. Вдруг эта первая неделя «голодания» станет последней? Вдруг он сорвётся и дрожащими руками полезет на верхнюю полку шкафа, где под стопками одежды спрятаны пакетики порошка? Что, если из-за его слабости вновь придётся страдать Тэхёну, который, кстати, тоже не блещет свежестью дорогого лица?. Они же оба терпят, переваривают свою зависимость, пытаются выбраться из грязной ямы опороченности. Значит, проигрыш одного будет означать падение другого, его возвращение к мучительному прошлому.       — Кошмары уже стали мне ближе друга, — вздыхает Чимин, шурша обёрткой шоколадки. Он хоть и страдает от непонятных отношений с Юнги, но также успевает волноваться об безымянном соулмейте Хосока. Художник не собирается копаться в правде, извлекая частицы лжи, — ему просто хочется находиться в зоне доверия мастера, а не гулять в сантиметре от её черты. Они же всё-таки друзья, а не обычные знакомые с работы.       — Чимин, мы уже говорили об этом, — вздыхает Хосок, прикрывая глаза. Головная боль явно начинает усиливаться, и кажется, что его скоро вывернет от громкого пульса на корнях зубов и висках. — Я всё расскажу, когда придёт время. Только не драматизируй.       — Не драматизировать? — закипает Пак, хоть и делает он это как-то неумело, а еле заметная улыбка пробивается сквозь его сжатые губы. — Я начну это делать с сегодняшнего дня, а потому, Господин Чон Хосок, позвольте мне устроить Вам дружеский бойкот.       Хосок усмехается громкому заявлению парня и его наигранной обиде, что растворится в помещении спустя недолгих пять минут. Чимин не из тех людей, кто любит ссоры, поэтому с ним всегда было легко общаться. Просто сейчас он чувствует недоверие со стороны Хосока и волнуется, что тот в одиночку тащит груз страданий на плечах, боясь уронить его липкое содержимое. Но Пак слишком привязан к своему другу, и насколько бы грязными не были секреты мастера, он готов помочь их сохранить ценой собственных золотых ладоней. В конце концов, именно Хосок всегда был рядом с Чимином и мягко трепал его высветленные волосы, если внутри кипела печаль, а руки от отчаянья опускались. Между ними крепкая связь длиною, кажется, в эту чёртову жизнь, вывалившую на парней самую насыщенную грязь.       Пока Чимин разыгрывал обиженку, Хосок успел заснуть, оставляя на лице лёгкую улыбку и крошечные ямочки. Наверняка он понимает, что из-за неудобного положения после пробуждения у него будет ломить всё тело, а шею в особенности. Но прямо сейчас Чону спокойно в окружении насыщенного шлейфа ванильного шампуня и еле слышных штрихов карандаша — он меняет боль на десятиминутное спокойствие.       Чимин же так не может. У него в голове одни кровавые пейзажи и пара леденящих душу глаз, что даже по ночам не отпускают мальчишку из своего плена. Что происходит с Юнги? Интересно, он знает, как сильно ждёт его появления художник? Желает ли он сам увидеть Чимина так же отчаянно?       Мысли никогда так больно не ранили, а бездействие не заставляло угасать. Чимину не по себе от окружающего его мысли посмертного тумана. Парню хочется бежать, не извиняясь, сбивать медленных прохожих, ловить ветер волосами, вновь и вновь выискивая среди жителей блестящего района жнеца, смотреть ему в глаза, как в дыру от пули, отверстие для ключа. А потом наконец-то узнать, где он был и отчего так долго молчал, почему прятался в кожаном салоне Феррари. Юнги наверняка бы ответил как-то скомкано и спрятал за спину перепачканные в мертвечине руки.       Чимин нервно отбрасывает карандаш на незаконченный набросок и тянется к молчавшему телефону. Пошёл к чёрту этот Мин Юнги и его ужасные повадки палача.

***

      Гранёный стакан вновь наполняется виски, и Юнги полностью опрокидывает его в себя. Алкоголь привычно не жжётся и не вызывает лёгкого головокружения, он словно испаряется на языке, жалея градуса для жнеца. Тот даже злиться начинает на янтарную жидкость и разбивает стакан об пол, слушая его неприятный треск. Чонгук из-за этого недовольно вздыхает и, аккуратно свернув зелёную купюру, занюхивает первую дорожку. Кокс доходит до мозга и застревает в районе лба, придавливая мысли тяжёлым камнем.       В помещении повсюду разбросаны тела, а их внутренности растасканы по паркету. Выглядит это как дорогая сцена какого-нибудь голливудского фильма, от которой зрителям обязательно станет плохо во время сеанса. Только им всё равно вдвойне повезёт, потому они не почувствуют запаха свежего человеческого мяса и не запачкают подошву в тёплой крови. Юнги вот уже совсем устал возить её в химчистку, ловя на себя перепуганные взгляды работников.       — Как мы об этом скажем Намджуну? — Чонгук погружает пальцы в слипшиеся от крови волосы и упирается взглядом в ряды дорожек на столе. — Он же устроит перестрелку.       Команда зачистки давно вызвана на место, а услышавший пальбу консьерж валяется мёртвым прямо у входа в квартиру. Всё как всегда идеально: задание главы клана Ким было выполнено, а виновные найдены и казнены. Чонгуку пришлось сутки бегать по району и вылавливать потрёпанный Мерседес с его подозрительными владельцами. Юнги же продолжил обход по владениям Намджуна с целью разузнать о недавних крупных продажах и везунчиках, коим перепала немалая сумма. Благодаря совместным усилиям, парням удалось обозначить маршрут чужаков, а после — вычислить их личности. И от этой информации лучше никому не стало.       