Акрасия

      Всё происходит по чётко отработанной схеме: Юнги приезжает как раз к открытию кафе, завтракает в нём, растягивает обеденное время, перекидываясь со знакомой официанткой дежурными фразами, и, проведя оставшиеся часы в потёмках тяжёлых мыслей, решает продолжить ожидание рядом с дворцом искусства. Стоит ли напоминать, кого именно он собрался там ждать? Уже даже местные студенты перестали кидать варварские взгляды на отливающую чёрным иномарку — пообвыкли к незваному гостю, лишь изредка ухмыляясь в его сторону. Мол, знаем мы причину твоего скитания, подавись же своим поддельным золотом. А Юнги и не артачится более: если нужно будет — подавится.       Не то чтобы он совсем смирился с встрявшим в его поганую душу чувством — вслух пока то не назовёт, — но пришёл к мнению неизбежности. Если уж кто-то свыше или всё-таки сниже решился, издеваясь, столкнуть мерзость с чистотой, идеальной непорочностью, то так тому и быть. Какой смысл самолично нарываться на острые пики, дырявить грудину насквозь, надрывно крича при этом «не возлюблю и не просите»? Да нет же никакой почвы под такой сгнившей ложью. Уже не актуально, Юнги. Уничтожить Чимина было реальным в любой момент, начиная с первой встречи и заканчивая последней ночной прогулкой. Кольт под челюсть и глухой стук падающего тела — до смешного просто для долгосрочного убийцы. Художник даже помогал иногда, упрощал, прибегал, позволял быть униженным, отыгрывал роль цели и не кричал от холода дула. Стекленел, конечно, и искусывал щёки изнутри, лишь бы слабаком не показаться, но это легко можно было бы опустить, прикинуться слепым. Но Юнги уверенно жил зрячим. Кольт уже начал обижаться на хозяина, обвиняя того в мягкотелости, неспособности сделать последний шаг к настоящей всесильности, бесстрашию перед самой судьбой, если она всё-таки существует. Демоны — верные друзья жнеца, — устав от выгрызания его плоти, приютились на краешке лёгких, ожидая, когда их вовсе выхаркнут. Царит разруха в мёртвом царстве Дьявола, и страшно подумать, что будет дальше.       Счастье навряд ли навестит Юнги, а вот невеста Смерть точно неоднократно напомнит об измене. Да ещё в самой болезненной форме, чтобы хотелось собственноручно скальп с себя содрать, бросить на съедение голодным уличным псам и сдохнуть среди них. Такова тропа существования грешника, который не покорился Богу и обошёл законы преисподней — позволил ангелу коснуться ржавого сердца. Мин проиграл по всем фронтам, но получил самый ценный приз. Стоило того?       Ну да, конечно, стоило. Вы только посмотрите на этот трофей: бежевая водолазка с высоким горлом, заправленная в обтягивающие джинсы, что так безбожно выставляют напоказ красоту чужих бёдер, какие-то модные сапоги с перетяжками в виде цепочек, перекинутый через руку плащ, ставший ненужным из-за неожиданного тепла, и тубус с чертежами, бережно прижатый к груди. Необычно просто — необычно сумасбродно. На щеках Чимина залёг еле заметный румянец, а под глазами арки синяков — бессонные ночи студента, очевидно. Но какая у него лёгкая походка для замученного парами ученика. Весь полностью — лекарство в чистом виде. Можно по кусочкам растащить и вкушать в периоды тоски, когда кажется, что мир крошится, создаёт надломы прямо под ногами. Или — ещё лучше — художника надо оставить целым, с неразбитой улыбкой и изумрудами в сияющих глазах. Так ведь намного приятней, целительней десятикратно.       Ломать мальчишку уже не занимательно. Интересней услышать смех, словно выиграть гонку или дождаться невесомого касания — подобно джек-поту. Докатился жнец. Заделался мечтателем-добряком, продажной шавкой Императора с перебившимся нюхом. Ваниль сокрушила запах крови, осталась всё такой же ненавистной, но теперь из-за своего редкого присутствия. Полюса планеты меняются местами, а тропики покрываются снегом — Юнги крушит свои заповеди своими же желаниями. Это как сжигать томики написанной книги в обданной бензином квартире или отрекаться от веры в безверье, ну, то есть, вообще оставаться одиноким, безо всяких спасательных рук.       Немного опасно и совсем немного страшно. Юнги даже больше не за себя печётся, а вон за того парнишку, заглядевшегося на небесные полосы, оставленные железными птицами. Его любой вокруг пальца обведёт, обманом заставит купить какую-нибудь ерунду или вступить в клуб любителей искусства, где жизнь считается в качестве залога. И нет, Чимин не состоит из глупости: в нём ютится простота, жила доброты и желание помочь нуждающимся. Жнеца такому не учили. Он воспитывался по письменам мести, безболезненного созерцания трупов, а также стремления вознизиться до приемника Сатаны. Может быть, поэтому таймеры парней поравнялись в одночасье, заставляя носителей однажды встретиться.       Только им обоим дозволено друг друга спасти, поддержать некий баланс на этой больной земле. Вы только представьте себе: чёрный сольётся с белым, смешиваясь в светло-серый, больше пасмурный цвет. Такими бывают тучи в дни мороси, когда вот-вот обещает выйти солнце и потопить улицы в золотых лучах.       Значит, и Юнги с Чимином тоже ждёт исключительно светлое, подающее большие надежды на что-то тёплое, как море летом.       Главное — не позволить его иссушить.       От созерцания неба Чимина отвлекает тяжёлая рука однокурсника, упавшая на плечо. Необязательный телесный контакт заставляет художника слегка отодвинуться и нахмуриться, пока надоедливый парень распинается в жалобах о сегодняшних практических работах. Не каждому на курсе нравится начертательная геометрия, её вообще по началу ввели как факультатив, а после, чисто для саморазвития, было решено возвести этот предмет в ранг обязательных. Ещё и зачёт добавили, оценка по которому будет выставляться с учётом правильности выполненных чертежей. Чимину до лампочки все эти условности: сказали изобразить эллипсоид с пересечением гранных поверхностей — значит к следующей паре он будет. Но ведь всегда, в абсолютно любом коллективе, найдётся человек безумно «занятой», не укладывающийся в сроки сдачи работы, но по вечерам любящий отдыхать в клубе. Главное — правильно расставить приоритеты, да?       Так вот у этого парня они явно не по тем углам разбрелись. Нытьё о сложности нововведённого предмета и строгости его преподавателя кажутся худшей темой диалога для Чимина, что старается выполнять задания вовремя, а преподавателей хоть и не любить, но по-человечески уважать. Кто, если не они позволят реализоваться возможно новым гениям этого мира? Но, видимо, один Пак рассуждает таким способом. Одногруппник пышет недовольством к обилию материала и как бы вскользь намекает, что можно было бы выполнить чертёжную работу вместе. Объединить усилия, тем самым поровну разобрав расчётную часть, а после успешно завершить перенос готовой фигуры на плотную бумагу. Хитро и, в принципе, удобно. Но не для Чимина.       