Акрасия

      — Тэхён? Твоего соулмейта зовут Тэхён?       Хосок возводит очи, полные горя, к потолку, ища в его ровной побелке спасение, и еле заметно кивает. Ну, а какой резон теперь скрывать? Вся спесь пеной выливается наружу, изо рта стекает по засаленной в клубе футболке и выкладывается на полу в слова дрянной правды. Чернильные пальцы водят по ней, словно видят незримое, пытаясь размазать слова-чёрточки-точки, замести следы. Он же до последнего пытался скрыть, подумывал отгородить Тэхёна от Вселенной и от мерзкого бремени, которое они вместе несут, высоким забором. Дать себе разгон, такой небольшой срок, чтобы исправить всё, расставить сбитые трофеи по полочкам и прибить картины французских художников на стены. Ему сполна хватило бы бесконечности — знака, давно набитого за мочкой уха, — он должен был всё сгладить, отшлифовать язвы и ранки на телах, где-то, конечно, оставляя вмятины, как напоминание, мол, да, бывали мы в немыслимых гробницах, но так умело выбрались.       Но это так, в мыслях, в прошлых вечерах, когда глаза умело избегали контакта со всякими дурманами. Тэхён не в счёт, конечно. Сейчас всё катится в тартарары, куда насильно тащат души грешников и препарируют, вытаскивают всякие гнилости, нарекая вечным мучеником. О, Хосок готов им стать. Только позвольте на прощание ещё парой слов обмолвиться с хозяином неона, вновь нашептать ненужное извинение и отдать остатки жизни прямо у ненавистной атласной кровати — просто чтобы и на смертном одре видеть породнившуюся грацию чужого тела, его светящуюся надежду в глазах.       Тэхён, ты так много заслужил. Ну, все эти блики солнца, тёплые ветра, перенасыщенные чёрно-белые фотографии, гирлянды фонариков, двойной капучино по утрам и чай с лавандой одинокими вечерами. Ещё уйму всего с любовью в главенстве. Парню уже за двадцать, недалеко, конечно, а жизнь только начинается (!) — так только притворные редакторы газет говорят, которые не ведают всей картины, смотрят лишь на оторванные части. У Тэхёна ведь всё наоборот: цифры не набирают ход, а снижают, словно тормозят перед финишем. Ему пора бежать, необходимо беречь остатки времени и не дать позволить чужим мозолистым рукам отобрать ещё хотя бы год.       Хосок пытался отвоевать каждый месяц. А можно мы назовём вчерашний день маленьким отступлением? Можно не будем именовать тотальным проигрышем? Вы только намекните на это, и мастер восстанет, он перестанет волочить помятые кости по полу и обессиленно падать на диван, пока Чимин мотает бинты на руках. Разум так и кричит: «исповедуйся перед этим ангелом, он всегда понимал и принимал тебя даже грязного». Художник словно открытую книгу его читает, видит сомнения и слегка наклоняет голову, как полагает внимающему слушателю. Он один святой среди черни, и то ли наркотики продолжают бунтовать, то ли наяву это происходит, но прикосновения Чимина лечат, впитывают всю испорченную кровь мастера в себя, фильтруя. Ему, видимо, яда жнеца не хватило или забирать боль в привычку вошло — а пускай.       — Я встретил Тэхёна в притоне, в том самом, где не раз набивал заказчикам татуировки, — Хосок невесело усмехается, считая всё это кармой. — Там же обитель Юнги.       Чимин удивлённым не выглядит. Минутами ранее он сопоставил все факты и прировнял избалованного на вид блондина к соулмейту Хосока. Сумасшествие какое-то получается, безумная игра Господа, но так оно и есть — не стоит пытаться опровергать данное. Наопровергались уже, да, жнец?       — И представляешь, как получилось? — ответа не ждёт. — Мы оба спетые наркоманы, которым ну максимум лет пять осталось. А всё из-за меня, — Чимин пытается возразить, хочет груз друга пополам разделить, он готов ещё две горькие судьбы на себе волочить. Но тот огрызается, не желает принимать подачек и вновь погружает чернильные перстни в волосы. — Мы не такие, как вы с Юнги, что переняли связь только после исчезновения отсчёта. Я с юности наблюдал за Тэхёном сквозь отражения, знал о каждом его падении и даже не пытался помочь. Сейчас жалею, безумно жалею. Хочу не помочь, а спасти, но как-то не складывается у меня. Я так сильно виноват перед ним…       Последние слова теряются в тишине салона. Хосок прячет отчего-то холодный нос в ладони; те влажные и пахнут едкими ароматами клуба. Делается противно (больше от себя, конечно), и он убирает руки от лица, открывая стенам повисшую под глазами печаль. Чимин даже не знает, что говорить и надо ли вообще. Мастер вроде не жаждет услышать опровержения сказанному, да и поддержки не требует. Просто понимания хочется человеческого, и не такого, чтобы по голове гладили и говорили «ты не виноват», а незаметно кивнули, шепча «мы не вернём былое». Это будет самой необходимой и настоящей правдой. Хосок — бывший позёр — кается, питая к Тэхёну исключительную жгучую любовь, покрытую волнами неона. Те-то им и надо попытаться скинуть. Самим.       — Чимин, даже не пытайся что-то предпринять, — серьёзно говорит Чон, вспоминая разговор с Юнги и одно из данных ему обещаний. Да и без всяких клятв жнецу друга не хочется подвергать опасности. Там, в притоне, — Намджун, куча зловонных ошибок поколений мафиози и брошенные бабочки, а Чимин никак не вписывается в этот шабаш. — Ты всё равно ничем не сможешь помочь.       Пак кивает, понимая всю отчаянность ситуации, но не принимая её. Он видит, как мучается Хосок, как его больную голову терзают демоны, вновь и вновь напоминая о поражении, как ему хочется исчезнуть навсегда, стелясь пеплом по воде. Раскаяние читается молитвой на губах мастера, иссушенных прохладным ночным ветром и обожжённых крепким алкоголем. И кажется, что всё мироздание ополчилось против него одного. Ну, право, а так ли сильно Хосок виноват, чтобы сейчас пережёвывать червивую землю ошибок, не делая и глотка воды? Чимин лично видит, в какую клетку загнал себя парень и как уподобился проповедовать целибат*, хотя до этого мысли о чистоте постели не допускал. Он занимается самолечением, жрёт плацебо вместо ампул выздоровления, преследуя лишь одну цель — искупиться, но не перед Богом, а парнем, плотно засевшем меж струн души.       Хосок сделал уйму попыток, чтобы не упасть на дно, и по итогу всплыл кверху животом. Теперь дерзости не хватает на взмах конечностями, на желание барахтаться в этом болоте, собственноручно выкопанном. Пак не хочет оправдывать мастера, понимая, насколько подло он поступил с Тэхёном, но и журить его не намерен. Постойте, он же пытался! Хосок в одиночку боролся с белоснежным монстром, заворачивал руки за спину, дышал через раз, лишь бы не коснуться припрятанных пакетиков дури или завёрнутых в тонкую бумажку таблеток. Потому ходил мёртвым, принимал приступы жажды подобно наказанию, знал, что так будет правильно. Но сорвался всё-таки, переставая кичиться якобы всемогущей выдержкой.       А может ли так сокрушаться Юнги прямо сейчас, сидя в своей проклятой Феррари? — вскользь думает Чимин, понимая, что в последнюю очередь хотел бы получить такую реальность.       Какими бы неудачниками, чудовищами, жнецами, страдальцами «попытавшиеся» ни были, они не заслуживают быть разбитыми, разбросанными ошмётками плоти по углам комнаты. Скажете, значит плохо старался, значит недостаточно из кожи вон лез, чтобы спасти самое дорогое сердцу? А вы сами пытались? Хоть раз ползали по полу, изворачиваясь от шёпота у уха, что надрывно просил избавить лёгкие от засухи, вкусить отравленный плод зависимого вожделения? Просыпались ранним утром не по звону будильника, а из-за того, что кишки заворачивало в узлы, а вены — в толстые косы? Пили успокоительное, которое обещало избавить от преследовавших повсюду галлюцинаций, плеская воду мимо рта на пол по вине вечного тремора? То не помогало совсем, кстати. Так вот Хосок пережил каждый жуткий момент, пытаясь вовсе не сойти с ума и продержаться ещё хотя бы месяц или пару недель, но, Господи, не считанные дни.       Как же всё-таки оказалась велика плата за проданную наркотикам жизнь.       — Мы справимся, — уверенно произносит Чимин, подставляя другу своё обессиленное плечо и ловя ветровкой его капельки пота или даже слёз.       Ныне город полон несчастья, выкарабкаться из которого — непосильная задача. Мозоли на ладонях, струйка крови под носом и душа в прорехах — единственный итог борьбы. Тут хоть сдохни от воплей, от явной несправедливости. Но подожди ещё два-три десятка лет — сядешь да посмеёшься со Всемогущим над тем, как всё нелепо выглядит с небес, а деяния человеческие — смешные барахтанья букашек. Тогда поймёшь, что ни черта жизнь твоя не значит и стараться сделать её лучше совсем не обязательно, потому что в Раю за доброту твою широкую не зачтётся.