Скупщики оказались обычными людьми посторонних кланов, умеющих разве что выполнять мелкие указания своих господ. И всё бы ничего, если не знакомые татуировки — метки принадлежности к определённым округам. Юнги знал каждую из них, ведь они вели дружескую политику с Намджуном, а их главы были завсегдатаями борделя.       Чонгук отследил предполагаемую базу группировки, и уже сегодня они с Юнги ворвались в небольшую квартиру на окраине чужого района. Никакого гостеприимного приёма, а лишь свист пуль и пара выживших, которым выпала более страшная участь, чем их мёртвым напарникам. Жнец медленно снимал с них слои кожи, лишал пальцев ног и рук, пока младший осматривал помещение в поисках приобретённого товара. Наркотики не могли испариться в воздухе за жалкие дни, а перепродать их не могли из-за невыгодной цены. Крики из соседней комнаты превратились в своеобразную музыку, композитором которой стал Юнги, а Чонгук, как прирождённый критик, оценил её на самую высокую оценку — такой душераздирающий вопль не часто удаётся услышать.       Поиски наркотиков закончились быстро и ожидаемым успехом. Пакет порошка Гук нашёл в самом тривиальном месте — под матрасом кровати. Годы, проведённые под нимбом поставщика наркотиков, позволили парню понять, что кокс остался не тронутым и без весов. Килограмм ощущался в крупных руках изумрудами, и Чонгук поспешил отнести его в гостиную, где всхлипы незнакомцев утихли, а симфония рвущихся мышц конечностей подошла к концу.       Юнги сидел поодаль образовавшейся лужи крови и кусков кожи, вертя в руках танто. Он облизывал капли пота с губ и выравнивал дыхание, успокаивал внутренних демонов, что радостно перешёптывались между собой, мол, хозяин вернулся, тьму не поглотил свет. Но жнеца их голоса совсем не волновали. То, что он узнал минутами ранее, надламывало и заставляло искать пути спасения. Оказалось, что под клан Ким копают все те, кто до этого вели открытое сотрудничество с Минхёком. Тот подмял под себя пути международной торговли и вообще имел очень выгодные контракты. Сейчас же, благодаря приказу Намджуна и когтям его верного пса, Минхёк мёртв. Не удивительно, что появились недовольные таким стечением обстоятельств. Юнги действительно ждал их появления, но не в таком количестве.       Сколько теперь кланов выступит против них? Три или сразу пять, чтобы загубить известного Сеульского наркобарона быстро и безо всяких затратных войн? Юнги никогда в своих силах не сомневался, но если против него и людей клана Ким встанет половина мафиозных кругов Кореи, то он не выдержит натиска. Надломится тогда хребет жнеца, и пройдутся по его костям сотни ног, уродуя бархатные крылья бабочки. В такой ситуации стоит залечь на дно и искать соратников, которые в случае крупных потасовок готовы помочь. Иначе Империя Намджуна падёт.       — Я не знаю, — запоздало отвечает Юнги и, разблокировав телефон, цепляется за сообщение, повисшее в углу экрана ещё с раннего утра.       Пальцы так и тянутся к уведомлению, а разум жаждет узнать его содержание. Но лучше этого — наяву увидеть отправителя, позволить забрать все драгоценности жнеца в обмен на возможность дышать противной ванилью, ощущать где-то с правого бока неровное дыхание прекрасного художника. Разговоры с Чимином оказались в тысячу раз приятней, чем горячий чай по утрам или тихий день без звонков телефона и предсмертных молитв. Он же лечил своими незагруженными грустью фразами и ставил заплатки на проржавелом сердце Юнги лучистым смехом.       Но Мин полностью отдан клану и не позволит себе подорваться с места преступления ради встречи с собственным ураганом. Тот уже достаточно искалечил жнеца, закружил в водовороте чувств его внутренних монстров и с насмешкой на губах добрался до грудины, где раньше никогда не болело, а сейчас ноет, словно от взрыва. Достаточно с Юнги изменений, он уже старый, самый жуткий демон, которого тревожить адскими законами запрещено. Но что делать с возвышенным существом, лишь понаслышке знающем о тёмных подземельях и их обитателях? Неужели Чимин совсем ничего не боится?       Юнги убирает телефон в карман, отрекаясь от солнечного тепла, и возвращается в осквернённую комнату. Он уверен, что в сообщении нет никакого предупреждения о его смерти, иначе бы Пак уже свёл парня с ума десятками звонков. Смелость поселилась внутри художника совсем недавно, либо же в Чимине живёт врождённое сумасбродство, толкающее на необдуманные поступки. В любом случае, парня стало слишком много в жизни Юнги. Жизни, что пахнет мертвечиной, складывается в мозаику из трупов. Там нет места для стука двух взволнованных сердец. Жнец в Аду присягу давал служить исключительной правдой хозяину и отречься от своих же слов не может, даже если его погибель — святой художник — взывает к нему.       Поэтому Юнги делит своё существование на части. Он прячет Чимина туда же, в карман к телефону, и плотно накрывает его рукой — чтоб никто не достал. Ноздри охватывают часть гнилого воздуха, а ноги устало волокут тело жнеца прочь из квартиры. Команда зачистки прибыла на место, Чонгук успел отдать им приказы и, прихватив найденную дурь, спуститься к Феррари. Намджун ждёт их с хорошими новостями, а парни со скрипом тормозов привезут главе невообразимо ужасные известия о многочисленных предательствах. Страшно представить, каким будет следующий приказ главы клана Ким и насколько глубоко придётся Юнги нырнуть в кровавую реку после его оглашения.

