Акрасия

      — Почему настолько внезапно? — Юнги остервенело дёргает манжеты рубашки, вдевая в петли золотые запонки и кривясь от их противного холода. — Такие вещи обсуждаются заранее, а не за пару дрянных часов.       — Не жалуйся, а оправдывай своё всемогущество, жнец, — фу, отчего же так много яда?       Намджун деловито поправляет ворот нового костюма, сидящего идеально на статной фигуре и пошитого на заказ известным модельером. В отражении ему нравится всё: блеск начищенных туфель, зачёсанный назад блонд волос и массивные перстни на пальцах, что вечность дёргают стайки шарнирных кукол. Ещё пара штрихов, скрип колёс колоннады иномарок на входе, и можно выдвигаться.       А куда, собственно? На внеочередной банкет. Туда, где вместо одеколона используют запах денег, а хвалиться новыми завоеваниями не принято: весь интерес с годами поисчерпался. Каждый второй с купленными островами в кармане, третий подмял под себя промышленную индустрию, четвёртый уже в министры метится, ну, чтобы прямо совсем на верхушку забраться. Намджун вовсе среди них не числится — давно в других координатах измеряется, самых широкомасштабных, тех, которые одним хлопком не прижать. Правда, сейчас репутация клана Ким находится в шатком состоянии, и потому появилось множество смельчаков, готовых наброситься на территорию сильнейших. Да и бог с этими территориями: в заброшенных переулках города из пучин обиды и жажды власти пробуждаются «падальщики», навострившие клювы на место правителя. Намджун их не боится, конечно, даже усмехается с такого безумства, но в то же время задумывается над личностями Королей, бросающих этим трупоедам очередной кусок червивого мяса — слушок о слабом месте главы Ким.       После убийства Минхёка грандиозные планы Намджуна об закреплении на международной арене мафии слегка подразрушились. Спонсоры клубов понижают ставки, компаньоны кажут спины, прерывая все связи, а собственные владения подвергаются частым визитам госслужащих. Видно, кара небесная постигла Намджуна. Пришла пора платить по счетам, теперь, кажется, и с процентами. Куда не сунься — глаза, чей хищный взгляд выискивает лазейки блестящего района, или уши, улавливающие вибрации голосов и конструируя из них важную информацию. Не спрятаться и не скрыться от подговорённых Богами чертят, норовящих разрушить империю Ким. Даже в ресторан теперь одному не выйти, а без оцепления особняка не пережить ночь. Не хочется ведь умирать так рано, только не тогда, когда не успел пережевать каждую купюру из кошелька, испить изумрудного шампанского.       Здесь-то как раз выход жнеца. Он не то чтобы пули одним словом останавливает, но безопасность обеспечить способен. С Юнги тягаются единицы, а побеждают вовсе нули — никто, в смысле. Хотя, появился недавно один ангел, что с ума сводит, не даёт стихать кострищу в грудине, но не о нём сейчас, не при Намджуне. Пускай дальше сотрясает воздух своей надуманной несокрушимостью в лице верного пса, не зная про объявившееся слабое место.       — Иди поторопи Тэхёна, — просит глава, надевая коверт — однобортное пальто с заострёнными лацканами, — и одобрительно кивает зеркальному себе. — Он едет с нами в качестве моей пары.       Юнги удивляется, но не перечит. Углубляться в эту грязь больше не хочется: со своей для начала разобраться бы. Да и неплохо это вовсе. Тэ сам не раз изъявлял желание попасть на «светский вечер» обладателей части азиатского мира. Интерес как у ребёнка, и разочарование таким же будет, ведь ничего кроме однотипных разговоров о работе и чужой семейной жизни он не услышит. А, ну разве что ещё наигранные поздравления изменнику — небезызвестному Господину Чону, продолжающему вести рабочие отношения с Намджуном. По этому случаю, кстати, банкет. Юбилей, миллионы в подарок и подвязанные на верёвочках улыбки. Всё как надо, прямо по списку.

***

      Тэхён, конечно, не готов. Ему, такому изящному моднику, можно было бы смело за неделю говорить о предстоящем выходе в свет. Вся комната парня превратилась в подобие шкафа: рубашки, брюки, джинсы, галстуки и прочая ерунда расположилась на немногочисленной мебели, хвастаясь неснятыми ценниками. Нет, Тэ не носит одежду вместе с бирками. Он её в целом не часто надевает, а какую-то вовсе выпросил да закинул на полку — и зачем тогда, скажите, отрезать всякие бумажки?       Длинный комод завален разнообразной косметикой и бижутерией, которая просто обязана сегодня украсить исхудавшую шейку птички. Всё-таки ей предстоит недолгое расставание с клеткой, а это событие заслуживает стать помпезным, даже фейерверки можно в небо запустить. «Другого шанса на прогулку может уже и не представиться» — думает Юнги, наблюдая за крутящимся перед зеркалом Тэхёном. Тот не зажадничал и тоже надел костюм, правда, более пёстрый, словно кто-то тюбики с краской опрокинул и забыл застирать. Такой у парня вкус — немного экстравагантный в сравнении с местными однотипными мордами и тёмной обёрткой. Все в крови да грехах. Тэ тоже не чист душой, но хотя бы маску драгоценности бережёт, не даёт себя замарать всяким мерзостям. Кроме Намджуна, конечно.       Тэхён неярко подводит веко, параллельно о чём-то восторженно рассказывая Чонгуку, который, кстати, пал смертью храбрых под завалами рубашек, но исправно продолжал слушать друга. Правда, на лице младшего счастья совсем не находилось. Он, отнюдь, был глубоко задумчивым, застывшим в позе звезды на кровати с повёрнутой к Тэ головой и безэмоциональным светом зрачка. Нет яркости, нет, она на минимуме, хотя полчаса назад Гук был готов прыгать от радости, что Намджун наконец-то позволил своему пленнику повидать свободу. Это же их общая с Тэхёном давнишняя мечта: очутиться вместе далеко за пределами гнилого района и распробовать вкус чистого воздуха без примесей могильного запаха. А тут такая возможность. Не то чтобы посещение банкета настолько искристо выглядит, но сойдёт за маленький побег от реальности. Тем более, Намджун будет занят скучными беседами, а Тэ оставит на попечительство жнеца и его соратника, что спокойно позволит вывести птичку в роскошный сад, где ей самое место — среди прекрасных цветов. Чонгук ведь всегда желал другу только самого лучшего: солнца, улыбок, бесстрашных ночей, теплоты чужих слов и неизведанной ранее доброты. Так что же теперь он хочет для Тэхёна? С таким-то выражением лица? Не тех ли самых липких блёсток?       