***

      Спустя недолгие полчаса Хосок отпускает Чимина домой. Он приводит себя в порядок, отшучивается про свой дешёвый внешний вид и что ему обязательно нужен выходной. Художнику, кстати, тоже. От Чона не ускользает пелена растерянности, уничтоженности, которая покрывает парня. Искры в глазах нещадно потушили, а улыбка губ искусана чужими клыками, пускающими яд, не иначе. Но на все расспросы Чимин отвечал односложно, словно боялся лишний раз потревожить и без того дёрганого друга. Ему, конечно, тоже невыносимо, тоже душит жажда счастья, что вчера до посинения лица довела. Но говорить он об этом не собирается, хотя бы не сегодня. Художник подлатать себя ещё успеет, без хлопка надежды справится. Хосоку же равновесие вернуть необходимо, а новость о том, что Чимина чуть ли не убили (снова), лишь усугубит ситуацию. Пусть мастер и дальше проясняет разум, думая исключительно о Тэхёне, не касаясь проделок жнеца. Пак их сам обещает затронуть.       Давайте в сотый раз вспомним, какой он сильный парень, какой самоотверженный и самое главное — драматичный. Его безумно тревожит памятный холод у виска, смытая под душем чужая кровь с собственного тела и выблеванный на пороге квартиры удивительно приятный поцелуй. Один чёрт знает, что там у Юнги в голове было, когда он от угроз переходил на нежные касания, самозабвенно сверкая извинениями в помутневших зрачках. Чимин бы тоже хотел понять этого сумасшедшего, а не ломаться от громоздких головоломок, выдуманных мёртвыми знатоками. Мы знаем, кто их убил. Поговорив с Хосоком и выслушав его историю, которую без горького вздоха не переваришь, парень привёл в порядок расшатанные чувства. Вернее, в очередной раз подтвердил их никчёмность. Да и плевать, правда, уже и так с трудом верится в неиспорченный конец. Убиваться может каждый, а ты соберись заново, прямо как до этого было, без всяких промежутков, без простреленных сердечных мембран. Чимин вроде как возродился, а окоченение тела и злоба на распухших вишнёвых губах не в счёт. Теперь можно и другим помочь. Драматичный, да?       Лёгкая неуверенность выдаётся громким сердцебиением. Художник тоже сумасшедший, в точности как жнец — они друг друга стоят, скроены же по заказу собственных пожеланий. То есть, Юнги возжелал себе в обладание такого сильного мальчишку, что хоть и боится ураганов, но, пережив их, способен самостоятельно из-под кожи вырвать всякие осколки, веточки да железяки. А Чимин никогда не грезил о любовнике-ангеле, что так же, как и он сам, с небом породнился. Таких бездарей предостаточно, и выглядят они какими-то подделками в сравнении с выплавленным из стали жнецом, у которого что ни слово, то выброшенные настоящие эмоции. Оба по-своему сильные и причудливо слабые, борются за один приз и, спустя время, надеются забраться на пьедестал. Вместе.       Чимин держит динамик телефона на расстоянии, словно боится оглохнуть от услышанных звуков, а точнее низкого, сипловатого голоса. Он просто вынужден сделать этот звонок, это же всего лишь необходимость и не более. Хосок — тот самый друг, который не покидал даже в самые дрянные моменты жизни, помогал чем только мог, и сейчас Пак ощущает свою острую надобность ему. Из головы никак не выходит опустелый разговор с мастером, от которого разве что кричать о несправедливости хочется и хрипеть фальцетиком после. Наверняка же существует дверь из этого адского круга, просто та приперта обломками снаружи и затянута скользкой паутиной изнутри. Если сами путники заплутали, не нашли сил побороть проклятых пауков, то почему бы не попросить о помощи? Тем более, Чимин предполагает, кто именно способен её оказать.       — Юнги, ты занят? — выпаливает художник, когда на том конце динамика слышится встревоженно-удивлённое «да?». — Нам срочно необходимо увидеться.       — Чимин? — единственное, что может произнести жнец, поджимая губы из-за навалившейся тяжести в груди. Он и не надеялся больше услышать голос художника, понимая, насколько велика его вина. Юнги в очередной раз растерзал мальчишку, устроив погром в хрупком сердце похуже всех прошлых, и терялся от вопросов о том, как можно искупить перед ним вину. Одного крохотного «прости» казалось совсем недостаточно, а вот весь мир, преподнесённый на золотом блюде, уже больше походил на попытку замолить грешок. Но даже здесь появляется проблема: как Чимину можно в подарок вручить самого себя?       Да, для Юнги он теперь всей бесконечной Вселенной именуется, не иначе.       — Я сейчас дома. Куда нужно подъехать?       — Я приеду сам, — Чимин сам не знает, что говорит, но язык явно сегодня играет не в его команде. Мозг, по-видимому, тоже. Руки до сих пор немного трясутся, но телефон держат крепко (цепляются за свою личную Смерть), а естество проседает от выученного вдоль и поперёк лица, что сейчас маячит под отяжелевшими веками.       Телефонная связь застывает, а устрашающие вышки с километровыми проводами, кажется, начинают воспламеняться. Мин уже совсем не понимает, что происходит. Только вчера он впервые пропитался ненавистью к себе, запивал её терпким чаем, который Чонгук только и успевал заваривать. Алкоголь уже перестал помогать — он поперёк горла встаёт, а жгучее горе, что, не стихая, сводит с ума, не проталкивает вон из организма. А прямо сейчас взаправду Чимин звонит Юнги и предлагает встречу, при этом настаивая на собственном приезде. Ну как такое может быть? Как художник, который сутками ранее трясся, подобно листве от порывов ветра, глотал слёзы, сверкал разочарованием в глазах, хоть и пытался огрызаться, теперь, словно потеряв память, притворяется абсолютно здоровым, не покалеченным демоном?       — Что? — не веря, переспрашивает Юнги, подозревая слух в измене.       — Я приеду сам, — строго, по буквам и без запинок. Мальчику потребовались жалкие часы, чтобы избавиться от ущерба недавнего урагана. Но он же наверняка ещё с кровоточащими ранами ходит и всё равно вновь на ножи лезет. Так драматизм или бесстрашие? — Жду адрес в сообщении.       На этом разговор прерывается. Чимин убирает телефон в карман ветровки и уверенно шагает в неизвестном направлении, смотрит на утопающие в сумерках дома, их негостеприимные заборчики с крупными замками и курящих на заднем дворе хозяев. Так продолжалось первых секунд тридцать от силы. Сейчас же художник просто останавливается на середине тротуара и прячет лицо в ладонях, не веря собственным словам. Это всё демоны, право. Сам бы он никогда не осмелился подобным образом говорить с Юнги и уж тем более устанавливать свои требования для грандиозного убийцы. Он себе смертный приговор подписал, так ведь? Мало же Чимину холода у виска — теперь выстрелы подавай. Как говорится, хочешь узнать своего самого главного врага — посмотри в зеркало.       Но, оказывается, зря Пак приготовился к новому свиданию с дулом. Сообщение приходит, и в нём действительно написан адрес. Нет, ну, это явно хороший знак. Или нет?