***

      Скользкий блеск губ отпечатывается на прозрачных окнах клуба, и оголённые танцовщицы хищным взглядом пожирают проезжающий мимо Феррари. Он здесь всем знаком, выучен при свете дня и ярком переливе прожекторов прокажённой ночи. Наверняка слухи о шатком состоянии Намджуна донеслись до каждой грязной раковины бара, до холодных пилонов и стучащих об плитку каблуков размалёванных официанток. Все боятся, но молчат, таят внутри надежду, что жнец перегрызёт глотку каждому, кто попытается сорвать купол блёсток с проклятого района.       А Юнги прячет взгляд в грязных ладонях, пару раз порезанных танто из-за вырывающихся жертв, и впервые не знает концовку этой главы. Что его ждёт за поворотом? Встретит ли он там длинную очередь к клубу или дорогу из скелетов, вымощенную пулемётами иностранного сплава? Может быть, они опоздали и с третьего этажа борделя снайпер пустит парню пулю прямо в лоб как наказание за глупость. Что-то Юнги упустил, и это «что-то» оказалось самой главной деталью многотысячного паззла, частички которого крыса растащила по разным частям мира.       Феррари тормозит перед притоном, и Мин поднимает взгляд, ища открытое окно с торчащим оттуда прицелом. Его буквально переполняет волнение и желание прочувствовать боль, услышать треск собственного черепа. Но вокруг оказывается привычно тихо, а большое количество иномарок на парковке доказывает, что бабочка всё ещё жива. Правда, надолго ли это?       — Я пошёл, — констатирует Юнги и, поймав зрачком красный неон вывески, покидает салон машины. На входе в здание стоит пара амбалов, которые, заметив жнеца Смерти, расступаются и устремляют взгляд куда-то вдаль. Что на уме у этих идиотов, он не знает, но, вспоминая Хосока, спокойно проникающего в комнату Тэхёна вот уже неделю, Мин делает вывод, что там пусто.       — Я с тобой, — Чонгук нагоняет парня и, получив его одобряющий кивок, становится с правой стороны, на своё выученное годами совместной работы место.       В притоне всё привычно. Тот же бархат, та же нумерация комнат и не меняющийся тембр женских голосов. Гук не любит это место, но чувствует, что именно сегодня обязан находиться рядом с Юнги на отчёте с задания. Все они вновь облажались, и будет несправедливо, если Намджун выстрелит только в жнеца. Тем более, младший с каждым днём всё меньше хочет видеть кровавые брызги на лице парня и стеклянный взгляд в никуда. Лучше бы он марал руки в позолоте, что жидким металлом проникала под кожу и исцеляла прогнившие места. Хотя Юнги всё ещё относится к этому пренебрежительно, но у него появилась причина вставать по утрам, выключать беззвучный режим телефона и научиться различать работы Пикассо от работ Сезанна. Чонгук считает, что пока парню рано в деревянный ящик, поэтому он готов неустанно врать и следовать за крысиным хвостом попятам.       Не успевает Юнги подняться на верхний этаж, как на лестнице появляется Джин. Его брови нахмурены, а губы сжаты в однородную белую полоску — он злится. Такая редкость увидеть парня в плохом настроении, ведь чаще всего он скрывает его под вуалью отрешённости, чтобы никто не смог отыграться на этом подобии слабости. Такая штука как двуличие важна в деле наёмника, и Джин давно смог научиться им управлять.       Заметив Юнги и Чонгука, он расправляет надбровную дужку и кривит губы в улыбке. Такая гадость. Жнец с трудом вспоминает Джина двухлетней давности, когда они вместе раскалывали людей, как скорлупу от орехов, и вкушали внутренности. Умение бороться, находить лазейки и прорывать дыры в твёрдом железе чужих жизней — Ким был способен на многое, поэтому Юнги чувствовал в нём опасность, но, вместе с тем, и крепкую связь. Теперь же осталась лишь вражда, насыщенная недомолвками и косыми взглядами через стёкла витрин, отражающими моменты непонятого прошлого.       Они что-то вроде падших ангелов — ранга самых сильных демонов — которым бесконечности не хватит, чтобы понять, кто победит в их личной войне.       — Ты до сих пор здесь? — устало спрашивает Юнги, когда наёмник останавливается напротив. Он не видит больше на его лице агрессии, что секундами ранее жгла в глазах адские кострища. Джин вновь запрыгивает в шкуру благородного итальянца, который обязательно насыплет в твой бокал яду. — Твоя работа давно выполнена, так проваливай отсюда.       — А откуда ты знаешь, в чём заключается моя работа? — приторно сладко отвечает парень, прислоняясь к бархату стены. — Я, кстати, с ней справляюсь. А ты? Ты правда исполняешь всё, о чём просит Намджун?       Он вкладывает в эту фразу намного больше, чем мог себе позволить — чёртов двойной игрок, — но Юнги, видимо, пропускает слова мимо. Он же гордый жнец, не знающий слова «проигрыш» и не пробующий ошибки на вкус.       — Как видишь, — Мин поднимает ладони, что до сих пор были перепачканы в чужой крови, и наконец-то замечает лицо Чонгука, полное отвращения. Конечно, разговор с тем, кто совсем недавно ковырялся ножом в ранах парня, ему не нравится. Те же только корочку образовать успели, а наёмник её так безжалостно содрал, любуясь неизлечимой гнилью. Юнги тоже с недавних пор старается не контактировать с Джином, иначе можно оступиться и дать ему повод для новых сомнений. Но сейчас этот диалог в каком-то смысле необходим, ведь Ким умён и всё ещё способен помочь. — В любом случае, у нас проблемы. Ты же наверняка знаешь об истории со скупщиками? — Джин кивает, его взгляд темнеет, а зрачок окрашивается в цвет заинтересованности. — Мы взяли их сегодня, и оказалось, что они работают на клан наших дальних «друзей» из Японии. Там замешано ещё несколько группировок, но, так или иначе, мы вели с ними открытое сотрудничество.       — Значит?       — Значит под Намджуна не то, что копают — вокруг него уже вырыли ров, — наёмник закусывает губу и морщится. Он не ожидал, что мафиози способны так быстро разорвать контракты и объявить себя врагами. — Что касается наркотиков, то их хотели сдать в полицию Японии, где завели бы международное дело о переправлении товара через границу стран, и нам бы пришлось полностью закрыть южный порт.       