Он притворяется идиотом, поддакивая парню и обходя предложение напарников стороной. Эта пропахшая клубами тушка, в конце концов, точно скинет решение всех задач на Чимина или же возьмётся за их выполнение в последний момент — в ночь перед сдачей. Хреновый путь совместной работы. Таких за версту обходить надо, что наш художник и делает. Жаль только не буквально, ведь выход-то из института один, и он… а постойте-ка. Крупные ворота раскрыты нараспашку, и поток студентов всё также струится сквозь них, но чуть дальше, на краю проезжей трассы, остановилась иностранная, лимитированная коробка (за миллионы долларов, да?) с гарцующей лошадью, пускающей пыль из-под копыт на сверкающем капоте.       Около знакомого нам Феррари, словно только выпущенного с конвейера люксовой компании, стоит безызвестный миру гонщик, но прославленный головорез. Он как-то по-своему вульгарно поправляет съехавшие с переносицы солнцезащитные очки и еле заметно кивает Чимину, затормозившего около шпигованного забора. Бубнёж надоедливого одногруппника уже далеко не рядом, а за кучами других, таких же как он, болтливых студентов, а на первом плане, прямо перед шторкой глаз — жнец. Жнец, что явно болен биполярным расстройством, иначе чёрт разберёшь его настроение, отношение ко всему живому (Чимину в особенности) и подобие приветствия. Ого, а давно они здороваться начали? Нет, ну серьёзно, это новый этап, каркас обновлённого уровня, который им обоим необходимо пройти?       Теперь только вместе.       Чимин обрывает ни разу не друга на очередном высказывании о чём-то совместном и, быстро распрощавшись с ним, уверенно идёт к выходу. Даже волнительно становится возвращаться в себе такому смелому и драматичному — горячо любимому Хосоком художнику Паку. Рядом с Юнги не часто приходилось бывать в шкуре бесстрашия. Да как рядом с убийцей — давайте называть вещи своими именами — вообще можно расслабиться и просто плыть по течению? Чимин пытался, конечно, но чаще испытывал проигрыш или чувство неудовлетворённости. Вот вроде бы были они вместе и в галерее, и в ресторане, и даже в квартирах друг друга, и на волоске от смерти, но из-за неразберихи, творящейся в каждом органе, мнимой душе, совсем не понимали итогов произошедшего. Ну, посмотрели картины, попили чаю, порассматривали идеальности своего соулмейта, поделились взглядом, иногда улыбкой, а дальше-то что? Опять пустота, подкреплённая парочкой кошмаров, и новая язва на языке, не сумевшем спросить о самом важном.       Чисто теоретически: ты полюбишь меня когда-нибудь?       Но сейчас всё норовит измениться. Не то чтобы язвы пропадут с языка или Чимину начнут сниться добрые видения, но ледники жнеца обещаются растаять, а привыкшие к глубинной тьме глаза принять искры художника, перенять его неиссякаемое тепло. Болезненный процесс — это неоспоримо. Подкорка же меняется, дробится каждая кость, образовывая всё новые и новые сплетения, пока не будет услышано позволение дышать одним воздухом с ангелом, делить одну землю с демоном. Но стоящая же штука, правда?       О, Юнги в этот раз отказывается спорить. Незачем отрицать уже впитанное.       — Ты что здесь делаешь? — Чимин старается звучать возмутительно, словно он недоволен таким внезапным визитом, но в итоге лишь светит счастьем. Предательница-улыбка во всю красуется на его лице.       — Чай пил, — кивает в сторону объезженного студентами кафе, — и вот думаю, наверняка ты скоро должен закончить грызть гранит науки. Поздновато, кстати. Зубы-то не все ещё обломал?       Мин Юнги не Мин Юнги без очередной брошенной колкости. Хотя сейчас его слова больше походят на заботу, некачественно скрытую за глупыми шуточками. Чимин с трудом верит в «случайность» этой встречи. Напомним: жнец предаётся сну первую половину суток, а вторую осматривает сияющую гнилью территорию или же растаскивает мерзости чужими внутренностями по полу чей-то ванной. То есть, Юнги — парень совсем занятой, а оттого легенда вечернего чаепития не вписывается в общую картину всей истории.       Специально ведь приехал сюда, прямо к институту, прождал время, находясь под увлечёнными взглядами, и теперь гордо оправдывается, обманывая всех вокруг. Себя в первую очередь. Или кого-то другого, что глубже похоронен за обломками некогда мёртвого города? Мёртвый город пал — какая ирония. На его месте образуется нечто новое. Светлая столица всех надежд, где Королём уже суждено быть не жнецу, а новоизбранному пареньку, подарившему местным жителям яркий, пылающий огонь — надежду, если хотите. Подобие Прометея, которого обязательно нужно сохранить от гнева богов и острого клюва птиц, мечтающих вкусить чужую печень*. Иначе, жнец, век не спасёшь своего ангела.       — Не все, — смеётся Чимин, обнажая ряд ровных зубов, как бы демонстрируя их целостность. Юнги тоже, не выдержав, сдаётся, улыбаясь не только тонкой полоской губ, но и давно потухшими искрами глаз. Хорошо, что очки всё ещё при нём, иначе бы прознал мир об оплошности великого демона. Ну оступился, да, спрыгнул на дно обрыва — чего теперь говорить о былом? В конце концов, сдался жнец не без боя. Хотя сейчас и сожалеет о каждой схватке с ангелом: те лишь время тянули, но к итогам не подводили. Новый день — новый бесформенный вызов. И, опять же, больше самому себе. Одну грязь развёл, а теперь убирает. Загляденье.       На ошибках учатся.       В идеале на чужих, конечно.       — Ты свободен сейчас? — неожиданно легко спрашивает Юнги. Даже не ожидал такого порыва, словно опять крылья выросли, словно вновь не Люцифер — падший ангел, — а занебесное создание, коим он был много лет назад.       Чимину же, наоборот, вопрос тяжестью падает на плечи. Свободен он, конечно. Работа не в счёт, потому что Хосок ради наконец-то устаканившихся отношений друга готов ему годовой оплачиваемый отпуск дать. Он резко ценить стал связь соулмейтов и если не своей, то хотя бы чужой готов помочь. Но сейчас дело именно в Чимине. Он не брыкается, не набивает себе цену и определённо не пугается вопроса жнеца. Здесь больше сомнений, нежели каких-то страхов быть пристреленным или задушенным в салоне Феррари. Во-первых, мы подобное уже проходили (имеется пара представлений), а во-вторых, смерть в люксовой иномарке не кажется худшим исходом. Докатились.       