Жнец, прислонившись к косяку двери, не спешит врываться в монолог Тэ, а лишь присоединяется к нему в качестве слушателя. И узнаёт много нового. Теперь даже залёгший туман печали на плечах Чонгука становится понятен. Мальчишка никак не научится скрывать свои детские эмоции, хотя воспитывался у лучших. Тэхён красочно и во всех подробностях рассказывает о своей недавней прогулке. Да ну — обычном побеге. Но с кем! Хосоком. А наш мастер оказался не промах. Успел поднакопить деньжат и наловчиться в разговоре с охраной, что поддалась на уговоры и, о, спасите этих идиотов от гнева Юнги, выпустила Тэхёна за пределы борделя. Если бы не крепкая нить между парнем и жнецом, то он всадил ножи в спины слабакам на входе. Груда мышц не помогла им побороть самую могущественную силу — шелест купюр.       Но не об этом сейчас. Тэ ведь счастлив? Как никогда раньше, да ещё и смеётся неподдельно громко, словно не страдал от каждодневных ломок, прячась от воображаемых палачей под пыль кровати. Он гнёт перепачканные в тональнике пальцы, сгорая от смущения, хотя то ему приятно, и подробно рассказывает о подаренной Хосоком прогулке — ценнее этого он в жизни не получал. За пределами атласа оказалось незабываемо потрясающе. Сеул успел измениться за долгий срок заточения Тэхёна в золотой клетке. Новые парки, многоэтажки, бурлящие фонтаны и ряды магазинчиков — центр словно жил отдельно от всего мрака города, заряжал какой-то необыкновенной энергией, неожиданной просьбой станцевать прямо на площади, перед толпой людей. И они танцевали. Со взмахами рук, прислонившись телом к телу, деля счастливый смех на двоих, — такой чувственный вальс заслужил всеобщее признание. Тэхён стёр ноги в кровь и не остановился, пока сам Хосок не выдохся, жалуясь на испорченные сигаретами лёгкие.       После мастер провёл Тэхёна по переулкам с цветными вывесками кафе, баров и ресторанов. Все они смешались в одно светящееся пятно, отпечатавшееся по ту сторону сетчатки и наделившее восторгом. Ну, как тут не удивиться, когда через витрины дешёвых закусочных видны огромные аквариумы с крупными рыбами, в немом разговоре раскрывающими свои рты. Они были единственным богатством обедневшего заведения, но оттого более цепляющим зрелищем. Любит Тэхён находить среди простоты, даже нищеты, нечто удивительное — то, что только его способно заставить продолжительно долго пялиться сквозь стёкла.       Хосока же всякая живность не интересовала. О каких рыбках может идти речь, когда рядом, по правую руку стоит многолетняя загадка зазеркалья? Мастер только успевал наслаждаться обществом мальчишки, выглядевшим обворожительно в своей затасканной рубашке, хранящей на воротнике пару капель вина и совсем чуть-чуть слёз, штанах-клёш и драповом пальто. Вроде бы странное сочетание, но нисколько не портящее первозданную красоту француза. Воздух обычных, неотёсанных улиц позволил ему обратиться совершенно в иное создание. Никакой тебе возвышенности, налёта эгоистичности и впитавшегося в поры золотого порошка — только обнажённая правда, проскальзывающая в нестихающем бархатном баритоне и причудливой улыбке. Такой Тэхён заставлял себя любить в десятикратном размере, опьянял не хуже виски, раскрывал ранее несуществующее подобно таблетке на языке. Или даже трёх, а, может быть, сразу десяти, чтобы передозировка и смерть — по-другому расставание с парнем сложно рассматривать.       Но то должно было произойти, иначе одному — раскалённая пуля во лбу, а другому — несуществующий снаряд, но прямо в душу. Тэхён старался возвращаться в свою комнату без печальных слёз, с улыбкой на лице, с расцветшей мякотью губ, покрасневшей от частых поцелуев, что печатями находили отражение в душе. Он же хотел запомнить этот день, как божье благословление, подарок, эмоциями от получения которого он сейчас частично делится с потухшим Чонгуком. Хосоку-то на обратном пути он ни единожды успел описать свои впечатления, с каждым разом прибавляя красок. А тот был только рад, ведь страшился не оправдать надежды мальчишки, обмануть и завести в места, навевающие тошнотворные воспоминания. Но мастер справился, он этим своим поступком вознёс прохудившееся сердце Тэхёна до небес, позволяя ангелам наложить бинты на гноящиеся раны.       Исцеление двух возлюбленных безоговорочно начато. Главное теперь — не дать попятную и вынести любой шторм, чтобы утром встретить штиль.       — Господин Ким, — строгий голос заставляет Тэ вздрогнуть, проводя блеском мимо контура искусанных губ. Не им самим, кстати. — Глава ожидает Вас в машине. Позволите сопроводить?       Тэхён оборачивается, встречаясь с нечастым явлением — улыбкой жнеца — и вторит ей, только более лучезарно. С Юнги они не виделись больше недели и, на самом деле, успели соскучиться друг по другу. Именно «соскучиться», а не оголодать, как в каждую давнишнюю встречу. Всё прошлое, сплетённое между их разгорячёнными телами, далеко позади, а перед глазами чужие, но уже успевшие полюбиться очертания лиц — оба перенявшие незабываемость известных художников. Только Хосок более заземлённый, даже ниже — около ворот Ада стоящий, жаждущий в них постучаться, а Чимин — святыня, агнец божий, обитает в междуречье неба и выкупленных богачами многоэтажек.       Сейчас Юнги и Тэхён переходят на новый уровень, вернее, возвращаются на предшествующий, что был безжалостно проигнорирован. «Знакомые» прозвучит как-то дико, словно все эти годы парни лишь одноголосо здоровались да прощались, а вот «друзья» подходит идеально. Хоть и с натугой Мин может произнести данное слово вслух, но зато внутри, при разговоре с самим собой уже давно всё расставил по законным местам. Все благодарности Чимину.       — Позволю, — загадочно-надменно отвечает Тэ, стараясь скрыть пробивающийся смех. Он принимает из рук Юнги пальто, оставляя то небрежно свисать с плеч, и учтиво кланяется. Поверхностные знания о манерах у него всё-таки имеются и в большинстве своём успешно переняты из фильмов, запрет на которые глава пока не успел повесить.       Чонгук тоже начинает собираться (по частям), хватая с незаправленной кровати снятый плащ, и первым направляется к колонне машин. Сегодня он не поведёт Феррари, но поедет на пассажирском сидении жнеца, что уже заслуживает уважения. Тэхён же разделит одиночество салона с Намджуном, который до сих пор не успел прознать про его недолгий побег. Иначе бы эта процессия была похоронной, а не выездной прогулкой до чужого особняка.       В комнате двести тридцать пять гаснет свет, оставляя лишь лёгкий неон фонариков, чтобы паршивые монстры не скучали. Тэхён утирает блеск, что подло выехал за контур губ, и позволяет жнецу взять себя под руку. Идти окруженным защитой сумасшедшего убийцы — одно удовольствие. Проверено птичкой. Юнги этот комфорт разделяет и, напоследок окинув помещение взглядом, довольно усмехается.       На стене висит сорок шесть фонариков, и все они излучают приятный свет.       Ну, мастер, ну, и отвага. Починил всё-таки.