Наступает продолжительная тишина, прерываемая лишь разноголосыми стонами. Каждый переосмысливает сказанное и в очередной раз осознаёт, насколько шагов они позади. Юнги боится, что ему не хватит объёма лёгких, чтобы хотя бы догнать одну крысу, которая не должна была разрастись до таких размеров. Кто-то в клане Ким хорошо постарался и доложил капли важной информации чужакам, что сейчас используют их с умом. Если бы только никто не узнал об убийце Минхёка — Юнги — то и не было бы всех этих грызущих голову проблем, не было бы груза новых жертв, из-за которых в стране мертвецов жнеца скоро начнётся перенаселение.       — Потрясающе, — неожиданно усмехается Джин, чем вводит Юнги в ступор. Нет, наёмник правда улыбается, он светится как один из неоновых светодиодов и сильно сжимает губы, чтобы не засмеяться вслух. Юнги не успевает ничего ответить, как Сокджин разворачивается и срывается на бег, оставляя позади последний лестничный пролёт.       Впереди только кабинет главы клана Ким.       Когда Джин без стука заходит в помещение, при этом громко хлопая дверью, он застаёт наипротивнейшую картину: Намджун, уже достаточно выпивший, вальяжно сидит на диване и мягко перебирает чужие растрёпанные волосы, упираясь пустым взглядом в парня, положившего на его колени голову. И этот отвратительный аромат Франции — он повсюду, он закрадывается в ноздри наёмника, заставляет пропитываться брезгливостью к лаванде. Тэхён идеально выглядит, блестит продажным расширенным зрачком, хлопает пушистыми ресницами от испуга и ставит на пол бокал с вином, чьи капли успели пролиться мимо. Он явно не ожидал такого резкого вмешательства в их с Намджуном свидание, поэтому теряется под напряжённым взглядом Джина и принимает сидячее положение.       Намджун тоже счастливым не выглядит. Он смотрит исподлобья на незваного гостя, долго путешествует по изгибам его тела, избегая глубины отчаявшихся глаз. Между ними электричество в тысячу вольт — смертельно для всего живого — и хорошо спрятанное желание обладать. Джин ненавидит эту потерянную француженку и её хозяина, которые сломали весь его мир, поэтому считает объявление им о тотальном проигрыше в одной из битв кланов своей лучшей наградой. И Юнги простит его за это, ведь парень буквально заменит жнеца, как игрока на поле, и примет весь удар на себя. Если рассматривать выходку Джина с этой точки зрения, то он герой, хотя, на самом деле, тот ещё иуда.       — Господин Ким, — нараспев произносит парень, отвлекая главу от рассматривания своего же тела. — Спешу огорчить Вас: минутами ранее я узнал, что якудза Японии настроены против Вашего клана, — Намджун моментально меняется в лице. Оно становится смертельно бледным, словно кто-то затянул узел на шее и теперь любуется Королём, который теряет былую власть. — И я думаю, что в скором времени нам придётся прекратить поставки наркотиков в Токио, Осаку и Фукуоку. Иначе из-за натравленных на клан японских органов безопасности нам придётся полностью закрыть южный порт.       Секундная тишина воцаряется в кабинете. Где-то в коридоре слышно, как тяжёлой походкой сюда направляется жнец и его напарник, шуршащий подолом дорогого плаща. Но они опоздали. Намджун с силой сжимает челюсть, и кажется, что его зубы вот-вот раскрошатся, а десна прыснут горячей кровью. Посетители борделя и купленные ими бабочки замолкают, прячутся по углам комнат, боясь включать свет. Блестящий район в миг проваливается под землю, где ему самое место, и загорается смертельным огнём мести.       Король оказался клоуном, но никто не смеётся, потому что это не шутка.       — Откуда? — цедит Намджун, делая шаг вперёд и протягивая руку к чужой шее, на которой неплохо бы смотрелся синий отпечаток руки. Он хочет перевести всю свою демоническую злость на эту кожу итальянских сортов, ведь её обладатель неподдельно радуется тому, как золотая корона главы переплавляется в серебро. Джин встал острой костью поперёк горла Намджуна, что вот-вот разорвёт голосовые связки в надежде не слышать более любимый когда-то низкий тембр.       Когда пальцы Намджуна практически касаются не дрогнувшего под натиском злобы наёмника, у ног главы слышится треск. Его рука так и застывает в паре сантиметров от желаемого тепла, а разъярённый взгляд медленно перемещается вниз. Оказывается, что он случайно сбил полный бокал вина, который в порыве гнева не успел заметить стоящим на полу около дивана. В момент всё замирает, а Тэхён, кажется, вовсе перестаёт дышать. Его глаза расширяются, набираются морем паники и топят в нём сжимающегося от страха мальчишку.       Он совсем не должен был оказаться здесь. В конце концов, после появления в его жизни Хосока смысла в самостоятельных посещениях Намджуна не стало, да и сам глава заметно утих, словно забыл про свой трофей из-за навалившихся проблем. Но сегодня день выдачи дозы, и, конечно, обделить своего любимца он не смог, даря Тэхёну свежий опиум. И всё было спокойно, пока Джин не хлопнул дверью кабинета, не принёс на острие ножа дурные вести. Сейчас наёмник слегка улыбается, отступая на несколько шагов назад для лучшего обзора, и игривым подмигиванием встречает появившегося в кабинете жнеца. Тот игнорирует наёмника, и быстрым цепким взглядом бегает по помещению, пока не встречается с наполненным болью расширенным зрачком.       С начищенных до блеска туфель скатывается первая проспиртованная капля.       Всё происходит настолько быстро, что Тэхён не успевает даже вскрикнуть, как его с силой хватают за волосы и стаскивают с дивана. Брюки широкого покроя разрезает стекло, и оно впивается в нежную кожу, терзая сплетения капилляров и позволяя мрамору окрасится в алый. Непроизвольный всхлип срывается с губ парня, когда один из осколков входит глубже других и причиняет нестерпимую боль. Голова начинает кружиться, а в ушах громко звенеть от того, насколько сильно Намджун держит Тэхёна за волосы, и он чувствует, что совсем скоро с его головы слезет скальп. И парень надеется, что после никто не додумается вновь натянуть на него эту шкуру продажного наркомана, не оставит на коже головы грубые швы. Лучше отдайте его плоть существам, прядущим из человеческого мяса крепкие петли для висельников — они давно ждут бархат кожи мальчишки.       