Но, а если по существу углубиться в сомнения Чимина, то они могут показаться странными, но хорошо обоснованными. Вернёмся к началу. Там Юнги выступает в роли одиночки, меланхолично забирающей чужие жизни и не требующей вмешательства всякого рода пакостей, ну, в смысле, чувств. Ему угодно просыпаться на двуспальной кровати с пустующей второй половиной и засыпать на ней же, получая холод в спину от отсутствия чего-то. Для жнеца — это норма, это устоявшаяся истина со своими подзаконными актами, это утопия с огромными работающими машинами, отбивающими один и тот же механический бит. В этом заключалась простота его существования. Особый график монстра, редкие перерывы и вычеркнутые праздники; привычка осознавать своё одиночество и быть довольным им. Это нам — обычным смертным, скорым осуждённым — нужны скачки, изогнутые линии с вкраплениями эйфории, печали редкого одиночества или длительного человеколюбия. Юнги подчинил себе параллельные прямые (никогда не пересекающиеся), а на них расставил еле заметные точки — сон, работа, редкая сигарета, редкий стакан виски и вечерний перекус. Пять констант, то есть, неизменных прав, которых выполнять было обыденно прекрасно. Радость-то в постоянстве.       Не нравятся Юнги сюрпризы в виде подкинутой не тем ребром монетки или опустевшего бензобака, так же как не нравятся машинам — роботам — выбивающиеся из общего строя числа. Они ведь их сутками высчитывали, подводили под нуль, чтобы всё сложить да разделить можно было — пытались идеализировать неидеализируемое. Но вдруг появился какой-то мерзкий корень, напрочь всё портящий. Суммы начали уходить в бесконечности с повторяющимися произведениями, а вычитание этих громадных цифр стало чем-то запредельным. Корень, кстати, пах ванилью и слегка красками.       Вытравить бы его по-хорошему, удалить из базы данных и подчистить память. Всё, не было никаких перегрузок системы и вылета программ — только идеальная вычитка информации, под стать всемогущим машинам. Но напомним: Юнги не наделён запрограммированным разумом — только парой лёгких да черепной коробкой с серым веществом. Мозг нужен, чтобы думать, как продышать (прожить) ещё парочку лет. Об остальных органах даже не говорим — оно нам не надобно. Было, да? Сейчас же просыпается сердце, ожоги на кончиках пальцев, жар губ и плавкий янтарь глаз. Якобы жестяной каркас ржавеет, система образует прорехи и, в конце концов, уступает вирусу. Ох уж эти люди со своими, как говорили раньше, низкими чувствами.       И вот не выделяющий основ корень принят в отточенную таблицу чисел, даже изгоем в ней не выглядит. Но сомнения изгрызли всю плоть. Что если Юнги всё-таки сможет побороть ненужное пламя в душе — то, кстати, у жнеца временно заимелось, — сможет залить тягучим сплавом каждый уголёк? Это же Чимин сейчас начнёт медленно сходить с ума от любви, всего себя демону отдаст, а он вдруг неожиданно вновь обретёт статус брезгливой до учащенного сердцебиения одиночки. Выкинет из жизни художника каждую цветную краску и, разорвав полотна на мелкие кусочки, подожжёт, а после развеет прахом над свежей безымянной могилой. На ней только надпись будет красоваться: любил нелюбовь. Такой концовки Чимин меньше всего хочет ожидать, а оттого всё дольше мучает Юнги молчанием.       Он знает, насколько силён жнец, его обладание ситуацией неимоверно пугает. И, в принципе, контролировать собственные эмоции Мин горазд. Прячет их под напускным туманом страха или очками, показывая лишь обложку книги. На ней крупным шрифтом: «чужестранцам читать запрещено». Художник точно не с земель Ада, а потому руки прячет за спину, боясь случайно перелистнуть страницу. Чимин, конечно, может попытаться это сделать, терпя боль от ядовитой бумаги, способен продолжать быть мерзким корнем на полях чётких расчётов, но не уверен, что это нужно Юнги. У того гордость вместо крови, а принципы жизни вместо имени и фамилии в паспорте прописаны. Как к такому подступиться, как поверить в полный отказ на лечение от миазм, изрезавших сердце чувствами?       На словах жнец не играет, а на деле?       На деле он видит чужое смятение и безоговорочно понимает его. Столько уже времени прошло, столько попыток отвязаться от Чимина использовано, что вероятно тот успел накрутить себя. Юнги этого и ожидал, честно. Переживать за свои драгоценности души, которые хочется вручить монстру, лишь только глупец не начнёт. Тут только и только его вина, а значит всё исправлять тоже жнецу. Чимин, видно, выдохся совсем. И исхудал, и истрясся от ночных видений, и обглодал кость громоздкого страха перед возможной смертью. Теперь очередь Юнги его целить, на скорую руку учиться зашивать раны, а не пытаться их разворошить, как раньше.       Все былые ценности, алгоритмы и циферки на мониторе угасли — впереди сплошной солнечный свет, без масляных разводов печатных машин.       Выбор-то давно пал на корень с противным ароматом ванили.       — Прогуляемся? — так и не дождавшись ответа, Юнги спрашивает заново, не приказывает, но в преддверии (надежде) согласия поднимает дверь Феррари, выпуская на улицу запах кожаной обивки. Чимин опасливо косится внутрь салона, припоминая последнюю поездку, а потом упирается взглядом в жнеца, молча делясь своими переживаниями. Мол, давай теперь всё пополам, не хочу один загибаться. — Ничего такого, Чимин, — чуть тише добавляет, понимая, насколько много в иномарке теперь содержится плохих воспоминаний.       Да не в ней же, а в тебе!       — Это свидание? — звучит достаточно ядовито, словно Пак пытается поддеть. Юнги бы сейчас рассмеяться ему в лицо, съязвить по привычке, но хочется сказать лишь уверенное «да». Но это только хочется.       — Прогулка.       Чимин тяжело вздыхает, видно, злится из-за всех накопившихся недопониманий и, «сняв» с парня свой колючий взгляд, принимает предложение. Сегодня его приглашают, а не заставляют. Спасибо вслух говорить не будет, ведь даже так от происходящего не легче. И, если во время поездки на этой святой машине Пака вывернет прямо на сидение, он извиняться не станет.       Это всё внутренние болячки виноваты.       Это всё ты — Мин Юнги.