***

      — Я хорошо выгляжу?       — Как всегда: плохо.       — Отлично.       Чонгук старается игнорировать старшего, который, как только отошёл от стеклянного шока, сразу рванул в ванную сбривать образовавшуюся за ночь щетину. Пак Чимин его точно подменил, причём конкретно и безвозвратно. Юнги, конечно, всё тот же жнец, держащий город под уздой и беседующий с усопшими в дни тёмных войн, но не так жёстко, как ранее — уже мягче. То есть, убить-то противника он обязательно убьёт, а глумиться более не станет, даже, может быть, пожалеет беднягу немым вздохом, картинным таким, выдуманным больше для художника, чтоб долго не грустил из-за своего нерадивого соулмейта. Но, в конце концов, полностью от пятен крови Юнги не отмоется, а запах мертвечины цитрусом не запрячет, и ему самому это хорошо известно. Просто пока есть возможность, он играет паиньку, хочет угодить Чимину, нет, не правильно — полюбиться. А после, когда глава отдаст новый приказ, Юнги вновь превратится в монстра, топящего людей. Но даже так, он предал свои трактаты ради одного мальчишки, и это не может не удивлять.       Чонгук знает Юнги слишком хорошо и слишком долго, а оттого напрягается пуще прежнего, когда тот просит протереть зеркало в прихожей. Ладно мусор выбросить или убрать запутанные на полу провода, но заниматься влажной уборкой — это уже чересчур. Неужели ему так необходимо показать себя с лучшей стороны? Да ну, Гук в жизни не поверит в эту ерунду. А Юнги и не пытается доказывать — это недавно стало аксиомой. Он чувствует себя чёрным смачным сгустком, который нуждается быть разбавленным чем-то светлым, броским, чтобы рядом не сплошь чащобы и днища были, а хотя бы крохотные луга и зеленеющие опушки. Но для начала этот «луч» должен привыкнуть к атмосфере смрада — не насильно ведь его к себе приручать. Хотя Юнги мог, конечно, он мог, правда, вовремя вернул ясность ума. Ангелу не место на привязи, а вот для демона и конура гнилая за дом сойдёт.       Жнец ждёт Чимина, как никого никогда не ждал. Он хочет увидеть его лицо и разглядеть в нем гротеск, обнаружить обрывок радости, пускай даже не искрящейся. Достаточно будет узнать, что с художником всё в порядке, что он не успел совсем занырнуть в отчаяние и уверовать в сумасбродные действия Юнги — иначе необходимость в расправе с Чимином именовать нельзя. Мин перешагнул стадию ненависти — вчера был её заключительный этап — и теперь ютится на островке принятия, хлебая чужое очарование, как вина из горла. Такой уж сильной любви нет, симпатия ещё может быть или привязанность дикая, хотя, скорее всего, необыкновенная одержимость. Из-за неё в грудине ноет и кости щемит — демоны строптивые бушуют, никак в подчинение не идут. Совсем, проклятые, страх перед хозяином растеряли. Да и чёрт с ними, кто их вообще слушать собирается?       Чимин приходит спустя час (на самом деле, пол). Добрые тридцать минут он истратил на попытку изобразить безразличие на лице и унять ломоту в ногах. Смелый, да? Уже что-то нет. Раны на сердце свежие, даже корочкой не покрытые, изнывают, страшатся увидеть обидчика и вновь заплескать алой. Затылок холодит — там круг полярный и льды, а виски пышут степным жаром — кожа сгорает на солнце. Сетчатка глаза изорвана, в горле как будто рыбная кость застряла и царапается больно, мол, вот он, я. Тело хорошо помнит каждое мгновение, когда ранили безбожно, когда подло грели в утёсах тёплых ладоней и когда наглец урвал поцелуй у святыни. Ужасающий контраст, словно полоса между чистым небом и гниющим чернозёмом. Но это всё наружные слои, тысяча метров золотой обёртки — внутри-то иначе.       Художник не в силах сражаться со своими спелыми чувствами, налитыми подобно красным, сочным яблокам. Отравленным, вероятно. С Юнги он не мальчик-драма, но мальчик-осень: та самая, которая подкрадывается сзади с хлороформом на полосатом платке, ну, вы знаете. То есть, в искусственную дымку сна клонит, пытается успокоить, не прибегая к насилию. Жнец иногда слушается, а порой дерзит, склоняясь властвовать в одиночку. Но ему так не суждено, ведь в огромном королевском зале преисподней два трона стоит. Чимин их сквозь небесные облака видит и не бежит от судьбы, понимает, что с другими ему не забыться, с другими ему не быть. Да и куда денешься от этих загребущих лап? Все дороги к Юнги сводятся, сколько не пытайся отыскать обходные пути, всё равно по реке крови плыть придётся. И их уже не шёлковые ниточки связывают, а крупные, толстые верёвки, навязанные морскими узлами, что местами истрепались: жнец частенько бунтовал.       Но, Чимин, ты поверь ему в последний раз, подари ещё один броский взгляд из-под чёрных ресниц, чтоб сыграть нечестно и обязательно победить. Выиграть жизнь монстра, забрать её в собственное владение. Ты же веришь? Верь.       Квартира Юнги оказалась расположена в обычном спальном районе, что не могло не поразить парня. Он всё-таки ожидал увидеть огромных размеров особняк с решётками на окнах и забором-пиками по периметру, а не раскинувшуюся перед многоэтажкой парковку, где машин меньше, чем детских рисунков на асфальте. И здесь живёт жнец смерти — главный палач страны? Что за разрыв шаблона? Подъезд тоже не представлял из себя ничего сверхъестественного: обычные шпаклёванные стены с рядами дверей и подсматривающими за незнакомцами глазками. Чимин даже по началу хотел вернуться на улицу, ибо засомневался в правильности адреса. Вдруг Юнги ошибся или проклятая автозамена, как всегда, не вовремя подменила слова и художника где-то в другом конце города ожидает огромный дом из богатого воображения? Но от длинных лестниц эхом отскакивает скрип железной двери, что открылась в ожидании гостя, а значит обитель демонов здесь, этажами выше.       Пак в миг деревенеет, выбирая вместо быстрого лифта очередь из ступеней, и медленно преодолевает этаж за этажом. Ему на восьмой. Время хочется тянуть, и вместо двух минут идти часы, а то и целую вечность. Пока спешишь, кажется, что герой, что всесилен и, встретив родной лик Смерти, не падёшь ниц, не окажешься вновь развороченным от мины. А как подходишь ближе к двери, чуешь цитрус издалека, видишь его, слышишь чужую горькую усмешку, ощущаешь беспощадный, даже жадный взгляд на теле, то всё, конец, все сценарии недействительны и актёры просрочились. Сразу же из уравнения вычёркивается и драма, и смелость, и сила, и все эти подобные существительные с могучими наречиями. Всё, ты — муляж, опустевшие внутренности, держись и не упади от его пышущего желания захватить твоё личное королевство ангелов.       Они стоят друг напротив друга безмолвно, не знают, куда деться от тяжести невысказанных слов, беспокойно рассматривают образовавшиеся за ночь синяки под глазами, их зрачки, что перестают различать цвета — всё чёрно-белое, кроме золота художника и кровавого бархата жнеца. Последний выглядит как никогда приземлённо: затасканные джинсы и обычная футболка, вероятно, пережившая и взрывы банки с газировкой, и брызги острой разварившейся лапши. Волосы небрежно растелились по лбу, пахнут свежестью, слегка оттеняя приевшийся резкий апельсин. Весь вид Юнги кричит о доме, об уюте, о каком-то разожжённом камине в гостиной, около которого хочется греться холодными, зимними вечерами. Сегодня он явно не жнец, а обычный парень, сосед с восьмого этажа, работающий на полставки в закусочной.       Чимин же не изменяет Богам — всё также идеализирован. По крайней мере, для Юнги. Он дружит с солнцем, то медью заливает его родинки на щеках, дразнится перед жнецом своей приближенностью к драгоценности. Тот правда завидует, прячет руки за спиной, переплетая пальцы до побеления, и завидует нещадно. Мин тоже хочет стать для мальчишки светилом, может быть, недостаточно ярким по меркам этого сумрачного городишки, но зато личным, только одному принадлежать. Он бы не смог сильно греть, чтобы прямо до загара, нет, но и замёрзнуть бы не дал — достаточно высоких температур с нас, Чимин, обожглись уже.       — Долго ещё так стоять собираетесь? — Чонгук сегодня выступает вместо той самой автозамены, на которую грешил Чимин по началу — как всегда не вовремя. Он стоит позади Юнги, недовольно скрестив руки на груди и выжидающе сверля его затылок. Художника парень лишь почтил еле заметным кивком, можно даже сказать, сочувствующим, мол, да, знаю, какой тебе соулмейт достался. — Чай стынет, — фыркает он, удаляясь вглубь длинного коридора прихожей. А у Чимина рвётся очередной шаблон: ну, конечно, у мафиози не один алкоголь сплошняком разлит.       Юнги делает пару шагов назад, позволяя парню зайти, и как только тот переходит за порог, щёлкает замком. Чимин давит мелкую дрожь тела на корню, стараясь не думать о том, что сам, без чей-либо подначки, проник в логово к головорезам. Здесь каждый его ход аннулирован, а партия заведомо проиграна — это шахматная доска мертвецов, одна из фигур которой припасена для желанного гостя. Чимин мыслит на пешку, а жнец, приподнимая уголки губ и предлагая забрать чужую ветровку, безоговорочно знает, что перед ним Король. Он страшится лишний раз касаться, боясь разрушить, раздавить отважно сражающегося мальчика, потому держится на расстоянии, не нарушая его покой. Но того у Пака последний месяц вовсе не было, и сегодня мало что изменится, потому что олицетворение всех страхов стоит перед ним, живо-здорово и пускай дальше будет.       Квартира Юнги идеальная, белоснежная, вычищенная до блеска, аж глаза слепит. Если снаружи этого не видно, то здесь уже заметно прослеживается «дороговизна» хозяина. В гостиной пахнет утончённым минимализмом: светло-серый паркет с мягкими коврами, высокие потолки, что, кажется, соприкасаются с небом, широкая плазма и разнообразные картины на одиноких стенах. Последние Чимин, не смущаясь, рассматривает, оценочно следуя взглядом за мягкими штрихами, выливающимися в целые композиции. Ему до такого профессионализма ещё далеко. Полотна наверняка выкуплены на аукционах и стоят немыслимых денег. Да тут действительно есть за что отдать пару тысяч баксов, одна только цветовая гамма чего стоит — она словно специально для этой гостиной подобрана. Поэтому Чимин не удивляется, когда среди рядов шедевров он не находит родной реки, обрамлённой лучами кровавого заката, — ей здесь не место.       Пока художник отвлекается от душащих глотку дум, Юнги позволяет себе, облокотившись о дверной косяк, рассмотреть его. Чимин ведь не видит этого, а значит самовольность как таковой не считается. Жнец может лишь восхищаться чужим правильным профилем, лукавыми глазами, блестящими при свете звёзд (или от слёз), выгоревшими волосами, ресницами и ямочками, что показываются, когда мальчишка роскошно смеётся, запрокидывая голову, обнажая влажные зубы. Он не часто наблюдал, но бывало, Чимин дурачился, наигранно дулся на плохую погоду или громкую музыку Феррари, подбирая обиженные губы и отворачиваясь. Его хватало на минуту, максимум две, а после опять улыбки, лучезарные такие, затмевающие любые фейерверки. Красивый, красивый, и был, и будет, бесспорно. Юнги сам себя понять не может: как можно было это золото ненавидеть, как можно было пытаться его выменять на могильную землю? Так поступают только дураки, не мастера пасьянса и уж тем более покера. Он Чимина практически уничтожил, стёр о голый асфальт. Спасибо, что «практически», спасибо, что успел образумиться. Хотя лучше благодари художника, чей каркас хоть и хрупкий, но каждый ураган выдерживает — в одиночку за счастье борется.       Может, вдвоём будем? — выводится на подкорке Юнги, не вслух, конечно. А Чимин притворяется, что слышит и впечатывается карим взглядом в застывшего жнеца. Пойман с поличным, но не осуждён. Пак же тоже не слепец, он замечает пущую бледность чужой кожи, чувствует затылком обеспокоенное дыхание, слышит пульс, вернее, его отсутствие. Юнги теперь, оказывается, даже жить боится рядом с этим ангелом без его позволения.       Вот это ирония: смерть беззвучно просит благословения на жизнь.       На кофейный столик с грохотом приземляются три чашки. В гостиную пожаловал Чонгук-автозамена. Он грациозно разливает белый сорт чая, хвастливо мельтеша в воздухе прозрачным чайничком с распустившимися от влаги цветами пиона внутри. Помещение вмиг наполняется приятными медовыми нотками, отзывающимися на языке манящей сладостью. От такого напитка сложно отказаться. Чимин по приглашению младшего устраивается на мягком диванчике и проводит с парнем короткое знакомство, из которого узнаёт лишь имя и род деятельности.       — Меня зовут Чонгук, и я напарник Юнги, — кивает в сторону жнеца, что наконец-то отмирает и спешит присоединиться к начавшейся беседе. — А ещё иногда я делаю чай или кофе — это уже по желанию.       — Чимин, — добродушно представляется он, ловя вслед чужое усмешливое «наслышан». Пак теряется на секунды, а потом находит ответу Гука логичное объяснение, устремляя волны интереса на Юнги, который, кстати, уселся на одно из кресел — прямо напротив художника. Он пожимает плечами, ломая комедию, и широко улыбается. Хотя Чонгук уверен, что улыбается старший, как влюблённый дурак, тут даже разгадки не нужны — всё и так видно. Но, увы, Чимин ему тем же не отвечает, прячет смешок в недрах души, а взгляд — на дне кружки. Подожди ещё жнец, залечи раны, что собственноручно, собственнословно наставил, и лишь после заливай теплом.       — О чём ты хотел поговорить? — впервые за вечер подаёт голос Юнги. Пак не слышит в нём привычного раздражения или угрозы, что позволяет слегка расслабиться. Не будут ведь они убивать его? Чай же остынет, в конце концов.       — «О ком», — поправляет Чимин и, вытягивая последние капли смелости, продолжает, — я хотел поговорить о Тэхёне.       Жнец, что так и не коснулся горячей кружки, после слов парня вовсе теряет весь интерес к чаю. Мгла выступает по периметру его скул, разрезая чужую решимость и меняя сладость ароматов на присущую Аду гниль. Прямо сейчас Чимин вдвойне начинает жалеть, что находится под углом лучшего обзора Юнги. Тот опять выжиганием занимается, безотрывно пепелит взглядом, пытаясь таким способом добраться до скрытого у художника в душе. Какой ещё Тэхён? Откуда? Откуда это райское создание прознало про любимого страдальца Намджуна? Чимину запрещено ввязываться в тот мир, ему даже словом касаться его нельзя. Там же сотни глаз, повсюду рты, что только рады порадовать владыку вестью о новом и единственном за всю жизнь влечении жнеца.       — Ты знаешь Тэхёна? — спрашивает Чонгук, который удивлён не меньше Юнги, но все эмоции держит под контролем, прячет за глотками кипятка.       — Нет, но я знаком с его соулмейтом, — боязливо делится Чимин. — На самом деле, он — мой лучший друг.       Мин раздражённо огрызается, вспоминая морду Хосока, чей язык явно пора укоротить. Хреновый из него получился соратник. Обещал, что огородит Чимина от всех язв притона, замолчит об сочащихся оттуда известиях — не позволит золоту упасть в кислоту. Юнги ведь не способен находиться с Чимином сутки напролёт, а потому не в силах отследить каждый его шаг и, тем более, мысль. С мастером он, наверняка, многим делился, и тот мог повлиять на рвущегося совершать благие дела мальчишку. По итогу лишь всё испортил, ослабил защиту сокровища. Не бывать Хосоку известным преступником. Он даже на сообщника не потянет.       — И что ты хочешь от нас услышать? — голос Юнги звучит намного грубее, чем планировалось, и он кусает губу, боясь вновь напугать Чимина. Правда, у него уже иммунитет выработался к ядовитым сокам всяких демонов. Главное, чтобы кольт не доставал.       — Я, конечно, могу ошибаться, но отчего-то мне кажется, что Тэхён далеко не по собственной воле находится в том месте, — даже буквы этого липкого слова пробовать не хочется. — Хосок говорил о нём, как о самом главном в своей жизни. Я сам слышал, насколько тяжело ему, им. И он правда пытался что-то предпринять. Только теперь я понимаю, где он пропадал ночами, почему закрывал салон раньше положенного и отказался от наркотиков, — о последнем срыве Чимин умалчивает, понимая, что так просто от дури не откажешься. — И неужели нет никакого способа помочь Тэхёну? Вы же знакомы с ним, верно?       Юнги ожидал услышать от ангела нечто подобное, поэтому после окончания горького монолога лишь шумно вдохнул воздух через ноздри, откидываясь на спинку кресла. Было бы забавно наблюдать за опечаленным лицом Чимина, что видит в жнеце и его сообщнике миротворцев, если бы не исключительное «нравится», относящееся к чужой улыбке. Не может теперь Мин так просто морозить этого парня, не хочется ему более видеть его щемящих грудь слёз. Но ведь и откликнуться на просьбу Чимина он не в силах. Тэхён замурован в притоне, спасён, им же и погублен вскоре будет. Намджун не отдаст свою излюбленную куклу, а стащить её из домика так просто не позволит. Да и Юнги не готов пожертвовать всем в своей жизни ради попытки спасения одной заблудшей души. А спасения ли?       — Думаешь, что мы не вытащили его оттуда, если бы могли? — Чонгук отвечает вместо старшего, видя разрывающие его пополам сомнения. Только в сравнении с Чоном он нисколько не застигнут врасплох вопросом. Просто думает там о чём-то, о своих демонических делах или слова подбирает для мягкого отказа.       Чонгук же поражён разговором с Чимином. Тот не знаком с Тэхёном лично, не знает всю историю его жизни и насколько она отвратительна, но спешит протянуть руку помощи. Ну, как спешит — ищет того, кто смог бы её подать, ведь сам-то не способен тягаться с монстрами преисподней. Таким в бою отпор лишь подобные дать способны. Юнги и Чонгук, например. Они, да, кости голыми руками добывают, рвут мышцы и воруют глазные яблоки враждебных проходимцев. Им только дай приказ, так сразу трупы к ногам падут — это же не сложно: стрелять в упор и бросать наточенные ножи. Конечно, не сложно, если команды отдаёт никто иной как глава, хозяин псов. В ситуации с Тэхёном всё иначе: Намджун просит удерживать его в притоне, а не пытаться помочь сбежать. И пока парни работают на клан Ким, они не имеют права нарушать законы владыки. И так уже Юнги пару раз поступил по-своему, а это, кстати, непростительно.       — Мы не сможем ему помочь, Чимин, — жнец скрещивает пальцы, утыкается в них губами и долго смотрит на парня, нахмурив брови. Тут надо бы испытывать жгучий стыд, но почему-то ничего не испытывается, кроме пустоты и досады. — У Тэхёна есть человек, который крепко держит его за шею, и даже я не способен ослабить ту хватку. Справиться с ним сможет лишь Хосок или же сам Тэхён, в чьём умении бороться я очень сомневаюсь. Но, в любом случае, мы здесь бессильны, так что не суйся больше в это дело, иначе оно может очень плохо кончиться для тебя.       Звучит не как угроза, но предупреждение, которое Пак берёт во внимание и согласно кивает. Он, конечно, парень отважный — под стать всяким мерзким демонам, — но воевать с мафией не настроен. В одиночку, с одной кистью в руке мало чем помочь можно — максимум испачкать краской. И если даже Юнги признаётся в своём бессилии, то обычному мальчишке ловить там нечего. Его самого чуть ли не каждую неделю убить грозятся, что уж говорить про обмен ролями, то есть, Чимин — хищник. Ну, нет, он не выдержит гнёта выпущенной из пистолета пули, который был сжат его руками. Хоть Хосока и Тэхёна неимоверно жаль — видно, что незаслуженно они страдают, протирая пыль слезами, — но никчёмный художник не может им помочь, хоть и пытался. Кажется, вся судьба этой несостоявшейся пары прослеживается этим противным словом «попытка». Как жаль, что попытка не есть успех.       Юнги хватает кружку со стола, слегка проливая её содержимое, и удаляется на кухню, оправдываясь остывшим чаем. Паршивое чувство внутри не даёт оставаться в гостиной, где что ни чужой взгляд, то усталая сталь, готовая в любой момент растечься солью по щекам. Чимин всё рвётся быть полезным, оправдать своё звание занебесного. Неужели все они там такие добренькие, обходящие лужи грязи за километр, но не брезгующие лишний раз вытащить из них заплутавших? Но что же тогда парень забыл на земле, в этом брошенном Богом месте?       Тебя, Юнги, он потерял здесь тебя.       Жнец давит усмешку — ну вот, нашёл, а дальше что? Был художник чистеньким, опрятным, нетронутым мрачными закоулками города. Он жил, не стремясь сорвать куш, любовался огнями города и засыпал под ругань соседей за стенкой. Всё было обыденно, заезжено иголкой старого граммофона, и Чимина это устраивало. Ему больше по душе размеренный темп существования, что наверняка не способен подарить миллионы, но наградит счастьем. Ведь необязательно просыпаться на борту собственного самолёта, чтобы уголки губ приподнимались в сладкой улыбке. И вот, какой ужас, на пути поднабравшегося блаженства Чимина появляется олицетворение самой погибели — Смерти, если хотите. Всё вмиг рушится. Замки из песка беспощадно поглощают волны, а солнце проигрывает спор злорадствующей, отдающей красным луне.       Юнги вытягивал из парня всё теплое, южное, запрещал дышать волей и травил ядами. Тёмными ночами подшучивал на пару с костлявой, гадал, как скоро падёт мальчишка, насколько хватит его жизненных сил и гордости. Думал, что не пройдёт и недели, как Чимин поспешит забыть своего соулмейта, отдав предпочтение короткому сроку существования нежели быстротечной встрече с крышкой гроба. Но художник умеет удивлять. Его сверкающих пяток Юнги так и не посчастливилось увидеть, зато он вдоволь насмотрелся на перекошенное страхом лицо и очень редкие проблески озорства в глазах-полумесяцах. Последнее, кстати, незабываемое зрелище. Смерть, в моменты одержимости жнеца этим пареньком, безумно посмеивалась в сторонке, пересчитывая выигранные купюры — она-то с самого начала знала, что божье дитя обуздает непослушных демонов. Пускай через ощутимый в желудке ужас, пускай через редкие встречи и грубые фразы, пускай через холод угроз, но справится. Чимин тысячу и один раз обыграет заплутавшего в дебрях собственной жестокости.       Слишком уж много сильных людей на один квадратный метр, не находите?       Ментоловый дым разлетается по кухне, и Юнги приходится приоткрыть окно, чтобы не удушить едким запахом любителя вишни. Тот о чём-то заинтересованно болтает с Чонгуком, жестикулируя в воздухе и мягко улыбаясь. Младший же заметно расстраивается, но даже так продолжает отыгрывать счастье на потрескавшихся губах. Глупый ребёнок вновь ковыряется в своём неправильном сознании — оно единственное, что Мин так и не смог поменять в Чонгуке. Приучить к запаху крови, запрограммировать на исполнение волеизъявлений главы, обучить правилам гордости ещё можно, а родные чувства, эмоции — их не переделаешь. Главное, чтобы Чонгук не погиб при храбром сражении с ними.       Из гостиной опять слышится режущее «а какой этот Хосок?» от Чонгука, и Юнги прислушивается к радостному голосу Чимина. Конечно, ему нравится нахваливать друга, говорить о том, какой он хороший, добрый и вообще самый лучший: дал художнику работу, надежду на исполнение мечты, на развитие застывшего таланта и помог оплатить первые месяцы учёбы. Что за очередной ангел? — кривится Мин, не желая принимать никого светлого, кроме Чимина. Сам он знаком с Хосоком касательно, поэтому не может сказать о нём что-то хорошее, но и плохого не припомнит. Просто есть один хороший тату-мастер с длинным языком, как оказалось, выполняющий свою работу на высшем уровне и не носящий короны на голове. А теперь ещё и отважно борющийся за свою любовь.       