Намджун уродливо улыбается и присаживается на диван, волоча за собой несопротивляющееся тело. Его буквально потрясывает от жгучей ярости внутри. Руки просят крови, во рту сохнет от желания обладать, подчинять себе строптивых крыс, а живущий внутри парня демонический Бог приказывает принести жертву, что ответит за каждое неповиновение. Тэхён в его ладонях подрагивает слегка, прячет взгляд под мокрыми веками и кусает губы до металлического привкуса во рту. От этой слабости Намджуна ведёт. Он, словно когтями, сильнее цепляется за парня и склоняет его лицо прямо к полу, купая бледные щёки в полусладком вине. Продырявленные зубами губы обжигаются в градусе и краснеют, как будто облачаются в природную помаду.       Тэхён оказывается полностью лежащим на мраморе, не в силах заставить своё тело подняться. Он слышит, как на фоне что-то кричит Юнги и ноты в его голосе напоминают отчаянье. Как всё-таки забавно жнец познаёт свою беспомощность. Глава чужие слова игнорирует, смотря лишь на смиренного мальчишку, распластавшегося на холодном полу и собирающего с него рубашкой остатки ангельской пыли. Сейчас Намджун желает сорвать с парня каждую вещь, вкусить по кусочкам родинки, шрамы, синяки и, распоров грудную клетку, отыскать сердце — излюбленное лакомство Сатаны. Тэхён всегда так обворожительно страдает, из-за чего входить в него хочется насухую, больше кусать, душить тяжёлыми руками даже в присутствии своей несостоявшейся любви, которая прячется сейчас в углу кабинета и сверкает лютой ненавистью.       — Тэхён, — ласково зовёт парня Намджун, выворачивая его шею так, чтобы видеть исполосованное страхом лицо. — Посмотри, что ты натворил, — он кивает на испорченную обувь и пол, недовольно прицокивая. Парень смотрит на главу снизу вверх и жадно облизывает мякоть губ, проглатывая с вязкой слюной мелкий градус алкоголя. Тэхён уже и так еле жив на треть, время крепко взялось его калечить, а не лечить. Намджун же этот процесс ускоряет и лишь усмехается, когда замечает, как мальчик глотает воздух комьями из-за неудобного положения шеи. — Тэ, детка, тебя разве не учили, что за собой нужно убирать?       У парня в этот момент всё внутри рушится. Всё, что за эту неделю так упорно возводил Хосок и старался поддерживать. Под рёбрами опять саднит, будто лезвие меж позвонков воткнуто и хочется навсегда сжаться — не восставать. Но Намджун не даёт Тэхёну до безумия необходимого спасения, а продолжает задуманное, разворачивая его и не отпуская волос, наклоняя ближе к обуви. Тэ чувствует запах кожи, в миллиметрах держит от неё лицо, терпя боль в загривке. Пряди со лба сползают на лакированную поверхность, пряча его глаза от посторонних, и парень наконец-то их открывает. Он видит собственное отражение на носке туфель, натёртых воском, и молится Богам, чтобы зрачок не смог уловить скалящегося Анубиса, сторожащего покой прекрасной гейши. Тэхён правда не переживёт, если Хосок увидит, как он старательно вылизывает пол и обувь своего главы, глотая скопившуюся в его покоях пыль.       — Ну же, — рявкает Намджун, с силой проводя свободной рукой по выпирающему хребту Тэхёна. Ему нужно, чтобы парень сам склонился ниже, остались же какие-то проклятые ничтожности между губами и лакированной туфлей. Глава ждёт полного, осознанного подчинения, поэтому и даёт смертнику пару минут на размышления, из которых Тэ лучше бы вынести выводы в пользу Намджуна и самому выполнить просьбу. Иначе чужой язык сегодня покроется язвами — ведь полы коридора борделя не наделены чистотой.       — Что здесь происходит? — помещение сотрясает грубый голос, что никогда до этого не звучал так громко в кабинете главы. Юнги не оборачивается, продолжая разглядывать раздавленного мальчика, купающегося по ночам в неоне, поэтому не успевает остановить Чонгука, когда он преодолевает метры и небрежно отбрасывает руки главы от волос Тэхёна. Тот не в силах больше удержать равновесие, падает на плитку, тяжело дыша и глотая подступающие слёзы. Чонгук с сожалением оглядывает скорчившуюся фигуру, желая, как можно быстрее вытащить Тэхёна из этого кошмара. Ему незаслуженно перепадает вся эта едкая желчь и полные коварства фразы, селящие лишь печаль.       Неподобающее отношение одного из подчинённых становится для Намджуна последней песчинкой, завершающей бурю ярости в его жестоком сердце. Пока Чонгук, присев на колени, был занят бережным собиранием частиц Тэхёна с пола, глава поднялся с дивана и подобно опасному хищнику навис над младшим. Он же буквально вырос в борделе, получал все его блага, скрывался от призраков прошлого меж крыльев бабочки, а теперь осмелел — скалится на её хозяина, забывая, как когда-то был им же спасён.       Но Чонгука вырастил Юнги. Именно он болтался с парнем по точкам сбыта наркотиков в первые дни его работы и внимательно следил. Только совсем не за Чоном, а за покупателями, которые тоже хороши и знают, как легко обмануть несмышлёного мальчишку — обычного малолетку. Это Юнги месяцами ел подгоревший бекон в яичнице, пока Чонгук не научился снимать сковороду вовремя; это он ворчал на громкие звуки приставки, которые мешали отдыхать после тяжёлой ночи; это он учил младшего пить так, чтобы не отлетать сразу после первого шота; это жнец вложил в руку Гука оружие, а вместе с ним и умение попадать в цель без прищура; и это он похлопывал по плечу в минуты, когда волны грусти засасывали в водоворот тоски.       Юнги создал парня по своему подобию, но при этом оставляя горсть неповторимого озорства, врождённые преданность и надёжность, которые не раз выручали старшего в бою. Мало дать человеку крышу над головой — необходимо научить его беречь её и латать появляющиеся дыры. Жнец научил, ведь именно поэтому Чонгук так трепетно относится к обыкновенной проститутке, боясь лишний раз коснуться синяков на запястьях.       Тэхён начинает приходить в себя из-за нежных касаний и безопасного шёпота у уха. Есть в нём что-то родное и успокаивающее, но всё равно не то — недостаточно любимое. Гук старается поднять его на ноги и увезти за пределы кабинета, но парень совсем не слушается — он вне себя из-за недавней чистой дозы. Тогда Чон идёт на радикальные меры: он прижимает Тэхёна к груди и, взяв на руки, осторожно поднимается с онемевших колен. В нос ударяет лаванда и липкий страх, прицепившийся к вороту чужой распахнутой рубашки.       