***

      — Нет, не понравилось, — Тэхён разочарованно вздыхает, кладя голову на чужие острые колени и позволяя рукам мастера погрузиться в его мягкие волосы.       Хосок вновь пришёл неожиданно, но горячо ожидаемо. Опять принёс с собой небольшую сумку, вероятно, с инструментами из салона и счастье, рвущееся солёными каплями по щекам. Тэхён же так скучал! Он профессионально сходил с ума в эти дни, дыру успел в двери взглядом проесть, не подавившись тёмным деревом. Голоса повсюду нашёптывали, что никто не придёт, что пора бы сдаться и, самостоятельно затянув петлю на шее, избавить и себя и мир от страданий. Но Тэ героически стоял на своём, цепляясь за матрас ногтями, когда колотило от желания вдохнуть ровные дорожки с мокрого кафеля. Они же с Хосоком негласно пообещали друг другу держаться до последнего, до самого пика боли и лишь потом сдаваться. Временно! Пока не соберёшься по крупицам, заново вступая в борьбу.       И вот мастер здесь, заинтересованно расспрашивает о делах, самочувствии, чём-то новом, боясь перебить. А Тэхён, словно все эти года молчал, говорит без умолку: про странную птицу, сидевшую сегодня с утра на его подоконнике, хвастается тем, что вновь взялся за чтение (пытается дополнить свои знания уровня младшеклассника хотя бы до ученика старшей школы — не довелось ему походить в школу, увы) и, в конце концов, жалуется на совсем непраздничный праздник, который посетил по приглашению главы. Тот явно Тэхёна не впечатлил.       — Банкет проходил на месте вырубленного леса, где сейчас создано целое поселение особняков. Они красивые, такие высокие, с кованными оградами и маленькими лужайками. Повсюду люксовые тачки и вульгарные проститутки, — сверху слышится смешок, а пальцы Хосока с ещё пущей нежностью гуляют между прядей. Словно отвлекают от плохих дум, очень сильно хотят, чтобы мальчишка не ставил себя в один ряд со всеми гостями того вечера. Тэхён хоть и ниже их статусом по нынешним параметрам общества, но человечнее десятикратно, что дороже всего прочего, на самом деле. — Столы валились от шампанского, вина, закусок и полноценных блюд, но я не рискнул попробовать хоть одно из них. Как-то искусственно они выглядят. Помнишь тех рыб в аквариуме, которых мы видели? — вдруг восторженно пыхтит парень, елозя по кровати и переворачиваясь на спину: лицом к Хосоку. — Вот что было настоящим. А те измученные кусты роз во дворах и прудик с кристально чистой водой — ну, совсем не восторг!       — Прямо совсем? — переспрашивает Чон, убирая чёлку с чужого лба, тем самым открывая вид на густые брови. Красота притаилась в каждом уголке этого тела — только успевай восхищаться.       — Совсем, — отвечает, а смотрит так уверенно, даже настойчиво: глаза в глаза. — Мне только с тобой нравится.       Гулять? Да нет — вообще.       Хосок вновь по-доброму зажигается улыбкой, смакуя, как горячая магма разливается у него внутри, и шёпотом вторит Тэхёну, мол, мне тоже, мне тоже только с тобой нравится. И как только раньше он не понимал цены этого прекрасного мальчика, так безразлично глядя сквозь его мучения? Дурак наш мастер. Ду-рак. Упустил столько лет, а теперь наверстать пытается, избавиться от всех червоточин за один взмах ресниц. Ведь, когда человеку чего-то очень сильно хочется, он торопится заполучить желаемое любой ценой и в самые короткие сроки. С Тэхёном всё конечно сложнее. Спешка не к месту, её в здешних местах считают признаком кретинизма. Мафиози лишь в редких случаях принимают решения на ходу, чаще — обмозговывают, примеряя на себя разношерстные роли. Вкус проигрыша не хочется дважды на языке ощущать.       Мастер в этом случае тоже мафиози, этакий молодой искатель золота среди серебра. Вот уже почти месяц ковыряется в сундуке драгоценностей, все ладони исцарапал, а добраться до жизненно необходимого слитка никак не может. Просто он на самом дне. Там, под кусочками битых рубинов и бус из жемчуга, блекло блестит каратами, мечтая посостязаться с солнцем в звании за самый пронзительный лучезарный взгляд. Хосок обещается помочь ему победить, вызволить из столетней зимы, даже если потребуется лишиться своих чернильных рук, уготованных осыпать тела памятными метками.       Любой ценой, помните?       И пока Хосок мучительно вешает на себя ярлык бесстрашного бойца, Тэхён снимает с вешалки любимую рубашку «спокойствия», оттирая с неё винные пятнышки и слезинки, примеряя уже чистой. Она ему так ужасно подходит, сочетается с отточенными чертами лица, родинкой на кончике носа, с ободранной кожей вокруг ногтя большого пальца. Не часто Тэ кутается в обыкновенные вещи, боясь оголиться перед настоящим, перед живущими вокруг людьми. Он всё-таки хочет выглядеть взрослой, гордой птицей, самолично залетевшей в клетку и выклевавшей свои некогда прекрасные перья. На деле же неокрепший птенец, насильно вытащенный из гнезда и брошенный в чертоги коварного Короля. Тот лишь потешается над узником, задаривая бриллиантами и россыпью синяков по линии болезненно выпирающих ключиц. Кормить, видимо, забывает или специально морит голодом, кичась авторитетом. А Тэхён и слова лишнего сказать не может. Ему позволено только лежать где-то в ногах главы, смотря обязательно снизу вверх, как на Бога, на спасителя, и быть безбрежно благодарным. Повсюду спектакли.       Но, если раньше птичка искренне благодарила Намджуна, сумасбродно считая секунды поцелуя с ним, то теперь настойчиво избегает, предпочитая дарить свою никчёмную жизнь мастеру, заманившему глупое создание ямочками на щеках, ароматом свободы вместо одеколона. Потому что Хосок теплее, он такой наружности, будто в жилах его струится обезжиренное молоко: век пей — не напьёшься. Тэхёну хочется подрываться и бежать, не оглядываясь, на заученный тембр голоса, что мглы бездонней; вешаться от тоски, когда день проживается зря, то есть, без встречи с собственным спасением; становиться катастрофически живым (стыдно таким быть) от каждого касания, слова, вздоха, существования Хосока.       Быстро карты перетасовались. Король становится ниже помятого Валета, злостно сверкая обшитыми одеяниями — обычные правила игры здесь больше не действительны. Тэхён же непослушный, не приученный к жизни мальчишка. Какие ему козыри, какие масти! Намджун ведь сам обездвижил его, забрасывая долларовыми безделушками, а значит и осуждать теперь не в праве за испорченную колоду. Приучать к вечности надо было, а не к насильственной любви, больше напоминающей обыкновенную привязанность. Сейчас-то уже поздно: червовый Туз заблаговременно вручается обыкновенному слуге, вассалу, и это походит на сказку.       Тэхён проникновенно смотрит на своего «слугу», тянется к его лицу, обхватывая ладонями и сжимая несильно, как бы в попытке навсегда прирасти. Неон прижигает чужие скулы, прячется в носогубной складке, дразнит, каждым переливом кажет, насколько волен гулять по телу Хосока. Птичка давится завистью, ненавидит весь мир за то, что в легкую принадлежит падкому на корявые перепихи чудовищу, а заплывшему в каждую клеточку самым сладким нектаром мастеру, даже кусочек себя предложить боится. А вдруг прознает демон об измене? Что если погубит надежду в обличии человека? Ведь тогда Тэхён умрёт, нет, правда, умрёт. Он одного на том свете мастера не бросит, просто не сможет. Вместе под землей сгниют.       