***

      Пригород Сеула, где происходил тот самый нашумевший банкет, оказался пастбищем дорогих домов. Здешние хозяева явно не жалели денег на крупные постройки, стремясь разместить балкон под самым небом, чтобы, подняв руку, можно было коснуться озоновых облаков и заледенеть. Каждый особняк окружён толстой железной оградой с проверенными замками и собаками по периметру ухоженного участка. Они, кстати, удивляли не меньше. Сады выглядели искусственно, словно вырезаны из хрупких изумрудов и вычищены тряпками от разводов, отполированы. Ни одного лишнего листочка на полянках, ни увядшего цветка — они уже с ранней весны благоухают, если не с лютой зимы, а деревья, идеально выстриженные, стоят, еле видимо качаясь на ветру. Какая-то ненормальная фантастика, присущая чокнутым богачам. Такие повёрнутые на толстых кошельках и всемогуществе людишки пытаются приручить даже природу, с пеной у рта уверяя сорняк, что ему нельзя расти на общей клумбе с розами. Только вот плевать колючка хотела на всяких господ, поэтому пробивается сквозь сырую землю, притворяясь нежным лепестком, и благородно кивает новым гостям — своим сородичам по низости и недолюбленности.       Тэхён незаметно вторит ей, понимая и желая поскорее пригубить бокал шампанского, скрываясь от цепких взглядов чужаков. Те изучают его, как диковинную животинку, купленную на чёрном рынке, небрежно здороваясь и представляясь. Остальная часть разговора принадлежит Намджуну, которого обступили со всех сторон всякие, как он сам выразился, «вошки», и стараются угодить, напрочь забывая об истинной причине торжества. Ну, какой к чёрту день рождения, когда глава клана Ким самолично, после всех гадких слухов почтил своим присутствием? И не изменился он совсем: всё такая же твёрдая поступь и закованная холодность — врут ваши поганые рты, империя не рушится. Только, может быть, местами покрывается трещинками, и то незначительными.       Повсюду витают своеобразные ароматы напряжённости. Никто не успел забыть о недавней трагедии, многочисленной перестрелке, в процессе которой погиб один из ядер, отчаянно пытающийся отомстить за сына. Не по чести поступил Намджун, совсем не по кодексу. Импровизация в жанре триллера с оттенками кровавого хоррора пришлась не по вкусу остальным мафиози. Между ними всеми давно пакт заключён, что обещает азиатским револьверам не стрелять в ближних братьев, а Ким, видимо, запамятовал или же вовсе последние крупинки разума растерял, раз нагло нарушил обещание. Вскружила парню голову высота трона. Наказать бы такого лгуна, да страшновато: большая доля страны принадлежит Намджуну, людей несчитанное множество, сумма на счетах ушла в бесконечность, международное сотрудничество пока не угасло, а Смерть всё ещё гремит костями поодаль — охраняет, помогает жнецу обострить нюх на опасности.       А наш дружок преисподней и не думает расслабляться, мечет волчьим взглядом по притаившимся в углах гостям, напуская побольше страха. Его и впрямь пугается каждый в огромной зале, обходят стороной, боясь слишком громко вздохнуть рядом — вдруг не понравится жнецу, вдруг схватит и на расстрел выведет. Все уверены в готовности кольта парня, в полном кармане его железного магазина. Юнги набил себе репутацию боями, обстрелял сердечными пулями и теперь пожинает плоды, зная, что главу Ким не тронут, пока он рядом. Только если взглядами, но это ещё позволено — главное, чтобы черту не пресекали. За ней, конечно, много интересного, но исключительно для жнеца и тысяч мертвецов. Живым вход запрещён.       Чонгук тоже время зря не теряет: он важно выхаживает между группами собеседников, якобы случайно подслушивая разговоры. Но там ничего интересного не звучит. Толстосумы обсуждают недвижимость и падение доллара, а мафиози — дела кланов, избегая щекотливую тему убийства Минхёка. А то вдруг следующим станешь. Младший даже запал теряет от скукоты вечера и, прихватив бокал шампанского, направляется к Тэхёну, спасая его от липких лап главы. Намджун недовольно косится на парочку друзей, припоминая дерзость напарника жнеца и непокорность птички, но всё-таки отпускает, обещая скоро присоединиться к их частной прогулке. Тэ совсем не хочется, чтобы это «скоро» наступало, поэтому лишь кротко кивает, не выпуская изо рта наигранное «я буду скучать» или «поторопись». В сад они, кстати, так и не выходят. Вся эта поддельная растительность вызывает омерзение и сплошное нежелание лицезреть словно фарфоровые ёлочки на вазоне. Что за спектакль, в конце концов? Где в этом городе можно отыскать хотя бы частичку правды?       Парни сбегают на балкон, да-да, тот самый, где до облаков рукой подать, и, не успев занять места на обитых кожей креслах, натыкаются на небезызвестную симпатичную мордашку — дитё Италии и Кореи. Тэхён морщится от яркого аромата спелого абрикоса: Джин словно половину духов на себя выливает, или же это рецепторы мальчишки не переносят запахи южных фруктов, не выдерживают и намёка на присутствие наёмника. Чонгук тоже восторга от встречи не питает. Намджун никак не упоминал Джина, а про его появление на банкете даже намёка не пропустил. Что вообще здесь забыл этот разносчик плохих вестей?       — Детки, не стоит сверкать глазками, — смеётся он, туша сигарету о мраморные перила и беспорядочно бросая окурок куда-то вниз. — Я уже ухожу.       Чонгук заводит Тэхёна за спину, пряча его красочный пиджак от неаккуратно закатанных рукавов чужой рубашки и обтягивающих брюк на три четверти, как будто Джин способен причинить боль французу одним своим внешним видом. А если не им, то поганым словом — его самым острым оружием. Тэ и так достаточно наползался по полу в кабинете главы по вине наёмника, второго такого раза Гук пообещал себе не допустить. Пыль пусть уборщики собирают, а не демоноподобные ангелы.       