Правда, далеко они не уходят. Стоило Чонгуку встретиться с дикими зрачками Намджуна, горящими адской ненавистью, как тот отвешивает парню звонкую пощёчину, заставляя скулу гореть. Тэхён, словно чувствуя неладное, начинает вырываться из чужой хватки, норовя вновь упасть на холодный мрамор. Но Чонгук лишь сжимает его талию крепче и поворачивает лицо к главе, которое из-за сильного удара отбросило влево. Он облизывает треснувшую губу с кровоподтёком и нагло ухмыляется, напоминая давившего Юнги, встретившегося на пути Намджуна несколько лет назад.       — Знай своё место, щенок, — выплёвывает Намджун, хватая Чонгука за подбородок и с силой сжимая его. — Или ты решил делить одну комнату с этим наркоманом? — Тэхён затихает и, кажется, негромко всхлипывает, цепляясь за чужой плащ. Гук грузно вздыхает, словно растравленный бык, и впервые за всю свою жизнь в клане меняет цвет радужки на алый, на цвет крови. И если бы не Тэ, спустив которого на землю можно не успеть спасти от очередного падения, то Чонгук обязательно бы нарушил одну из заповедей любого мафиозного клана — члены организации подчиняются главе организации беспрекословно — и подарил Намджуну те же увечья, что он еженедельно наносил якобы спасённому мальчишке.       — Достаточно, — сталь чужого голоса заставляет вопрос Намджуна остаться без ответа.       Юнги, что молчал это недолгое время, разжимает в карманах пальто побелевшие кулаки и подходит к Чонгуку, всеми фибрами ощущая ауру неповиновения. Он привычно похлопывает его по плечу, слегка сжимая ткань плаща, в попытке вернуть прежнее состояния парня, когда вместо жажды мести в ладонях находился джойстик. Младший одиночно кивает Юнги, словно понимает, что значит это тяжёлое молчание, и позволяет глазам принять прежний спокойный облик, без вкраплений презрения.       — Отнеси его в комнату, — Мин не обращает внимание на Намджуна, тлеющего от возрастающих костров оскорблённости, поэтому позволяет Чонгуку завершить начатое. Он лишь провожает парней взглядом и, когда те скрываются в коридоре, перемещает его на Джина, тихо прислонившегося к стене. Каким же всё-таки гадким надо быть человеком, чтобы даже среди чудовищ суметь выделиться своей перенасыщенной гадостью.       — Что скажешь мне, жнец? — шипит глава, делая акцент на последнем слове, — какие новости?       — Думаю, тебе уже всё успели сообщить и без меня.       Намджун поджимает губы и, пройдя мимо Юнги, вновь садится на диван. Только теперь он выглядит ужасно напряжённо в сравнении с самым началом, когда бокал вина Тэхёна ещё не успел разбиться. И это неудивительно, в конце концов, сейчас кто-то медленно разбирает его дворец по кирпичикам.       — Понятия не имею, что нам нужно предпринять. Сейчас доверять кому-то бессмысленно, а искать войны с предателями чересчур опасно. Сам подумай: одно дело поймать одного человека, а раскрыть цепочку доносчиков — совершенно другое, — Мин ловит на себе полный замешательства взгляд, — да, я уверен, что мы имеем дело не с одним крупным информатором. В любом случае, поставленная перед нами задача была выполнена, Господин Ким, ждём Ваших следующих распоряжений.       Поняв, что разговор не будет продолжен, жнец учтиво кланяется и направляется к выходу. Джин провожает его каким-то странным взглядом, полным то ли раскаяния, то ли некого сожаления, но совсем не относящегося к Тэхёну, который пострадал из-за дурного характера наёмника. Юнги ожидал от него многое, даже нож в спину, но не такую детскую издёвку. Кажется, он ошибся и нет в Джине никакой пользы — глава забрал его в собственное пользование.       — И да, Намджун, — Мин тормозит в дверном проёме и, не оборачиваясь, продолжает, — в происходящем нет вины Чонгука или Тэхёна, так что не трогай их больше. Иначе в следующий раз я в стороне не останусь.       В ответ лишь молчание.

***

      Юнги быстро пересекает лабиринт бархатного коридора и врывается в комнату двести тридцать пять. Ему так хотелось, чтобы Тэхён не воспринимал близко к сердцу слова Намджуна, оставался всё таким же прекрасно сильным и звенящим в мёртвой тишине. Этого мальчика ведь так трудно сломать: он приучен к боли, как к письму правой рукой, и уверенно встречает каждый всплеск чужого гнева.       Но сегодня не смог вынести вкуса вина, отравленного унижением.       Поэтому, когда вздрагивающий от рыданий Тэхён вешается на шею жнеца, он только и успевает, что невесомо обвить его талию. Вокруг вновь царит беспорядок, который наверняка был устроен минутами ранее без возможности на предотвращение. Другого способа показать свою сломанность парень пока не успел изучить — ему не позволяют это сделать возведённые по периметру стены.       Чонгук светит зрачками из приглушённого темнотой угла комнаты, бегущей строкой пропускает в них единственный вопрос: «почему ты ничего не предпринял, когда был так нужен?». Юнги кладёт подбородок на чужое подрагивающее плечо и глубоко дышит, выбивая ваниль из слизистой. Конечно, Тэхён ему важен, и он его такого запуганного, но вместе с тем вопиющего верой в лучшую жизнь ни на кого не променяет. Парень был рядом со жнецом всегда, даже когда макушка Гука ещё не замаячила на горизонте, а собственный разум следовал чётко установленным правилам. Они немного наговорили за всё это время, их слов наберётся лишь на короткий рассказ — зато какой! Это было бы что-то вроде избитого морального порно, снятого в дешёвом мотеле на глаза постояльцев и занесённого в потрёпанный блокнот не плёнкой, но чернилами. Тэ умел красноречиво молчать, нежно касаться на расстоянии и рыдать от тоски сухими слезами. Именно в этом неоне они сдирали друг с друга кожу, обнажаясь до смущения и мучительно долго через язык прикосновений доносили свою тоску.       Юнги не отказывается от Тэхёна, но также он не отказывается от своей прерогативы жнеца. Он не может подвести Смерть, перечить своему хозяину — Намджуну — и вступать с ним в откровенный бой. Прирождённый боец, выращенный в обстановке не заканчивающихся войн за власть, привык разделять низших и высших существ, раздумывая об их праве на жизнь. Тэхён для главы есть грязь на подошве — низший, Тэхён для Юнги — что-то напоминающее кислую конфету на языке, выменянную на боль всего человечества — бесценный.       