Юнги жгуче, по-чёрному завидует Хосоку.       Сам он никчёмный, лишь сеющий ужас, помогал Чимину исподтишка, находя отговорки, мол, мне плевать на этого мальчишку, просто настроение хорошее. Убить человека ради «ненужного» соулмейта — легко; ослушаться главу клана, якобы личного Бога, — проще простого; уберечь от пуль — случайность, не хотелось лишней крови на асфальте; оплатить квартиру — просто денег много, а купить картину — пора обновить интерьер. Юнги мог придумать такой ерунды ещё множество, если бы не разговоры по душам со своим сердцем. Оно стучит вроде, иногда даже сильно, рядом с Чимином так вообще замирает, но всё равно позволяет давить солнечные побеги на коже художника. Он явно поступает не как Хосок, совсем нет.       Мастер борется, отчаянно карабкается по обломкам гор, сдирая руки в кровь и отставляя под ободком ногтей камневую стружку — делает всё, чтобы однажды у него появилась возможность крепко сжимать ладонь Тэхёна в своей. Эта война потрепала Хосока, если уж он, не выдержав, рассказал Чимину горькую историю неразделённой любви. Вроде бы жалко выглядит, даже поиздеваться хочется, бросить какую-нибудь отвратительную штуку, но только не устами Юнги сказанную. Не ему сейчас глумиться над падениями других, когда сам так и не смог отряхнуться от пепла мёртвых, проявить малейшую благосклонность к предназначенному. Чимин ведь ждал, не счастливей Тэхёна был, тоже ныкался по углам, жадно вдыхая неброское эхо чужих духов и поскуливал в грохоте капель душа. Только между ними есть одно весомое отличие: один ждал встречи, осознавая, что не брошен, что хоть и ненадолго, но его обласкают, засыпят успокаивающими касаниями; в то время как второй мог лишь мечтать лицезреть приятную улыбку на лице возлюбленного, испробовать на вкус его ласку.       Даже здесь покровитель демонов проигрывает обычному простолюдину, что, не имея в руках власти, первым добрался до финиша, до бесценной награды — искорок любви в потухших глазах.       Когда из гостиной слышится знакомый смех, навечно впитавшийся в стены квартиры, Юнги оставляет сигарету дотлевать в пепельнице и незаметно покидает кухню. Он не спешит ворваться в разговор, а лишь наблюдает издалека за поднимающимися при каждом вздохе плечами, что, как всегда, отказываются удерживать ворот свитера в положенном ему месте, позволяя оголить молочную кожу ключиц. Лица парня не видно: Юнги позади стоит, выслеживает, словно охотник маленького волчонка. Вот поймал, вернее, тот сам пришёл, но не убивать же его такого несмышлёного, не учуявшего знойность жизни. Опускает ружьё.       Не обманывай, Юнги, у тебя ведь и так патронов не было.       Чонгук, который уже и не рад вовсе, что решился разузнать у Чимина побольше о соулмейте Тэхёна, подустал тянуть губы в улыбке. Нет-нет, Пак ему определённо понравился. Он замечательный друг, если рассказывает исключительно о положительных качествах своего друга (о других просто умалчивает), не источает смертоносной ауры, даже как-то разбавляет эту угнетающую белизну комнаты и, конечно, является идеальной партией для Юнги. Ведь если не Чимин, то тогда кто вытащит старшего из его сумрачного королевства? Но у Чонгука есть свои причины как можно быстрее закончить разговор о Хосоке. Те вслух никогда озвучены не будут. Поэтому, когда он замечает появившегося в комнате жнеца, то торопится красиво исчезнуть, дабы оставить двух виновников запутавшегося клубка чувств и избежать очередной пробоины в грудине. Но о ней молчок.       Чимин драгоценно улыбается Чонгуку, когда тот прощается с ним и вылетает из комнаты, страшась быть ментально расстрелянным старшим. Мало ли что у него там на уме, вдруг он не хотел оставаться наедине с художником. Но это уже не столь важно, потому что дело сделано, а Юнги довольно ухмыляется. Да, он оценил. Ему не то чтобы есть, что сказать, вернее, смелости для этого недостаточно — он же не Чон Хосок — но оставить Чимина в пределах своей видимости очень хочется. Хотя бы ещё несколько минут, да он даже на секунды согласиться готов, лишь бы продолжать так нелегально рассматривать мальчишку, впитывать его всего и унести под кожей в могилу.       — Я тоже, пожалуй, пойду, — противно режет слух. И когда только Чимин успел почувствовать обжигающие взгляды на своей спине?       Он встаёт с нагретого дивана, оборачиваясь через плечо, и цепляется за печаль в чужих глазах. Потрясающая картина: могучий демон пускает невидимые слёзы в честь неприкосновенного святого существа, отпечатывая на губах неброское «прости». Ну, и трус же ты, жнец. Что, язык отсохнет вслух повторить? Нет, не отсохнет, просто с детства привили гордость, а та, как мы знаем, с трудом поддаётся воспитанию. Тогда оставайся в одиночестве, глупый охотник. Лучше бы выстрелил, ей-богу.       Житель эпохи Ренессанса, верно друг Рафаэля, следует по следу Чонгука, пробираясь в прихожую. Он опечален всем: и неудачным визитом, который не смог осветить тернистую дорогу давнего друга, и отстранённостью жнеца, что опять колючки выпустил, хотя сутками ранее горячо дышал прямо в самые губы, прикусывая влажно. Чимин не ждал от него нежностей более, но и грубости встретить не желал. Та, впрочем, коснулась его лишь бегло, холодком по спине пробежала, и на том спасибо. В конце концов, вернёмся к тому, что он сильный и пообвыкший к всяким дулам у виска, а страдания и вопли по ночам опустим — очередной секрет.       Когда Юнги появляется прямо перед Чимином, тот уже уверенно суёт ноги в кроссовки, предпочитая не тратить время на развязывание шнурков. Это жалко, конечно, а то жнец ещё бы пятнадцать секунд выиграл. Для него теперь даже такая мелочь весомая награда. Юнги достаёт чужую ветровку из шкафа, нехотя протягивая её хозяину, и спешно сталкивается с горячими пальцами. Схватить хочется и всего себе присвоить. Чимин же руку не отдёргивает, а, замявшись, благодарит, накидывая вещь на плечи. Ну, что за игры такие?       — О, — Пак удивлённо округляет глаза, уставившись на потрёпанные конверсы, валяющиеся в сторонке. — Чонгук, кажется, ушёл без обуви?       Юнги не верит по началу, но удивляется не меньше, когда тоже замечает памятную обувь, брошенную хозяином. Вроде бы не пил, а творит всякую невесть. Всё-таки не надо было ему расспрашивать про Хосока. Поправочка — им обоим.       — Он идиот, не обращай внимания.       Сначала еле видимый луч озорства, вроде бы даже обманчивый, а после искренний смех — чуть ли не впервые от слов жнеца. Чимин ярко улыбается, обнажая ровный ряд зубов, хвастаясь своей заполярной красотой. Забавным кажется не странный поступок Чонгука, а сами отношения, совместный мирок, выстроенный напарниками-жизнеубийцами. Видно, что общаются они близко, делят чайный сервиз и пепельницу на двоих, а ещё переглядываются, словно одним взмахом ресниц говорят. Парни дружат, действительно дружат, прямо как Хосок с Чимином, и это не может не радовать последнего. Внутри он всё переживал, что Юнги по природе своей одинок, то есть, никого не подпускает к себе, ограждая территорию сигнальной лентой. Но, как оказалось, всё это время у него был Чонгук — глупый беглец, один из стражников тёмных переулков — а значит в порывах громкого одиночества (да, он грешен таким) жнеца есть кому спасти.       И то неплохо, — думает Чимин, кивая Юнги на прощание, и уже в оглушённом молчании тянется к дверной ручке. Интересно, а это их последний раз? В смысле, нет больше предлогов для встреч, слов, да и взглядов, впрочем. Художник более первым вперёд не шагнёт — лимит покорности исчерпан, пора бы возвращать величественность походки и ровность осанки. Наползался.       — Чимин, я не играю, — вместо грубого «прощай».       О, кажется, ещё свидимся, жнец.       Надеюсь, не в гробу.