Но все переживания парня и правда проходят зазря. Джин ускользает с лоджии, напоследок махнув притихшей парочке рукой, не удосужившись даже обернуться. Тэхён провожает беглеца взглядом, незаинтересованно разглядывая его широкие плечи и небрежно уложенные волосы, что придают ещё большей отрешенности от здешнего празднества. Джину словно плевать на разодетые верхушки страны, ради них он не станет надевать неудобный пиджак или золотые часики. Пускай любуются незамысловатой одёжкой. Не всё же ровными строчками итальянских костюмов блистать — иногда можно и простоту примерить. В конце концов, наёмник никогда не был озабочен нулями на ценниках. Он же не сидел птичкой в золотой клетке, не тешился исполненными желаниями, не пробовал вкуса чужих губ, что порой изгибаются в коварной улыбке.       Италия завидует Франции, а Франция когда-то завидовала Италии.       Теперь, знаете, всё немного иначе.       Тэхён дёргает напряжённого Чонгука за рукав и уводит к перилам, где секунды назад гостил наёмник. Запах, конечно, остался, и он до сих пор такой же противный — это точно никогда не изменится. Но Тэхён, кажется, перестал питать ненависть к спелым абрикосам. Они просто не по вкусу избалованному мальчишке, только и всего. После внезапной встречи с Джином не возникло порыва расцарапать антрацит его глаз, не захотелось вцепиться в загорелую шею, испробовав попытку свернуть ту до мерзкого треска костей. Хотя раньше, если вернуться на пару недель назад — нет, можно сразу перешагнуть годовые промежутки, когда наёмник и не был наёмником вовсе, — Тэ такой возможности не упустил бы. Тогдашний Джин был чем-то большим для Намджуна, приближенной красотой, которую жалко отпускать в бой, а силой к себе привязывать совсем неудовлетворительно.       Джин, как и Юнги, был одним из лучших смерторазносчиков, ценился за остроту ума и хорошо продуманные стратегии, что неоднократно вытаскивали новообразовавшийся клан из топкого болота. Его рука могла выдержать вес любого оружия, а взгляд не кривился от увиденных мертвецов, которых жнец любил уродовать. Эти дикие привычки имели место быть в моменты самых неудачных походов, а их поначалу было многовато. Тогда империя Ким только начинала заливать фундамент, готовила место для строительства огромного дворца, коим потом стал величаться «Papillon» — бордель высокого спроса. Джин выкладывал склизкий «цемент», не чураясь быть испачканным, просыпался готовым на свершение любого дела и самое главное — никогда не сводил глаз с Намджуна.       Немногим удалось разглядеть там что-то высокое, можно даже сказать, что вовсе никому, но Тэхён, которого только-только привели в притон, вдоволь успел наглядеться на искры неподдельных чувств в чужих зрачках. Они были удивительно чисты, без всяких грязных помыслов. Может быть, ещё тогда он ощутил толщину нити, связывающую Намджуна и Джина, но постарался поскорей забыть это видение, полностью теряя рассудок и воцаряя главу на троне своего замызганного сердца. Мальчишка всего лишь хотел отплатить за свою спасённую жизнь, за кровь и дарованное место якобы под солнцем.       Никаких вонючих абрикосов в его планы не входило.       И пока Тэхён приучался к покорности, влюблённости в чужого соулмейта, Джин мерил его жалостливым взглядом, словно был в курсе всех гнойников птички. Она старалась меньше устанавливать зрительный контакт и лишний раз не говорить с итальянцем, чтобы мысли не путал, вернее, не приводил в порядок. Если Тэхён хочет ползать в ногах у главы, то будет, и никакие внезапно объявившиеся (до неправильного умненькие) наёмники ему не помешают.       А Джин ведь правда, по словам Юнги, появился в притоне неожиданно. Просто в один из дней Намджун представил жнецу нового напарника по крупному делу, а в детали происхождения этого напарничка не посвятил. Да и плевать было на такие мелочи, пока Джин исправно выполнял поставленные задачи. Те, кстати, связывались исключительно с созданием места душной похоти. Тогда в стране уже существовало несколько крупных притонов, где крутились крупные деньги и красотки на пилонах. Намджун хотел так же и даже немного лучше. Скажете, неисполнимо для молодого паренька, который совсем недавно пересёк границы темноты? Не в нашем случае, не когда под козырьком небольшой постройки прячется жнец смерти.       Напарникам поручили отыскивать новеньких проституток, готовых бросить свои семьи, дома, предназначенных — целую жизнь, начиная другую, полную мерзких отпечатков пальцев на теле и специфичных запахов. Желающих было критически мало, добровольно страдать хотели лишь единицы, поэтому Джину приходилось находить информацию на продавцов чёрного рынка, которые за кругленькую сумму торговали людьми. Истратили они тогда уйму зелёных, но первый «состав» бабочек отыскали, да ещё каких. То были не просто грязнули с улицы, а симпатичные, ухоженные девушки со слегка заплаканными личиками и сорванными голосами, но и это казалось поправимым.       Дальше Тэхён историю «дружбы» Джина и Юнги знает лишь со слов Чонгука. Его в эту грязь отказался пускать старший, боясь морально раздавить заплутавшего в бархате подростка, но словесно посвящал во все планы. Всё-таки тяжёл груз творившегося мрака за занавесом блёсток. В деле жнеца и наёмника всё было до тошнотворного просто: один крепко держит сопротивляющуюся девушку, а другой нагревает ложку с измельчённой внутри таблеткой экстази и водой. Потом этот «другой» дождавшись, когда все примеси выпарятся, пускал дозу по чужой вене, что сливалась с синевой нежной кожи, перетянутой жгутом. Джин, кстати, всегда держал бабочек, оставаясь под конец процедуры местами покусанным и очернённым гадкими словечками. Ну, а что вы хотели? Жить-то все хотят.       Нежелающих подчиняться приходилось подсаживать на иглу.       