Печаль прижимает грудную клетку, не позволяя полноценно дышать. Неужели и этого не заслужил? Тэхёну хочется откашляться, надрывно харкать слюной, пока лёгкие не выпадут на мрамор, марая тот слизью. Может быть тогда внутренняя тяжесть исчезнет, сбежит на соседние улицы, где каждый второй с дырой вместо сердца. Позвольте мальчишке поделиться своим грузом — сложновато одному тащить.       Хосок замечает немую просьбу в глазах Тэхёна, отрицательно мотая головой. Надо дышать, птичка, бороться, просыпаться и засыпать, даже если лишили глаз и век, что скрывали от ночных страхов. Показывать собственную силу, хоть и плохо сыгранную местами. Он накрывает своими ладонями чужие, застывшие скульптурой на его щеках, и прогоняет неон, наклоняясь ближе к лицу Тэхёна. Дарственную хочется оформить на всего себя — отдать вот такого укротителя чернил, перештопанного нитками отчаянья, мальчику с бесценной нежностью в зрачках. Чтобы не ревновал по-глупому к настенным огонькам, которым якобы доступно больше.       Скажем прямо: Хосок готов ради Тэхёна отыскать душу среди обломков родных костей и вырезать ту, вручая, словно трофей. И пускай она бесформенная субстанция. Ради мальчишки ведь!       — Поцелуй меня, — читает мастер по губам напротив, улыбается и тонет в луже любви, глотает грязные капли воды. Отравился — подарился Тэхёну и теперь расцеловывает его прикрытые веки, сморщенный нос, те самые густые брови и губы, в конце концов. Всё легко и бережно, без всякого пошлого подтекста, зато с дозировкой наркотика «нравишься», с подъязычной таблеткой «люблю». Всё, как заслужил Тэхён; как всегда, мечтал и представлял в моменты безграничной печали.       Парень счастливо смеётся, подаётся вперёд, обвивая крепкие плечи Хосока и склоняет на одно из них отяжелевшую голову. Пьяный без градуса алкоголя, со смещённым центром тяжести в сторону сердца. Там уже тепло, уже не плачевно мокро — всё хорошо. А оттого страшно. Ну, вы же понимаете: когда ложкой хлебаешь отходы, загибаешься от боли и недостатка деталей в измученной голове, то с опаской принимаешь счастье, его спутницу — радость. Непривычно. Добавляется очередной страх: растерять с таким трудом найденное, опять остаться одинокой чаинкой на дне кружки мироздания.       Неожиданно Хосок выпутывается из крепкого захвата и, пока Тэхён не развёл панику, просит дать ему пару секунд. Хочется опять помечтать, представить, что их расставания будут длиться ничтожные мгновения, за которые мастер не успеет пропасть из поля зрения, а просто отлучиться, чтобы закрыть окно, например. То есть, даже из комнаты не выйдет. Это начинает походить на ненормальную зависимость, а Тэхён и не оспаривает данный факт: да, он теперь ужасно болен и до самой смерти.       «У меня тебядефецит, инфицировали безтебье».       От созерцания спины любимого (зрелище, кстати, впечатляющее), Тэхёна отвлекает скрип латекса и еле слышное жужжание. Мышцы единовременно напрягаются, память штампует знакомые и отягощающие картинки. Это быстро подошёл конец красивой сказки или просто галлюцинации вернулись на родное местечко в мозгу? Если последнее, то ничего страшного — пройдено-выучено ведь, а если правдива первая мысль, то… ну, на самом деле, тоже неплохо — ноги раздвигает Тэхён по-отработанному очаровательно, научился за столько лет. Но сейчас о таком и не думал даже, с Хосоком же как-то иначе хотелось. Не скроет, жгуче хотелось. Но, честно, не в содружестве какой-то многофункциональной игрушки из секс-шопа. Или вновь не достоин? Сколько таких «не достоин» наберётся ещё? Выдавайте, пожалуйста, сразу, а не в порядке очереди. Тяжко.       Пока Тэ многострадально сжимает простыни, боясь лишний раз пискнуть или дёрнуться, Хосок стаскивает через верх толстовку, оголяя верхнюю часть тела и открывая чужому взгляду неизведанные ранее рисунки. Те похлеще работ Микеланджело, режутся красотой и идеальностью, к которой до безумия хочется прикоснуться. Прочувствовать кожей кожу, обвести каждую венку, выемку, сотворённую Богом, если тот всё-таки есть. Но это всё мысли, самые что ни на есть грязные, зато искренние. Тэхён же долгий срок не маленький мальчик, можно сказать, что ровня бабочкам, только меньше пользованная, прибережённая на лучшие времена, поэтому он мужается, сглатывая вязкую слюну и зацепляет пояс брюк-клёш. Пришла пора исполнять обещание принадлежать мастеру, но теперь не только духовно, а ещё и телесно. И неважно, что нехило так трясёт, а копчик обдаёт холодом при одной только думе об ядовитости атласа, частенько принимающего в свои объятия разгорячённое голое тело. Вы поймите, птичка чурается своей подпорченности, опасается разглядеть отвращение в глазах Хосока, которые секундами ранее горели любовью. Это странно (читать «страшно») и непривычно, но должно быть терпимо. Хотя бы для Тэхёна.       — Прости, я забыл футболку, а работать в толстовке чертовски неудобно. Но если я выгляжу странно, то ты можешь дать мне что-нибудь из своих… Что ты делаешь? — удивлённо спрашивает Хосок, поворачиваясь к Тэхёну. На его лице медицинская маска, некогда горячие ладони спрятаны под перчатками, а руки держат… тату-машинку.       Грандиозный обман подсознания.       Тэхён ещё раз оглядывает внешний вид Хосока, который действительно перевоплотился в успешного мастера, натренированного к исполнению желаний клиента. Только не тех, что варились в голове птички. Да и сложно обозвать эти чувства желанием. То больше походит на сумбур, кровожадную делёжку между мольбой не показаться чужеродным осквернением в глазах Хосока, и мечтой стать полноценной принадлежностью своему зазеркалью. Разорвался Тэхён на две части. Причём в прямом смысле: снизу леденящая нагота, а верх пышет надеждой, покрасневшими от стыда щеками и взглядом, готовым проронить пару слезинок. То ли от облегчения, то ли от стыда — непонятно пока.       Тэ думает, что его поведение — влияние притона, обитых бархатом стен и симфонии стонов повсюду. Стоны, кстати, чаще мужские. Вау, неожиданность? Но это легко объясняемо: проститутки не испытывают оргазмов, просто изредка покрикивают и то лишь для удовлетворения самомнения посетителя. Он же половой гигант — жеребец, через член которого прошла добрая часть города. Поправочка: через его трёхминутное кряхтение и феерическое незнание женского организма. Парой поступательных движений и скупых вылизываний сосков пышных грудей удовольствия не доставишь. Тут стараться надо, по-настоящему хотеть — не на одну ночь, а навсегда. На Тэхёна этот диссонанс голосов тоже подействовал. Задана задача: отдать, ничего не прося взамен. То есть, самому можно и не извиваться от оргазмов, дозволено не скрести пальцами по чужой спине из-за переполняющего чувства эйфории в груди. Поэтому от услышанных, якобы знакомых звуков Тэ машинально потянулся к штанам. Намджун привил парню множество привычек, испытал на нём большинство фантазий без всякого зазрения совести. Ах, точно: её же просто нет у главы. Но страдает-то из-за этого мальчишка. Вот тупит взгляд, избегает Хосока, что смотрит пронзительно, с щемящей сердце печалью, и пытается натянуть одежду назад, игнорируя тремор рук. Ну да, произошла осечка, ошибка коры головного мозга и чего-то там ещё. От заученных годами действий не так уж просто избавиться. Сейчас главное, чтобы мастер всё правильно понял, а не посчитал Тэхёна пареньком с припрятанным прайсом под подушкой.       — Нет-нет, если тебе тоже жарко, то я совсем не против, — наконец-то подаёт голос Хосок, отворачиваясь в поисках спиртовых салфеток.       Он всё понял, конечно, не дурак ведь. Тэхён живёт в блядском шлюшатнике, а не уютной квартирке на окраине города с маленьким котёнком под боком. Здесь ему показали жизнь, настоящую, матёрую жизнь, где расстёгнутые ширинки мужских штанов не повод для презрения, а твои собственные мысли, мечты, желания, всё в принципе — дерьмо полное. Существуешь для других, а для себя можно только после смерти, в момент столкновения с серной кислотой. Не путать! Тэхён не привык к иному обращению, не успел отбиться от фантомных прикосновений шершавых рук, что без спросу вторглись в зону комфорта. Разорвали, разрушили её.       Хосок совсем не такой. Он хочет обучить Тэхёна азам любви, развить искусство счастья и, в конце концов, поделиться беспечностью — безоковной свободой. Пока делает первые, но достаточно уверенные шаги, набирается сил, чтобы была возможность не только за себя постоять, но и (даже в первую очередь) за мальчишку. Мастеру плевать на своё существование: ну есть он и есть, дышит, спит, иногда смотрит фильмы, чаще пропадает на работе — всё бессмысленно. А есть Тэхён — парень-привычка, не выучивший никакие ходы, кроме постельных, безлюбовных. Но зато сколько замолчанных амбиций! Его коллекция картин хоть и попрятана по углам, но заботливо протирается сухой тряпочкой от пыли ежедневно, изучена досконально, начиная с биографии создателя и заканчивая техникой мазка. Чем не коллекционер? Чем не ценитель Великого? А как же баррикада духов, а как же его нескончаемое количество палеток с блёстками и разнообразие помад? Мальчики умеют краситься не хуже девочек, иногда даже лучше — Тэхён прямое доказательство данного. То есть визажист? Шкафы скрипят от объёмов одежды, а сочетание широких брюк и воздушной рубашки с обшитым воротом кажется таким непревзойдённым сочетанием. И сколько ещё потрясающих образов комбинировал Тэ! Хосок видел каждый, жадно скользил по подтянутой фигуре, бил зеркала от самоненависти, от безумного желания забрать, обладать, стать чьим-то обладанием. Потрясающий модельер, дизайнер и просто модель, да, самая прекрасная модель.       Тэхён не проститутка, он — многогранник, заслуживающий жить как никто другой, верите?       Оттого всё трудней становится Хосоку выносить его шуршание за спиной, плохо скрываемое шмыганье носом. Он заслужил всё, кроме этого. Слышите? Всё.       Когда третья по счёту нерационально использованная салфетка летит на стол, Тэ приводит себя в порядок, дышит ровно, улыбается также криво. Ну, то есть, натянуто. Ноги поджимает под себя и с неподдельным, больше детским интересом наблюдает за действиями Хосока. Тот ну прямо преобразился. Поднабрал какой-то серьёзности за считанные секунды, буквально вырос на полметра. Он быстро заправляет тату-машинку (будь она неладна) и, прихватив знакомый блокнот, садится на краешек кровати.       — Готов к исполнению первого желания? — спрашивает мастер, наверняка улыбаясь под маской, из-за чего около его глаз появляются морщинки.       — Тату? Правда? — восторг парня неописуем, он подскакивает с места и подсаживается ближе к Хосоку, напрочь забывая недавний инцидент. О таком вообще не надо помнить, и так червяков в голове хватает. — Ты уже что-то нарисовал? Подобрал для меня? — последнее звучит намного осторожнее, с боязнью совершить ошибку. Для Тэхёна же раньше ничего просто так не делали. Всё, что он имеет на данный момент, было заработано грязным трудом — давайте больше не будем называть подачки красивым словом «подарок». Разные же вещи.       — Да, эскиз твоей татуировки готов, — Тэ счастливо улыбается, протягивая руки к блокноту, сгорая от любопытства увидеть то, что приготовил для него Хосок, наконец-то возыметь своеобразную метку от своего соулмейта. Для других пока прав не поднабрали, но это дело наживное.       Когда Тэхён практически касается обложки, то мастер шустро отводит блокнот в сторону, воспрепятствуя чужим действиям. Мальчишка от удивления вскидывает брови, и чернит недовольным взглядом. Пропадает всякое стеснение и радость, а им на смену приходит разочарование, заправленное щепоткой злости. Не любит Тэ такие игры. Если уж завёл тему про татуировку, оголился, весь такой безумно горячий мастер, да ещё и все инструменты с собой приволок, то, будь добр, доведи до конца дело, а не Тэхёна. Он принцесска, ну, или принц — одна херня — но уж никак не шут!       — Это сюрприз, — поясняет Хосок, спеша уберечься от боевого настроя птички: сейчас как клюнет прямо в твой широкий лоб! Ещё, на заметку: Тэхён страсть как не любит сюрпризы. Их ему преподносил только Намджун, и те не имели даже капли удовольствия, поэтому от чужих слов приятней не становится. Но и Чон быстро исправляется, старается учиться на чужих ошибках. — Подарок.       Так намного лучше. Тэ сразу успокаивается, опускает руки на колени, а прицел глаз меняет на счастливый. Раз уж это самый настоящий подарок, тогда ладно, хорошо, он готов превратиться в мягкий пластилин — лепи из человека что душе угодно. Хосок этим быстренько пользуется, в течении долгих минут разглядывая набросок, после отбрасывая блокнот на соседнюю часть кровати, а парня располагая так, чтобы его правая рука покоилась на прикроватной тумбочке. Процесс нанесения тату — тонкая штука. Как говорится: одна ошибка — и ты ошибся. Например, клиент дёрнулся или часть тела зафиксирована неправильно — тогда ни о какой качественной работе и речи быть не может. А Хосок недочётов не терпит.       Он проводит небольшой инструктаж, как бы рассказывая о самом процессе нанесения и заодно отвечая на десяток вопросов Тэхёна. Те ничем не отличаются от вопросов обычного посетителя, что проходит процедуру впервые и совсем немного (много) боится. Конечно, сложно назвать данное приятным явлением, тем более, место для тату Хосок выбрал чуть ли не самое болезненное, но говорить об этом, конечно же, не стал — то стоящая тайна, не осудите.       — Ты же доверяешь мне? — напоследок спрашивает мастер, между делом обрабатывая поверхность чужой ладони антисептиком, особенно бережно обходя ранки на пальцах. Тэхён согласно кивает, прижимаясь к спинке кровати, а взглядом — к рукам, что нежно обрабатывают его кожу. Стараются оттереть от грязи, даже не подозревая, насколько она глубоко в порах птички расположена. Её уже не отмыть, мастер. — Пообещай мне не смотреть. Это же подарок, дай возможность подготовить его.       Тэ не из пугливых, то есть ему совсем не страшно довериться Хосоку. Но в противовес этому он ужасно любопытный. Хочется безотрывно наблюдать за тем, как кровоточит кожа, как под ней расплываются чернила и какой они образуют рисунок; хочется запомнить каждый вздох мастера, его редкое моргание и сосредоточенный на работе взгляд. Всё-таки не каждый день парню удаётся лицезреть чужие увлечения, да в принципе никогда. Игра Юнги и Намджуна с трупами не в счёт. И как бы это ни было печально, а обещание Хосоку он даёт, даже показательно отворачивается в другую сторону, довольствуясь тихим жужжанием машинки. И немного жульничает, на самом деле.       Огромное зеркало, занимающее практически всё пространство соседней стены, открывает лучший обзор на резкие скулы, напряжённую спину мастера, его подкачанные мышцы рук и уходящие под пояс джинсов ямочки на пояснице. Тэхён считает, что Хосок сравним с Аполлоном — выделка чистой идеальности, от которой даже как-то неприятно внутри. Думается, что внезапно эта красота может не тебе отойти, а какой-нибудь уличной девчонке с апельсиновой водкой в стакане. Удержать божка хочется, к себе плавкой массой припаять и не мыслить более о всяком мерзком, перестать зазря волноваться. Опять же детская глупость. Не вырос Тэхён и не вырастет больше. «Не тот возраст» — посмеивается из-за угла тётечка в белом халате. Ну да, и впрямь «не тот»: против физиологии не попрёшь, а учить взрослого грамоте сил не хватит. Зато Тэхён хорош в других вещах.       Например, в абстрагировании от боли.       Иголка проходит сквозь кожу, как бы пачкая ту, но под заказ. Зеркало не отражает и части происходящего, предательски заступает на сторону мастера, что работает по памяти, без специальных копирок. В голове держится образ эскиза, а красящий пигмент воплощает его в реальность. Всё медленно, аккуратно, без суетливых движений — Хосок ведь грамотный специалист. Тем более, нынешнему клиенту хочется угодить, заставить цвести, не прибегая к вспахиванию почвы, то есть, не вороша перегнившее прошлое.       Контуры татуировки были набиты в тишине, без ожидаемых жалоб на неприятные ощущения. Это, кстати, показалось Хосоку удивительным: место-то из чувствительных, а Тэхён настолько расслаблен, что, вероятно, успел задремать от нечего делать. Но здесь всё немного глубже будет: далеко не заниженные пороги чувствительности помогают парню игнорировать боль, а стойкая привычка. Привычка распадаться на кусочки; привычка жрать землю вместо завтрака; привычка ковыряться в незатянутых ранах. Она выучена наизусть, как любимое стихотворение или рецепт вкусного пирога. Оттого совсем не страшно вновь и вновь подставляться под иглу — сегодня отличную от обычной, но всё же. Даже гордость берёт, мол, ни разу не пискнул и не пожалел, а наоборот, от многократных колючих ударов машинки Тэхён лишь десятикратно возжелал увидеть окончательное творение мастера, когда в воздухе поставится невидимая чернильная точка.       — Что значат твои татуировки? — о, как неожиданно. И, главное, вовремя! Тэхён метался с этим вопросом месяц или, стойте, года. Просто тогда возможности заговорить с чужим отражением не было, а сейчас, вот оно — живое, с горячей кровью в венах, сидит рядышком и прекращает кропотливую работу, обращая внимание на спрятавшуюся в неоне птичку. Хосок опускает маску, подхватывая взгляд Тэ в зеркале и улыбаясь ему. Окей, он с самого начала был в курсе этой неудавшейся слежки. Нелегальному наблюдателю даже стыдно становится. Хорошо, что настольная лампа, которая иногда включается для повышения яркости помещения и под которой сейчас мастер творит искусство, не способна передать контраст порозовевших щёк Тэхёна. Не в его стиле смущаться.       — Прямо все? — спрашивает Чон, посмеиваясь и как бы намекая, что татуировок достаточно много, а некоторые из них всё ещё скрыты под одеждой.       — Эта, — не оборачиваясь (обещал же), контролируя чёткость своих действий благодаря зеркалу, Тэхён касается загорелого предплечья мастера, нежно обводя клыки Анубиса, брызжущего своей слюной. Вроде обычная собака, но с телом человека, пышущая небывалой величественностью. Божественной. Такую парень видел лишь у двух человек: один лютый притворщик — пытается убедить мир в своей всесильности, а второй обычный рассадник смертей — настоящее олицетворение Царя загробного государства.       — Это моя псина, — Хосок кивает чудному созданию, словно то живое, — раньше такой Бог у египтян водился — Анубис — проводник в лучший мир.       — Лучший?       Ага, в мир смертников.       — Да, — односложно и без всяких лишних пояснений, — для меня он что-то вроде помощника, некоторой силы, которая сможет подсобить на той земле. Своих не трогают.       Тэхён не совсем понимает смысл сказанного, но кивает, впитывая каждое слово подобно губке, чтобы после вычитать всё поточнее, попытаться понять скрытый смысл до конца. Всё-таки про Хосока хочется знать дальше, глубже однородной поверхности океана чувств. А кто, если не оживающие в темноте татуированные существа, смогут в подробностях рассказать о путешествии мастера по страницам жизни? Тот и не против дать Тэхёну прочитать парочку глав. Всё равно он половины не поймёт из-за недостатка знаний, а значит незачем беспокоиться — значит у него не прибавится полуночных страхов, душащих в секунды ясности сознания.       Нежность длинных пальцев соскальзывает с Анубиса, выводя дорожку до расположенной чуть ниже гейши. Тэхён её приметил ещё с первой «встречи» — той самой, что много лет назад произошла через отражение придорожной лужицы. Хосок тогда казался бунтарём, не перешедшим момент подростковой агрессивности, а оставшейся в нём навсегда. Он шастал по клубам, много курил-употреблял всякой дряни, целовался с другими, недостойными лишней усмешки — это Тэ отчего-то ярче всего запомнил, — и медленно заполнял тело краской. Прекрасная девушка, облачённая в нежно-розовое кимоно, словившая волосами ветер и вместе с ним — лепестки сакуры, надменно смотрела на грязного, избитого мальчишку, пуская сизый дым из трубки. Ей было совсем не жаль. Ну, мучается, страдает, предаётся избиениям — и что? Гейша, вероятно, знала блёклое будущее Тэхёна, понимала, что все нынешние отвратности покажутся ему пустышкой по сравнению с грядущими испытаниями.       