Мин не защитил мальчика, но знал, что это сделает Чонгук. Он знал, что с секунды на секунду Гук закончит говорить по телефону с подчинёнными, которые вынесли из квартиры последний труп, и, ворвавшись в кабинет, спасёт Тэхёна от беспричинного унижения. Возможно, младший слегка опоздал — это понятно по одеревеневшим рукам Кима, старательно впутывающим пальцы в складки чужого пальто и шёпотом считающего горящие фонарики, — но Чонгук справился. За Юнги же просто осталось последнее слово, которое Намджун наверняка усвоил. Кто захочет терять свою основную силу перед началом поединка?       — Хосок… — в шею жнеца шепчет Тэхён. — Он обещал прийти. Он же придёт?       Чонгук хмурит брови, слыша незнакомое имя.       — Он придёт, обязательно придёт, — кивает Юнги и слегка отстраняет парня от себя, заглядывая в его заполненные влагой глаза. — Только не сейчас, понимаешь? Хосок, он… Он на работе, возится с толпой клиентов, — Тэхён словно что-то понимает. Взгляд проясняется, а тремор сходит. — Я заходил к нему с утра, и он попросил тебя чуть-чуть подождать, ты же такой сильный.       Юнги считает собственную ложь такой неумелой и отвратительной, что не в силах более видеть Тэ. Тот так наивно верит в эту сказку, так забвенно кивает и бурчит себе под нос какие-то утверждения, мол, да, Хосоку же надо работать, я же сильный, я умею ждать, я подожду.       — Тебе надо лечь спать, — вступает в беседу Чонгук, принимаясь вновь застилать кровать, собирая по комнате разбросанное бельё. — Тогда Хосок придёт ещё быстрее, — он пробует на вкус новое имя, незаметно морщась.       — Нет! — кричит Тэхён, вырываясь из удивительно тёплых объятий жнеца и перекрывая путь к кровати. — Нельзя спать, иначе они опять начнут петь. Я больше не выдержу!       Такого ужаса на лице парня ещё никто не видел. Он чуть дышит, хватается за растрёпанные волосы и брызжет свинцовыми слезами — вот-вот захлебнётся.       — Тэ, о ком ты говоришь? — Гук аккуратно подходит к нему, кладя руки на подрагивающие плечи и нежно сжимая их, словно лепестки диковинного цветка.       — Монстры, — шепчет он, боясь разбудить несуществующих созданий. — Они сорвут мою кожу во сне и свяжут из неё верёвки. Песней завершится последний узел петли для висельника.       Юнги моргает первый раз за минуту, правда, у него глаза слезятся от сухости, и он прячет их под веками. Тэхён начинает видеть невидимое, и это самая последняя и кошмарная стадия после долговременного употребления любого наркотика. Проблема в том, что его даже переубедить невозможно. Он же каждый день встречает каких-то монстров, а значит верит, что те действительно существуют — обратной мысли даже не примет.       Значит, необходимо продолжать игру.       — Но сегодня же среда, — пожимает плечами Юнги, обращая взгляд на встревоженного и ничего не понимающего парня. — Тэ, ты что, забыл? По средам у них выходной, — тот ненадолго застывает, а после, улыбнувшись, кивает, позволяя Чонгуку вернуть кровати родной атлас. — Да, правильно, Тэхён, монстрам тоже нужен отдых.

***

      Тэхён засыпает спустя десять минут. Его перенёсшее жуткий стресс тело расслабляется от тихих рассказов Чонгука о новом фантастическом фильме, выдуманном самим младшим, и предаётся размеренному сну. Наконец-то в комнате господствует спокойствие, которое, в принципе, не так часто посещает бордель. Пока Тэ донимал Чонгука вопросами об странных поступках героев, заставляя того долго и задумчиво пялиться в стену, Юнги собирал осколки очередного флакона духов. Парень бьёт их настолько часто, что у Намджуна наверняка уже припрятана целая коробка с лавандовыми ароматами. Хотя проще было бы попытаться прекратить доводить Тэхёна до такого состояния и развязать дружбу с парфюмерным магазином Chanel.       Когда Юнги и Чонгук тихо закрывают за собой дверь, ресницы парня слегка подрагивают, а родинка на кончике носа прячется в мягкую подушку. Он должен проспать хотя бы до утра, в лучшем случае — пару часов. Скоро наркотик прекратит действие и заставит чувствовать всю промозглость мира в десятикратном размере. И пока у Тэхёна есть возможность ощутить эту безмятежность, он просто обязан увидеть самый лучший сон, где спустя годы будет счастлив.       — Ты, конечно же, знал о существовании Хосока? — спрашивает Чонгук, после продолжительной тишины, в которой парни провели весь путь до Феррари. Он напряжён, поднимает тяжёлый, пропитанный отравой взгляд на жнеца, словно уличает в предательстве.       — Я знал Хосока задолго до того, как он появился в жизни Тэ, — как можно более спокойно отвечает Мин, стараясь не устраивать поджог в чужой грудине. — Он тату-мастер, у которого забивается чуть ли не весь наш клан, мы с Намджуном, в том числе. А ещё, он тот самый друг Чимина, — Гук не раз выслушивал монолог Юнги о каком-то скользком парне, явно не нравившемся старшему, но подарившем его соулмейту отличное место работы и хороший заработок. Правда, сути это не меняло. Чонгук был близок с Тэхёном, мог разговаривать с ним часами и даже нарушать табу Намджуна, продавая ему дурь, но, в конце концов, оказался где-то позади товарного поезда.       — Что тогда он делал у Тэхёна?       Юнги поправляет воротник пальто, поджимая губы от оставшегося на нём аромата лаванды. В этот момент вероломно кончаются сигареты. Так бы открыл, вытянул, прикурил, отвернулся, выиграл бы секунд сорок, а то и минуту. Но пачка пуста, и руки некуда деть, а паузу нечем запить. И нечего больше соврать.       — Ты же знаешь, — бросает Мин, хлопая себя по карманам в поисках ключей, — поехали домой.       — Нет, — отрезает парень, — ты мне скажи.       Юнги задирает голову к небу, надеясь, что с того упадёт холодная капля дождя и Чонгук наконец-то сядет в Феррари, спасаясь от противной сырости. Тогда этот разговор можно было бы отложить, оставить до ночного чаепития и успеть придумать какую-нибудь лютую неправду. Но на ночном небе даже облаков нет — только звёзды ярко светят, нахально пытаясь затмить фонари. Поэтому Гук стоит на месте, заламывая пальцы на руках от ожидания и подозрительно-сосредоточенного молчания старшего.       — Да всё ты понимаешь, — кипит Юнги, подходя к Чонгуку в плотную и выдавливая слово за словом, как гной из раны, — Намджун не соулмейт Тэхёна, а вот Чон Хосок… — он ловит в глазах мальчишки водянистую печаль, нарастающую солёными волнами, но чуть тише всё равно договаривает, — …да.       