Вот она какая — грандиозная совместная работа Юнги и Джина, навсегда оставившая отпечаток в сердцах выкупленных. Эту парочку демонов настолько сильно ненавидели, что порой плевали прямо в лицо, не боясь получить увеличенную дозу или самого грязного посетителя, который не просто до полусмерти затрахает, так ещё и заразит чем-нибудь. А заражали частенько. Сифилис и гонорея стали лучшими друзьями замученных обитательниц борделя, что часами ревели от горячих струй душа, бьющих по раскрасневшейся промежности. Такова была расплата за допуск любого прохожего с улицы, будь то бродяга с наворованной мелочью или беспорядочно порядочный семьянин. Главным для Намджуна стали (и есть) деньги, много денег, а сгорающие от агонии девушки отошли на задний план.       Их даже не лечили. Каждая купюра уходила на покупку новых бабочек, какую-никакую застройку района и совершенствование борделя. Именно в тот период появились и мраморные полы, и бархатная отделка стен, что до сих пор привлекает глаз посетителей. Правда, теперь это одни мафиози да чиновники — никаких простолюдинов и непроверенных личностей. Нынешним девчонкам больше повезло. На всякие болячки их проверяют ежемесячно, следят, чтобы ухоженные были, жили в лучших условиях и не страдали от рукоприкладства. Наркотики всё ещё присутствуют в укладе притона, но употребляются более гуманно — маркой под язык или таблеточкой в рот. Если уж ни в какую не соглашаются принимать, то доза подсыпается в еду. Но таких дурочек совсем мало. С ростом владений Намджуна, его значимости на мировой арене все резко разумнели и согласились на добровольную смерть, лишь бы пару лет провести в роскоши. И пускай под вечными тяжбами нелюбимых тел. В мире, разделённом на ужасающие касты бедных и богатых, такой путь кажется чуть не самым лучшим.       Тэхён никогда не думал об умирающих в криках соседях, а лишь затыкал уши новенькими наушниками и размыто вспоминал улыбку главы при виде наёмника. Лютая ненависть росла в мальчишке, подкармливалась ревностью и чувством собственной ненужности. Намджун, конечно, оказывал ему знаки внимания, но поначалу больше как к ребёнку. Никаких тебе синяков на бёдрах и испачканной в сперме постели. А хотелось ли этого Тэхёну вообще? Скорее нет, чем да, но это он поймёт уже после, когда Джин бесследно исчезнет. Вот так просто всё в жизни у этого итальянца: захотел — отыскал новеньких бабочек, потравив каждую ядом, а потом передумал и, прихватив немногочисленные рубашки, испарился. Может быть, не выдержал гнёта выполняемых работ — крошки цемента под ногтями застряли, знаете ли, — или получил необходимое, обобрал главу до нитки, делая бесчувственным сухарём. И не о деньгах сейчас речь. Намджун и впрямь стал злее, монотонней и агрессивнее, словно растерял всё самое важное за короткие минуты жизни и теперь жалеет. Люто жалеет. Только непонятно кого: предателя или преданного?       Джин пропал, а Тэхёна катапультировали на его место, обласкав болью. Тогда-то он осознал, насколько хорошо было казаться для главы ребёнком, заплутавшим в потёмках улиц дитём. Но быть для кого-то нужным всё равно хотелось, даже в такой грубой форме, даже с гематомами от побоев и разодранными губами, но хотелось. Привязанность, любовь, благодарность, долг — всё смешалось в одну бегущую строку на экране барахлящего телевизора, и Тэхён по неимении жизненного опыта за спиной не нашёл способа разнять эти совершенно разные понятия. Поэтому продолжал подставляться под ураганы, покорно ложиться в постель и прибегать на голос вроде как своей любви. Никаких тормозящих знаков не возникало, за исключением редких встреч с зазеркальными персонажами, залитыми чернилами за кожу. Но и тут мальчишка глупил. Ему толком не рассказали всей правды-сути предназначенных, а просто объяснили значение таймера и что произойдёт по его аннулированию. Это также заставило Тэхёна уверовать в связь с Намджуном: цифры же одинаковы, а значит соулмейты. Значит Джин сбежал из-за непринятия связи главы и бездомного мальчика, ведь сам испытывал неправильные чувства к своему господину.       Ну да, в какой-то момент Тэхён серьёзно заврался и сбился с правильного пути. Целых пять лет сворачивал не туда.       Но сейчас в его наполненном темнотой туннеле появился проблеск света, самый яркий луч с самым прокажённым прошлым. Он поможет вывести из мглы, протянет перепачканную несчастьями руку, обещая дарить лишь обратное. Тэхён его обещанию верит. Верит как никогда и никому, а оттого отрекается от надуманной больной головой любви, складывая ту в коробку и вынося на свалку. Там для неё отдельное место уготовано — на вершине горы ржавого металлолома. Намджун же везде хочет быть первым, властвовать, смотреть свысока, а лучше смотровой площадки, чем полной грязи возвышенности, и не найти.       Тэхён забирает у Чонгука бокал шампанского, пока тот не успел лопнуть в напряжённой руке младшего, и делает первый, но жадный глоток. Он скучает по выпивке. В притоне она предлагается лишь посетителям да уставшим «работницам», и то не в незначительных количествах. Парню же Намджун вовсе пить запретил, мол, довольствуйся порошком и не привыкай к градусу. Это он так скрыто намекает, что Тэ ему в качестве наркомана достаточно, а пропоить заядлого алкоголика бутылок не хватит. Но наша птичка хоть и за золотыми прутьями обитает, а тоже знает пару лазеек, которые на свободу, конечно, не выведут, но вино отыскать помогут. В конце концов, бабочки — мучительницы-сожительницы — легко поддаются уговорам и ведутся на всякие дорогие побрякушки. Тэхёну бриллиантов совсем не жалко. Всё равно не перед кем красоваться.       Шампанское на вкус оказывается сладким, проникающим в кровь миллионами пузырьков. Благодаря этой незначительной выпивке вечер слегка сглаживает углы. Небрежность наёмника выветривается из головы, картонный сад вроде бы оживляется, а оковы волнения спадают с высоты балкона. Всё становится подозрительно спокойным; даже боязно говорить об этом вслух, но Тэхёну сейчас неимоверно хорошо. Он многое понял за короткое «свидание» с Джином, окончательно разобравшись в своих туманных дебрях мыслей. Благодарностей тот всё равно не заслужил, как и необоснованной ненависти, которую более не увидит в глазах Тэхёна.       