***

      Тэхён приблизительно знает, сколько сейчас времени, но теряется в днях недели и числах, когда дверь его неоновой комнатки громко хлопает и внутрь заходит Хосок. Он сбивчиво дышит, как будто бежал всю дорогу без остановки, вдыхая необходимый кислород лишь на поворотах. А ещё он похудел, правда, осунулся, и это за какие-то жалкие деньки. Тэ безошибочно знает, отчего можно так быстро сбросить вес, и мастер, кстати, также хорошо об этом извещён, поэтому заранее извиняется взглядом. Там, в его мутных глазах, слишком уж много всего, а боли — преобладающее количество. Она кровавыми капельками марает радужку, надсмехается, верно.       — Ты в порядке? — выпаливает сходу, жадно глотая слюну и смачивая иссушенную глотку.       — Всегда, — беззаботно отвечает Тэхён, соскальзывая с атласных простыней и подходя ближе к гостю со стаканом воды. Тот, недолго думая, быстро опустошает ёмкость, при этом не моргая и не отводя взор от мнимого француза.       Всё вроде бы действительно как «всегда», но от этого нисколько не легче. Ведь обыденность для Тэхёна — это припрятанная бутылка вина под кроватью и дорожка чистого на кафеле. Дерьмо полное, если в паре слов. Но, чёрт, он хорошо держится: прячется под слоями дорогой одежды, балуется эксклюзивной косметикой и сохраняет безукоризненность маски на лице. Внутрь даже заглядывать страшно, он — банка с химическими отходами, вылитыми точно в грудину. Хосок постарался, а Намджун лишь добавил солярки. По итогу, получился вот такой по-великолепному гнилой мальчишка. Сказочное уродство.       — Пройдёшь?       — Нет.       Отказ неприятно режет внутренности — сердце в особенности. Тэхён ждал Хосока, как ждут солнца после грозы или появления первого цветка на выжженном огнём поле, а тот пришёл письмом в чёрном конверте без адреса отправителя. В нём небольшой обрывок бумаги, исписанный чернилами тоски, перепачканный кляксами печали. Прикажите вслух читать или позволите утонуть в немом отчаянии? Тэхён ведь по-разному научен: может тихими слезами уткнуться в подушку, а может, гордо вскинув голову, выслушать разбивающий на куски монолог-отказ, в котором мастер оставляет его одного. Опять. И, если честно, то неудивительно — кому вообще дороги поломанные игрушки?       Мастеру.       Он преисполнен любовью к заточённому в клетку мальчишке, что завораживающе тянет прекрасные руки меж её золотых прутьев. Вытащить бы его оттуда, помочь расправить затёкшие крылья и научить летать. А после всматриваться вдаль, любуясь, как падший восстал и возвращается домой, к ангелам, купаясь в лучах Рая. Главное не повторить судьбу Икара, чьё восковое оперенье не шло в сравнение с благословенным Богом крылом. Тэхён красив живым, а не скормленным голодным рыбам омертвлённым телом.       — Когда ты последний раз был на улице? — совсем не по теме спрашивает Хосок, заставая парня врасплох. Он небрежно зачёсывает удлинившуюся чёлку назад, нервно жуя губу.       Какая ещё улица? То есть, та самая, что освещена придорожными огнями, что полна людей и шумных разговоров? О, на такой улице Тэхён бывал пару лет назад. Тогда он слёзно выпросил Юнги отвезти его к Чонгуку, который неугомонно хвастался новенькой приставкой. От Намджуна после этой самодеятельности получили все, а жнец вдвойне, ведь смог позволить себе дать слабину перед глубоким морем чужих глаз. Глупая ошибка для матёрого пса.       Сейчас же Тэхёну запрещено покидать стены притона. Глава якобы беспокоится за его сохранность, предупреждает охрану на входе, чтобы не выпускали птичку и сам тщательно следит за местоположением драгоценности. Оно, кстати, неизменно послушно, если не считать редких встреч с Чонгуком, происходящих лишь по принуждению больного организма. Но даже так, друзья не выходят за пределы района, понимая всю опасность ситуации. Никакого криминала — Тэхён всё-таки хочет жить. Ему лишь остаётся с глупой улыбкой вспоминать посиделки у Юнги, который прятал под холодным туманом радость от громких криков парней, не поделивших очередного персонажа. В тот день тошнотворно-белая квартира ожила, на мгновенья приобретя прекрасный хаос — тот самый, что сожительствует с большими семьями.       — Уже и не вспомню, — пожимает плечами Тэ, пряча воспоминания о контрасте плазмы и перегревшемся джойстике.       — Тогда собирайся, — преспокойно говорит Хосок, ставя пустой стакан на тумбу, и по-хозяйски отворяя огромный шкаф. — Выбери что-нибудь потеплее, на улице прохладно.       Обезумевшая улыбка застывает на лице Тэхёна, а нотки истерики прослеживаются в глубоком смехе. Он таких шуток не потерпит. Ну право, и так вся душа в пробоинах, для ещё одной раны живого места не хватит. Почему Хосок думает, что прогулка — простая, незамысловатая задачка для Тэхёна? Он же не по собственной воле закрылся в неоне, боясь лишний раз открывать шторы. Всё глубже, в кирпичной кладке здания, она глаза имеет, и те быстро донесут хозяину о непослушании птички. В конце концов, мастеру удаётся проникать в притон благодаря какому-никакому, но статусу, в то время, как Тэ даже граммом уважения не наделён. Да, охрана, как нам известно, выпустит его, но после будет всячески отвергать свою халатность, бесстыдно осыпая клеветой парня. Конечно, ведь выбраться с третьего этажа борделя сравнимо с прыжком через мелкую лужицу — незначительная шалость.       — Я что-то не то сказал? — интересуется Чон, очерчивая взглядом потрескавшуюся маску на чужом лице.       — Всё, — Тэхён резко разводит руками, сотрясая воздух лихим безумием в голосе. — Всё «не то», мастер, — последнее звучит слишком вымучено, словно в последний раз, — я не могу просто открыть дверь и сбежать из этой комнаты, как в какой-нибудь заезженной мелодраме. Ну, чтобы за ручку со спасителем и обязательно навсегда. Реальность немного жёстче, — спотыкается на буквах, видит неизменно бесстрашный взгляд Хосока и отворачивается, боясь проиграть точёным скулам, — в реальности мы немного в проигрыше, сам знаешь.       За окном вовсю властвует вечер, а парковка заполняется иномарками. Сесть бы сейчас в одну из них и, вдавив педаль газа, скрыться за линией кровавого горизонта. Тэхён же всегда мечтал опробовать волю на вкус, словить ветер волосами, ненавязчиво попросив его стать друзьями. Только он смог бы показать птичке всю диковинность цветущих улиц или прохладу горных рек с еле заметным снегом на холодной земле. Тэ готов поклясться, что будь у него возможность, то обязательно прошёлся бы по мокрой после дождя траве, а после уснул под густой кроной дерева, слушая треск цикад. Можно ведь делать что угодно, правда? Бежать, спотыкаться и падать, ловить собственную улыбку в витринах магазинов и наконец-то стать счастливым. Продать украденный с парковки Порш и улететь в страну «свободы и равенства» — Францию, — навсегда забывая купить билет на обратный путь.       Мальчишка справился бы с каждой трудностью, пропахшей лавандой, вычёркивая из памяти подожжённые крылья бабочек и обитые атласом стены своей неоновой комнатки. От этого заоблачного плана исход остаётся благоприятным только в больной голове Тэхёна. На деле же, Намджун обязательно успеет словить парня ещё на границе района, вычислив номерные знаки примечательной машины. А что произойдёт с Тэ потом, после возвращения в родную клетку, он даже представлять не хочет. Одно ясно: наказание главы было бы беспощадным, сравнимым со смертной казнью самых страшных преступников. Голову с плеч или выстрел в грудину не подойдут, но повешение через неприятные прикосновения к телу, удушающую хватку на шее и грязные слова — то, что нужно.       — Не в таком уж мы и проигрыше, — Хосок подходит сзади, бережно накидывая пальто на чужие осунувшиеся плечи, и несильно сжимая их. Хочется, конечно, позволить себе чуть больше, обнять, например, вдавить парня в грудную клетку, пряча между рёбер от нападок судьбы, но Тэхён явно не настроен на нежности в момент очередного осознания своей никчёмности. Той, кстати, не было никогда по сути. Он не смог стать добропорядочным гражданином или образцовым семьянином по вине таймера на запястье и эгоиста-Хосока. Последнему все лавры.       — Пойдёшь за мной, если попрошу?       Фраза из категории «ножом по сердцу». Мастер крепко держит тело Тэхёна в своих ладонях, считает сердечный ритм и, не моргая, смотрит в отражение оконного стекла, где по ту сторону впервые отражаются они оба. Вместе. Считай, отпустишь птичку и вновь потеряешь всё, к чему стремился последние года, из-за чего погибал прошедшие недели. И Тэхёну хочется ответить «да» бедному гостю — зазеркальному наблюдателю части его жизни — и всё-таки стать героем плаксивой мелодрамы, где побег влюблённых обвенчается успехом.       Вы только вдумайтесь: не одинокая Франция, а разделённая на двоих, общая тень под кроной дерева и одинаково холодные выпавшие снега. Рыдать в голос от этих мыслей хочется. Такое счастье выглядит красиво и чересчур вычурно, в их с мастером случае — невозможно. Сотню замков одним ударом не пробить, а армию демонов паре когда-то ангелов, теперь отмаливающихся в чистилище грешников, не одолеть. Помощи ждать не от кого: Боги давно бросили, а люди не поняли. Вот и плутайте теперь в темноте, мастер и его птичка.       — Неужели мне придётся уйти одному? — без всякого давления, но с грузной печалью в голосе спрашивает Хосок, убирая руки с плеч Тэхёна и делая пару шагов назад. Хочется встретить спиной пропасть, на самом деле.       — Нет!       Вопрос из категории «нож пронзил сердце».       — Не уходи, прошу! — Тэхён срывается с места, достаточно громко вскрикивая, и крепко прижимаясь к вздымающейся груди Хосока. Он способен вынести многое, любую пробоину и сломанную кость, но не прощание с полюбившимся чернильным Анубисом, что в неоне совсем не страшно скалит пасть. Прикипел Тэхён к мастеру, к его бессовестно успокаивающему голосу, лёгкой походке, точечным ямочкам — подругам завораживающей улыбки — и лечащим раны словам. Никакая целительная таблетка не идёт в сравнение с речами Хосока, с его способностью возрождать надежду, которую некогда поравняли с грязью.       — Тогда вместе? — шепчет мастер в светлую макушку, осторожно обвивая руками чужую талию и невольно пробегаясь пальцами по клавесине рёбер. Слиться бы им сейчас воедино, стать стёртым мускатом лаванды, отхлынуть, завершиться, как людям, перестать проверять себя на вшивость. Просто перестать существовать по разные стороны, вместе перевестись цветной татуировкой на спину дурного мальчишки, познавшего в раннем возрасте все кошмары жизни. Эти чернила под молодой кожей остались бы последним воспоминанием о такой больной любви. Любви же, правда?       — Я тебе не верю, — плаксиво, надрывно, в район манящей шеи скулит Тэхён, слегка касаясь её губами и хватаясь за влажный загривок, притягивая ещё ближе к себе, забирая, присваивая.       Что там за стенами? Действительно ли так вольна воля и действительно ли она так превосходна, как представляет её парень? Хосок — выдумщик и обманщик — всегда будет рядом или же бросит на первом перекрёстке, загороженном колоннадами чёрных Феррари? Тэхён, увы, глупый и даже читает плохо, ну, прямо совсем невежда, что не перенял от жнеца навык видеть людей насквозь. Он не считал тот необходимым для жизни затворника, а сейчас мучается, используя вместо сканера ладони, скользящие по покатой спине, желая разорвать заношенную косуху и наконец-то добраться до неизведанных рисунков. Они-то точно не обманут, расскажут всю правду о своём хозяине. И, если только здесь, между строк, по секрету — Тэхёну хочется услышать лишь хорошее.       — Не веришь? — спрашивает с вызовом, слегка отстраняя Тэ от себя, чтобы видеть его муки через радужку. Парень сжимается от прямолинейных пыток, пожимая плечами и горько усмехаясь из-за усилившейся хватки на талии. Может, на части разорвёт. Тэхён же как посуда, знаете, — бьётся, на счастье. Чужое, правда, но и ладно, только жаль самому себя склеивать придётся потом.       Хосоку тоже больно. Он делит эту дрянь пополам с мальчишкой, прислоняясь к его взмокшему лбу собственным так, чтобы в миллиметре друг от друга. Неоновый свет затухает, глаза закрывает, подобно нашей птичке, что дышит глубоко, эгоистично хватая рецепторами чужой одеколон. Ну, а что с него взять, такого дурачка? Тело и ещё чувства. Последних много и лишь к одному замечательному мастеру, укротителю подкожных чернил и приручителю всяких поломанных зазноб. Так неужели рискнём?       Тэхён, здесь, скорее, «доверимся» подойдёт.       Нет-нет — позволим любить и влюбиться.       Тэхён первым губами мажет по чужим, пробует на вкус, спрашивает разрешения, потому что извещён о своей подпорченности другим. Он же сотню раз уже целован ненавистным хозяином борделя. Вдруг мастеру противно будет с использованным делить одно дыхание? Мальчишка поймёт, ведь самим собой порой брезгует — больно уж затасканный по сторонним телам. Но Хосок не мешкает, за секунду развеивает все сомнения, утягивая Тэхёна в глубокий, долгий поцелуй. Даже дышать больше не позволяет, перекрывает доступ к собственному запаху, сминая губы парня, не скупясь на нежность.       Нежность, вы слышите? Никаких Тэхёну кровящих ранок, искусанной кожи и привкуса металла на языке. Спустя столько лет он превратился в драгоценность, настоящий бриллиант, а не подделку, что Намджун лживо обхаживал. Больно. Утаивать слёзы больше не хватает сил, и Тэ позволяет горячим дорожкам скатиться по щекам, смешаться в слюне и донестись немым криком до мастера. Тот тоже мужественность теряет, сгребает своего побитого щенка, целует в лоб, мокрый нос, те же самые щёки, нашёптывая что-то очень доброе на ухо. Обещает вытащить из неона, отвезти во Францию, выкупить каждый брендовый бутик, бросить к ногам Тэхёна весь мир и себя самого — это первоочерёдно. И он верит Хосоку, кивает сбивчиво, словно маленький ребёнок в накатившем приступе истерики, ища в его глазах спасение. И обнаруживая.       Чон кутает парня в пальто, наспех надевает на него первые попавшиеся кроссовки и, крепко держа за руку, выводит из двести тридцать пятой комнаты. Позади остаются бархатные стены, стоны и приглушённый свет, который манил клиентов очередями. Там же, где-то за далёкими метрами, в одиночестве гаснет кабинет главы и выученный наизусть холод его пола. Тэхён старается не смотреть на все эти знакомые пейзажи, а внимательно слушать зашедшегося в речах мастера. Он бросает амбалам на входе толстый конверт, те кивают и, звеня Ролексами, говорят: «у вас есть три часа».       Мало, скажете? Начнёте распинаться в речах, что нужно насовсем?       Очнитесь: так не бывает — и Тэхён, как никто другой, это понимает. Довольствуется этим «малым» для вас и таким «большим» для него самого. А ещё верит Хосоку и знает, что он только начинает писать их мелодраму, где концовка нам всем уже хорошо известна.       За руки, вместе и навсегда.