Тут наверно надо сказать, что Чонгук счастлив, что он улыбается как умалишённый и в нетерпении ждёт пробуждение Тэхёна, чтобы отругать того, а после поделиться своим восторгом, поздравить с прекрасным изменением курса жизни. Чонгук должен радоваться, но единственное, что он делает, это прошибает улицу животным холодом сердца и тупит взгляд. Чёрт знает, что в голове у этого падшего творится, но он легко проводит рукой по густым волосам и отшатывается назад, словно сейчас упадёт. Правда, держится. Хорошо так держится, раз ещё не срывается на бег в попытке укрыться от жгучей правды.       Гук, конечно, знал всё про Намджуна, про его извращённую нелюбовь к Тэхёну, но всё равно продолжал играть роль второстепенного персонажа их пьесы и, кажется, слишком уж сильно в неё вжился. Сейчас же Юнги пролил на парня кипяток реальности, нанёс ожоги и даже не думает помогать те лечить. Эй, Чонгук — взрослый, матёрый волк, — сам зализывай свои выдуманные раны.       — Я сегодня ночую дома, — хрипит Чон, неожиданно севшим голосом и, обернувшись, движется в обратном от квартиры Юнги направлении. Без прощания, без надоедливого «только выброси мою приставку», без чувств, младший покидает территорию притона.       Жнецу остаётся лишь молча смотреть ему в след и громко хлопать дверью иномарки по исчезновению теряющей краски фигуры. «Ужасные деньки наступают» — думает жнец, пока достаёт из-под сидения пакет изъятой недавно дури. Он чувствует себя ужасно, на самом деле. Да, вот это сюрприз, но Юнги тоже подвержен страданиям, как и любой другой человек. Эти сутки выскальзывают меж его длинных пальцев, словно крупинки порошка, которые никак не хотят превращаться в тонкие дорожки на худощавом колене. В Феррари сложно найти ровную поверхность, да и плевать на это — главное, чтобы не втирать своими кровавыми руками наркотик в десна.       Скоро пройдёт месяц с того, как всё покатилось к чёрту. Встреча с Чимином открыла череду неудач, которые по сей день не заканчиваются. Сначала Минхёк со своим преданным кланом, потом крупные сливы информации, всевидящий Джин, проклятый Хосок с глазами-извинениями на коленях перед больным Тэхёном, теперь ещё и Чонгук с собственными червяками в мозгу. В будущее даже смотреть страшно — оно-то точно не в ярких контрастах жнецу встретится.       Юнги резко вдыхает порошок, запрокидывая звенящую изнутри голову. Раненным взглядом он провожает посетителей притона, чувствует, как от тех за версту пахнет женскими духами и спермой, а ещё неземным удовлетворением. Наверняка, каждый пришедший сюда клеймит себя властителем, ибо богемы похоти поклоняются лишь ему, услужливо освобождают от одежды и возносят до райского блаженства. И только Юнги известно, сколько таким богиням необходимо дать героина, чтобы те смогли возбудиться от взгляда на толстых дяденек под сорок лет, у которых тяжела рука, а бывшие жёны глядят с безымянных пальцев. Сплошная искусственная страсть и любовь к деньгам — ничего большего придумывать не надо.       Дурь въедается под кожу жнеца, и он проваливается в безвоздушное пространство, где время бьёт по тормозам. Юнги рвано выдыхает все травмы сердца, знает, что завтра заново научится жить, холодный взгляд начнёт отливать сталью, а руки сжимать глотки провинившихся. Но это всё завтра. Сейчас он парень невысоких надежд и хозяин изношенных демонят, притаившихся в пустоте сердечной мышцы. Начнись пальба вокруг притона, Мин бы и пальцем не пошевелил — настолько ему всё это надоело. Ты же вроде как могучий жнец, жених Смерти, но с какими-то мерзкими мазками светлой краски на теле и ванилью, осевшей на плечах.       «И как же там моя ваниль?» — думает Юнги, открывая единственное непрочитанное сообщение. — «Наверняка, отвратительно».       От увиденного на экране колет в лёгких, а руки сами тянутся к ключам, повисшим в замке зажигания. Это не Юнги игнорирует правила игры — это Чимин их нагло переписывает, черкая старые, устоявшиеся знаки препинания. Он, мальчик-бесстрашие, первым пишет жнецу, первым бежит на помощь, первым являет свету чувство под именем «любовь». И проблема уже не в том, что Юнги не может принять Чимина, а в том, насколько сильно он отторгает самого себя. Каждое слово художника, его улыбка и его взгляды, чистота глаз и души — жнецу всё это кажется неправильным, он не заплатил за это. Зато Чимин сполна отдал, чтобы не споткнуться о вырытую для него же могилу.       Он сильный-сильный художник, жующий жвачку своей печали и надувающий из неё большие пузыри. Те лопаются мимолётно, выплёскивая на паркет ядовитые блёстки района, который воспитал жнеца. Не приведи Боже его такого правильного эти блёстки проглотить. Чимин хоть и лунатик — не спит ночами, перебирая коллекцию кошмаров, словно пластинки, — но, в принципе, обычный. То есть, простой ангел, что кровь на вкус не переносит, хранит тебя от боли, от зверя лютого, от недоброго глаза и полевого лютика.       А что Юнги? А Юнги эти лютики старательно людям в вены вшивает и с наслаждением ожидает, когда вся дрянь цветочная проникнет в организмы смертников. Да, он такой ужасный, тошнотворный, циничный палач, у которого надежда теплится быть отпетым одним знакомым художником, что наверняка уже бывал на небесах.       Из-за дури расширенные зрачки выглядят пугающее. Мин даже взгляд воротит от зеркала заднего вида и спешит выйти из машины. Сегодня он явился сюда в своём худшем наряде — пальто, сшитом из кромешной черноты адских пустынь, и джинсах, чьи колени вероятно изорвали демоны. До подъезда Чимина шагов пять, их парень выдерживает ровно, также без пауз выжидает ответ в пищащем динамике домофона. Сонное «да?» опять же не выбивает почки, а лишь прибавляет сердечного ритма. И только когда Юнги преодолевает три этажа, оказываясь напротив открытой двери, он идёт на дно, проигравшим баталию кораблём. Вот он, один из знаков «стоп» на пустой трассе жнеца, сидящего в гоночном болиде.       — Ты занят? — выходит спешно, но Чимин этого не замечает. Примерно также он не замечает зрачков, перекрывших радужку, и капель крови на воротнике чужой рубашки.       — Сейчас два часа ночи и, да, я немного занят.

***

      16:50 [Чимин]: Всё в порядке?