Франция объявляет перемирие Италии.       Забирай своего Короля — он, как и я ему, совсем не нужен.       И прости за грубость — огляд взял.       Юнги, что в отличие от нашего неугомонного француза не пригубил и бокала, начинает замечать странное копошение, доносящееся из коридоров разноголосыми разговорами и стуком начищенных туфель. Слишком торопливо, суетливо для обещанного тихого празднества. Шаги тяжёлые, выражают непоколебимость, готовность растоптать любую мелкую букашку, не успевшую вовремя улететь прочь с земли. Теперь вот органами наружу валяется, гниёт, подкармливая сородичей. Жнец оглядывает залу в поисках Чонгука и Тэхёна, но вместо этого натыкается на Джина, аналогично рисующего на лице замешательство. Тоже чувствует неладное, отходя в сторону, вглубь витиеватых колон, источающих тень. Он здесь не главный герой, а лишь запасная карта, готовая подсобить в убийстве противника. Это не их общее дело: как в старые-добрые («добрые») уже не будет. Пускай жнец сам разбирается, не в первой грязь разводить.       Мгновение — и чужие предвещающие неладное шаги настигают шумную залу, что нисколько не смолкает с появлением очередного гостя, а лишь наполняется пущим рокотом. В проёме резной арки оказывается мужчина средних лет, тучного телосложения, с тяжёлым взглядом, что, кажется, живьем вспарывает тела жертв. Его полные пальцы закованы в громоздкие перстни, а лицо украшает неаккуратный шрам, протянувшийся от левого глаза до приподнятой в улыбке верхней губы. Создаётся ощущение, что заработал он его в самом честном бою, а по неимению времени заштопал на скорую руку, оставляя участки стянутой кожи. В общем, зрелище не самое приятное, но легко переносимое для здешней аудитории.       Господин Чон — тот самый именинник, о котором многие уже успели позабыть, — восторженно всплёскивает руками, порываясь обнять давнего друга, всё-таки заявившегося на банкет, хоть и с опозданием. Вот теперь все центры — «ядра» Кореи — в сборе. Нечасто такое можно застать с их-то занятостью и взаимной ненавистью друг к другу. Откуда таковая взялась? Ну, это просто: всем хочется урвать кусочек побольше, повкуснее, а ни о какой делёжке и речи быть не может, ведь жадность у каждого своя, огромная и прожорливая. Половиной десерта она не насытится, зато с удовольствием схватит лишка. Из-за упитанной жадности и возникает большинство войн.       Юнги быстро рассекает огромное помещение, маневрируя между трескающимися от еды столами, избегая стычек с шустрыми официантиками, и становится по левую руку от Намджуна. От правой следует ждать приказов: она более скрытная, исчерченная глубокими линиями, что вроде как обещают долгую жизнь и счастливый брак. Шутка что ли такая? Несмешная. Главой был дан обет одиночества, беспринципного гордого служения самому себе — нет любви и не будет никогда. Врут ваши картёжники, просящие монеты за жалкие предсказания. Никакой судьбы не существует, человек сам в праве распоряжаться своей жизнью, продолжать короткие линии на развороте ладоней. Достаточно просто схватиться за острый нож и, испробовав им чужой крови, словно пером, продолжить извилистый путь той же самой состоятельности. Мол, вот было маленькое углубление в коже, неказистое такое, а теперь оно стало длинным, обещающим за счёт чей-то смерти озолотить человека. Законы хиромантии* поломаны.       Пока Господин Чон сходу расспрашивает новоприбывшего о житье-бытье, Юнги без утайки рассматривает его, буровя память в попытке вспомнить это знакомое лицо. Мужчина тоже, не стесняясь, распускает внимательные взгляды, отвечая хозяину особняка односложно, переключая весь свой интерес на главу Ким, поднабравшего холодности в один миг.       Знакомы они друг с другом далеко не понаслышке, даже не стараются притворяться чужими. И знакомство это недоброе, пропитанное громкими словами, свершёнными делами и чем-то разбитым, знаете. Доверием. Намджун горько усмехается ему в лицо, вспоминая что-то своё липкое и отвратительное, давится кривой улыбкой, встречая чужой гнев в зрачках. Он же не боится ничего: жнец рядом караулит его жизнь, один из лучших бойцов охраняет излюбленного ангела, а в тени притаился хищный ястреб, обещавший выпустить когти чуть что. Правда, надежды на наёмника сейчас никакой. Остолбенел наверняка от появления знакомой рожи. Ну и пусть прячется по углам, надеясь остаться незамеченным — он же никогда в верности не клялся.       — Инсон! — довольно окрикивает мужчину Намджун, приподнимая в воздухе бокал, мол, за тебя пью, и не питай надежд — не подавлюсь. — Давно не виделись.       Шрамированный от счастья не рассыпается, а лишь учтиво кивает — чисто следуя законам, а не из-за уважения, которого к Киму совсем не питает, — и в обществе именинника следует к общей толпе. Намджун в ней — центр, кормится унисонами лживых, льстящих слов, готовый вечно светить победоносной улыбкой. Инсон же всеобщей радости не разделяет, становясь прямиком напротив парня и лукаво склоняя голову набок. Молчаливо в чём-то обвиняет, взывая к покаянию. Он разрешает даже в ноги не падать, не молить о пощаде, а просто по-человечески разъяснить давний спор. Его немногочисленная охрана остаётся позади, с натугой поглядывая на Юнги, узнавая в нём главного головореза страны и боясь погибнуть от тяжёлой демонической руки. Сам же жнец цепляется лишь за мужчину, нервно перебирая портреты в своей голове. Что-то не так и что-то не то. Инсона он точно уже когда-то видел, что не скажешь про его запоминающийся отличительный знак — уродливый шрам. Такое не запомнить ещё постараться надо. Видимо, свежа рана, как и пренебрежение в глазах мужчины. Оно из хлопьев формирует целые комья, что не растают даже на солнце. Глубоко обида залегла.       — У тебя должок.       Ни ответа ни привета. Просто «дружеское» напоминание про совершённое когда-то дерьмецо. Кто разгребать-то будет? Или всё-таки стоит Намджуна окунуть в вонючие испражнения, чтобы понял всю гадость и отвратительность своих мерзопакостных делишек. С несмышлёными или просто глупыми котятами только так и следует поступать.       Глава Ким на одному ему понятное приветствие хмурит брови, косясь на заинтригованных гостей, ждущих продолжения больше личного, нежели делового разговора. Сейчас наступило такое время, когда в обществе ну никак нельзя распылять слабостями, подавать новые толки для слухов, от которых после разве что только могила спасёт. Инсон наверняка в курсе всего этого, поэтому и заявился на пиршество, хотя прошлые года усердно пропускал любое событие, что неминуемо приведёт к встрече с Намджуном. Его клан не отличался особой силой, хоть и был не последним в Корее по значимости. Но теперь, с появлением трещин в цементе империи Ким, с мельтешащими ядовитыми змеями под ногами её Короля, мужчина поувеличился в мощи. В одной лодке с ним ещё с десяток мелких и пара могущественных мафиозных семей с их жадными баронами, что сообща способны нанести нехилых проблем. Это Намджун, конечно, на будущее думает в надежде на его изменчивость. Мерзкой тины под ногами и так хватает, не надобно надбавок.       — Что-то не припомню никакого долга, — ёрничает парень, не желая отдавать своего. В конце концов, сделка была совершена, а обязательства обеих сторон выполнены. Что произошло после — уже проблемы Инсона и недостатка его авторитета: душа ещё не совсем чёрствая — мякиш с зарослями плесени.       — Ну, как же, — усмехается мужчина, забирая с подноса проходящего мимо официанта бокал игристого вина и отработанно опрокидывая его в себя. То ли сдерживается от прилюдной потасовки, то ли смелости набирается. — Что-то около миллиона зелёных, — по зале проходятся удивлённые вздохи жён (но чаще любовниц), падких на вес кошельков, — а это, — Инсон показывает на шрам, — прощаю.       — Не моих рук дело, — стержень главы накаляется, гнев танцует по краям радужки. Зачем ворошить прошлое, винить в собственной несносности его — Императора? Неужели смертник не боится тяжести топора палача?       — Это как посмотреть, — непринуждённо пожимает плечами, осознавая своё главенство в разговоре. Инсон хоть и не шагает по лестнице вверх, к верхушкам мафии, но находит способ разозлить Намджуна, что уже неплохо тешит самолюбие. — Ты своё получил, а как же я?       А ты упустил, получивши.       Глава Ким неотрывно смотрит на шрамированного, нащупывая револьвер в кармане и с силой сжимая его рукоять. Хочется пустить пулю прямиком в чужой лоб, чтоб брызги повсюду и испуганные крики. Незачем ему, такому обделённому уроду, существовать, двигать погаными губами, выпуская изо рта сформированные в слова просроченные обиды. Они давно не дети, чтобы решать проблемы на глазах посторонних, прилюдно, ожидая от них секундной поддержки, помогающей искоренить страх возможного проигрыша. Право, не в том веке живут, ведь, как известно, большинство голосов на стороне сильнейшего, а не греющего правду на языке.       Намджун в этой битве сильнейший. Всего лишь сильнейший. Молчаливо уступает Инсону по параметру истинных слов. Это уже считается за маленькое поражение для не ведающего вкуса последних мест Короля. Он, конечно, и так никогда не отличался чистотой обещаний, но сделки, заключённые бумажно, заверенные кровью-некровью, выполнял всегда исправно. Это и гложет. Внутри-то понимает, что не прав, что нагло скрывает ошибку, оправдывая себя чужой некомпетентностью. Поэтому Намджун злится, поднимает правую руку — отдающую приказы — вручает пустой бокал Господину Чону, который, кстати, успел поседеть от страха за время колючей беседы, и, ещё раз небрежно поздравив, направляется к выходу.       — Сочтёмся, — цедит Ким сквозь зубы, проходя мимо Инсона и как бы случайно задевая его плечом. Тот на выплюнную главой гниль лишь кивает, мол, да, не в этой жизни, так в следующей поквитаемся — дату сам назначишь. Всё-таки серьёзен был договор, не тот случай, чтобы так просто оставлять мужчину в простаках.       Юнги, подобно хозяину, подрывается с места, преждевременно отсигналив Чонгуку о завершении банкета. Младший, не заставший свирепого разговора, но успевший хотя бы разглядеть сквозь стеклянные стены балкона назревающую бурю, печально оповещает Тэхёна об уходе. Хотелось побольше показать ему свободы, дать вдоволь насладиться, пропитаться, как бисквит ликёром, оградить от полуночного неона. Но всё идёт не по плану, и приходится оставить недопитое шампанское на балконе, а драгоценность Намджуна аккуратно вывести из особняка, чтобы никто лишний раз не глазел. Тэ за последнее искренне благодарен, а за всё остальное — вдвойне. Кому там можно отписать миллионное «спасибо»? Мужчине со шрамом, который доброжелательно кивнул птичке, словно давно знаком с ней? Если бы не крепкая хватка Чонгука, а после — холодный салон Феррари, провонявший агрессией Намджуна, то Тэхён не один раз бы склонил голову перед Инсоном.       Не оценила наша птичка такой картонной свободы — всё мерзость.       Бархатные стены и то сильнее греют, чем этот дорогой цирк.       Никаких билетов в первый ряд не нужно.       Жнец последним выходит из особняка, словно с тонущего корабля. Первым, кстати, ушёл Намджун, но это замечание для разбирающихся в чести и отваге*. То есть, не для главы совсем. Он уже давно проминает костюм на кожаной обивке, обдумывая произошедшее и выстраивая новые чертежи. В них опять весь удар принимают верные псы да приспешники, измаравшиеся в грязи под основание. Зато наш «капитан» чистенький, управляет действиями из трюма, защищённого от шторма и дождя. Читайте внимательнее: поступки на-сто-я-ще-го правителя описываются.       Уже склонили головы?

***

      После того, как колоннада иномарок достигает родного блестящего района, Намджун всех распускает, отдавая приказ приступить к должностным обязанностям. Тэхёну ни слова не говорит, хотя вот в такие периоды подвергает птичку изысканным пыткам, не ограничиваясь одними грубостями и отпечатками на теле. Котёл злости видимо прохудился, выплёскиваясь мерзотами на полуденную землю и иссыхаясь, не успевши замарать других. Юнги и Чонгука глава тоже отпускает, назначая на завтра встречу, не видя смысла объяснять её содержания. И так понятно, чьи кости промывать будут. А после, может быть, и ломать, выкорчёвывать заживо из плоти. Но это уже как пойдёт.       Джина среди вернувшихся не оказывается, хотя его Ламборгини маячила чуть поодаль кортежа. Жнец особо не заострял на ней внимание, будучи подверженным глубоким думам об Инсоне и явной причастности мужчины в дела притона. Вы только вдумайтесь: миллион долларов. Миллион. Долларов. Это даже сейчас для клана Ким приличная сумма, что уж говорить про давние времена. Тогда Намджун был голодранцем с мечтой на устах и гостящим по левую руку псом, затерявшемся в этом огромном мире, готовым не на всё, но на работу в пределах возможностей. Те границы до сих пор мертвецы ищут. Денег не то чтобы было мало — их вообще не водилось, одни копейки на дешёвую лапшу в магазинчиках на углу. Так откуда в прожитых днях взяться Инсону, да ещё с такой огромной суммой в руках? Что за контракт? И если одна сторона пообещала денег, то что отдала взамен вторая, не имевшая за плечами даже лишнего глотка воздуха? И, конечно же, самое главное: почему верная псина, страж покоя Короля, не знал ни о каком договоре, хотя всегда неизменно присутствовал при их заключении?       Попахивает не предательством, но чем-то безумно важным, что Намджун не смог доверить даже жнецу — другу костлявой, обещавшему унести каждый секрет в адские земли. Значит, сокрытое — мерзкое, обглоданное червями совести нечто, чью историю рассказать не хватит внезапно проснувшейся чести. Или же давайте не будем о высоком: глава просто захотел в одиночку насладиться удачной сделкой, без лишних обозревателей, чтобы потом вдруг делиться не пришлось. Это больше похоже на Намджуна — алчного Императора, самолично нацепившего королевский камзол. Главное, чистить его не забывайте от родной грязи, беспросветно окутавшей душу.       На улице начинает светать. Банкет был вечерним развлечением, растянутым до глубокой ночи. Потом ещё и долгая дорога, занявшая добрую часть всего мероприятия. Всё-таки кортеж — это прихоть больше из-за красоты выдвинутая. Скорость иномарок значительно замедляется, чтобы соблюдать общий строй и случайно не врезаться в чужой дорогущий капот. Поэтому получилось так, что в «Papillon» парни вернулись ранним утром, заставая уставших от работы бабочек, блуждающих по длинным коридорам. Кто-то из них ищет дозу, а кто-то спускается на нижние этажи к небольшому бару-ресторану, открытому лишь ради девушек. Одними наркотиками сыт не будешь, а сил для бурной ночи с клиентами ой как много надо поднабрать.       Юнги бегло разговаривает с некоторыми знакомыми особами, расспрашивая их о последних новостях подпольного мира. Те лишь давят уставшие улыбки, хватают жнеца под руки и, откровенно вися на нём, томно нашёптывают на ухо всякие слухи, попрятавшиеся в тёмных уголках бархата. Что-то про неспокойствие главы, его импотенцию (мол, давно не заходил — значит всё, подиспортил молодой организм всякими нервишками да порошками), и иногда, очень редко, бабочки переговариваются об объявившемся изменщике, наставляющем Намджуну палки в колёса. О, или изменщице? Юнги они нежно водят пальчиками по бёдрам, норовя подняться всё выше, между делом намекая о возможной крысе среди проституток. Ну, а что? Многие девушки в прямом смысле заебались. По ночам пашут, как проклятые, жрут галлюциногенные, чтобы эмоции поярче выражались, закидываются Виагрой в надежде на оргазмы и терпят-терпят выкидоны посетителей. На утро успевают помыться, перекусить чем-нибудь лёгким, что израненной глотке не причинит пущей боли, и отправляются спать — до нового клиента. Конечно, с таким сумасшедшим графиком «работы» успеваешь выдохнуться, и становятся уже не нужны всякие привилегии шлюхи Намджуна. Не нужны стопочки денег, скупленные в бутиках шмотки, и украшения тоже перестают пользоваться спросом, а обещания о содержании семейства бабочек, оставшегося за пределами района, не кажутся такими выгодными. Крыски точно завелись среди длинноногих красоток, и они на своём оголённом хвостике разносят всякую ересь, чаще необоснованную. Мстят таким образом за испорченную жизнь, хотя большинство девушек Юнги и Намджун вытащили именно из такой вот испорченной жизни. То есть, лучше волочить своё никчёмное существование в рабстве чёрных рынков, подхватывая всевозможные инфекции, нежели жить под защитой, оплачивая за неё своим телом?       Жнец с такими идиотками совсем не согласен. Мало того, что они подставляют хозяина, так ещё теперь и сами попадают в ловушку собственных слов. По-хорошему Юнги надо бы прямо сейчас заняться их ловлей, преподнести пару уроков — напомнить старые-добрые, когда под рукой была только нагретая ложка и жгут. Сразу бы заскулили, падая в ноги и выпрашивая извинения, умоляя не дырявить вены. Но Мин лишь запоминает слова бабочек, вместо ласки бросая им на стол пачку ментоловых сигарет — запрещённая для местных жительниц штука. Всё-таки от них должно пахнуть чем-то приятным, возбуждающим, а не едким никотином. Девушки прячут подарок в карманы узких шорт и тихонечко благодарят, искренне прося приходить чаще. И это совсем не из-за сигарет. Ведь жнец единственный, кто может просто поговорить с ними безо всяких надменных взглядов и противных касаний. Он видит в проститутках людей, ну, знаете, таких самых живучих, бьющихся за признание обществом. И это безусловно притягивает, неплохо так подкупает.       Чонгук встречает напарника сонным морганием. Он отказался от посиделок с бабочками, предпочитая неудобную дрёму в салоне Феррари. Поездки к знакомым Намджуна всегда заканчиваются для младшего огромным количеством стресса. Ответственность не даёт лишний раз вздохнуть, и, даже мило беседуя с Тэхёном, он умудрялся наблюдать за гостями, запоминая какие-то странности. Их, кстати, замечено не было. Шрамированная напряжённость не в счёт. Сейчас же Гуку просто необходима мягкая постель, а также долгий, беспробудный сон. Юнги спокойно, безо всяких упрёков готов подарить его младшему. Он отвозит его в квартиру, позволяя занять свою постель с единственным условием:       — Никакой еды в кровати. Голодный — дуй на кухню.       Чонгук правило принимает во внимание, обещая сохранить чистоту простыней, и, отсалютовав, ныряет в белизну дома. У Юнги он даже спрашивать ничего не стал: никаких «а куда ты?» или «почему вдруг твоя комната сегодня будет свободна?». И так понятно, куда собрался жнец, упуская из внимания только начавшийся восход солнца.       В конце концов, завтрак в кафе напротив института искусств не ждёт!