Она являлась прямой подсказкой — молча намекала, кем Тэхён станет спустя время.       Хосок получается тоже как-то прочувствовал это, отобразив легкомысленную (легко, но доступную) девушку на теле. Неплохое олицетворение мальчишки. Проститутка? А почему бы и нет. Это, в конце концов, правда.       Тэхён даже не спрашивает, что значит для мастера гейша, а просто молчаливо обводит контуры её тонкой шеи, тем самым пуская табун мурашек по чужой коже. И далеко не от удовольствия те появились, а от возродившейся злости на самого себя. Для Хосока эта татуировка не ошибка, но и не приз зрительских симпатий. Просто однажды, когда он покидал внеочередной бар, взгляд зацепился за дальний угол, где на небольшой картине красовалось бледное лицо, наполовину скрытое веером и прядями волос, выбившимися из обшитых бисером заколок. Одна полоса лисьего взгляда открывалась посетителям, и именно её мастер навсегда запечатлел в памяти. Только у восставших из гробов, отведавших помои жизни такие глаза — непробиваемое стекло, которое было собрано из тысяч осколков. И ещё сколько раз этот пазл будет собран — немыслимо.       Так вот у Тэхёна такой же взгляд: непокорный, но местами подбитый; обещающий вечность бороться, но поднять руки по окончанию душной ночи, что заставляла утыкаться в подушку лицом и принимать неприятные касания как нечто обязательное. Сильно-слабый, высоко-падкий, гордо-подбитый. Напомним, Хосок не ставит его в одни ряды с женщинами древней профессии — он видит между ними схожее желание прочувствовать настоящее счастье, ощутить любовь на языке вместо грубости. И эта черта объединяет добрую половину земного шара, пекущуюся в духовке мафиозных войн. Просто Тэхён немного другой, Тэхён — птичка Хосока. Пускай, да пускай, он видит в проститутке проститутку, а в себе грязь под ногтями. Главное, что видит мастер, а он, поверьте уж, насквозь мальчишку просматривает: внутри у того изумруды, правда. У гейши, занявшей часть предплечья, они тоже имеются, но только свисающими длинными серёжками в ушах. Возможно, странные параллели для вас, а для Хосока они ужасно важные. Это всё-таки его тело, на котором изображен отголосок его существования.       Хосок натягивает маску, вновь принимаясь за работу, а Тэхён и не думает так просто оставлять «холст» мастера. Он невесомо касается татуировок, выспрашивает перевод латинских надписей на впадинах ключиц, просит рассказать значение карты таро, залёгшей в основу одного из перстней, а про замеченную тёмную булавку, проткнувшую своим изображением ореол соска, умалчивает. Стыдно как-то говорить о таком… интимном? Судьба собственной руки отходит на задний план, теряется на фоне окутавшей чужой позвоночник змеи. Что она там делает? Считает кости или выискивает пути побега? Хосок отшучивается, мол, скользкая дрянь всего лишь хранит свой яд для противников, прикрывает со спины. Ещё он добавляет, что её очень долго и усердно набивал тот самый парень, который потрясающий художник и несменный «работник месяца» в тату-салоне. Тэ становится интересно: а какой этот лучший друг Хосока? У него самого только Чонгук да Юнги, но они, как всем известно, особой дружелюбностью не отличаются. Ну, подстать здешней атмосфере. А тот безымянный мастер наверняка такой же замечательный, как и Чон. Тэхён говорит, что хочет познакомиться с ним, проявляет жгучий интерес к персоне (Чимина), а Хосок вскользь обещает когда-нибудь устроить им встречу, переходя на тему немногочисленных фраз, чернилами вбившихся под кожу.       «Suum Cuique» — Каждому своё.       «Esse quam videri» — Быть, а не казаться.       Тэхён кивает. Смысл этих слов он способен понять, хоть и с посредническим переводом от Хосока. Ведь действительно, каждому в мире уготована своя дорога: один свернёт на длинную тропинку, обросшую цветами, а второй наткнётся на непроглядную чащобу. Дальше лишь путнику дозволено решать: срывать ли ему ядовитую растительность, приручать ли некогда свирепых волков, здороваться ли с подозрительно улыбающимся прохожим и доходить ли до конца пути. Его ошибки действительно его ошибки, а якобы непредвиденные обстоятельства — холодные ручьи, через которые можно было бы с лёгкостью перепрыгнуть. Но ты же и не пытался, верно? Смысл второй надписи Тэхён тоже с лёгкостью расшифровывает, только вот совсем не принимает. Потому что «казаться» и «быть» с давних пор стали синонимичны, а словаря с правильным значением слов никто парню не подбросил.       Жить — значит «быть».       Жить — значит «казаться».       То есть, пока Тэхён упрямо играет шарнирную куклу в спектакле Намджуна, он, ну, максимум кажется настоящим, а минимум — существует. В его случае минимум без максимума выпадает из уравнения.       Шуба из искусственного меха (подделка) продлевает жизнь песцу.       Тэхён не разбавляет тишину своими размышлениями о латинских заумностях, а переходит к следующей татуировке, обхватившей правую руку Хосока, ту, которая сейчас выступает в роли главного творца. Хоть зеркало и плохо передаёт полноценную картину, но Тэ всё-таки удаётся разглядеть терновый венок, что туго перетягивает предплечье мастера, пронзает своими шипами кожу и позволяет течь чёрной крови из несуществующих ран. Выглядит до реалистичного болезненно и отчего-то ужасно печально. Хочется дотянуться и без позволения содрать мерзость, посягнувшую на неповинного, нечестно наказанного за какие-то мелкие разбои. Тэхён даже порывается вперёд, чтобы коснуться злосчастных терней, но чужой голос его останавливает, словно приказывает застыть.       В воздухе повисает тихое «готово».       Хосок вновь стаскивает маску, кусает губы от волнения и, не отпуская руки Тэхёна, поворачивается к нему лицом. Оба дышат через раз — просто «для галочки», — тело мальчишки обдаёт высоковольтным током, а конечности немеют. В особенности кисть руки, в особенности безымянный палец. Это какое-то сумасшествие, игры разума, не иначе. И очень хочется плакать, кричать, даже, может быть, от счастья, но больше от боли в груди. Тэхён слушает горлом проклятый пульс — ждёт расстрела за содеянное, но находит в себе силы ухватиться взглядом за выросший на пальце плющ, пустивший свои корни от самого основания до первой фаланги. Листья растения переплетаются между собой и на выходе образуют подобие… кольца.       Вы верите? Кольца! Хосок подарил Тэхёну кольцо. По-да-рил.       Тэхён смаргивает влагу, но не плачет, смотрит на въевшиеся под кожу чернила, покраснения вокруг и слегка подрагивает от охватившего плечи холода. Наверняка, кто-то открыл окно или сменил весну на промозглую зиму, забывая предупредить синоптиков. Кто же это делает? Кому дозволена такая шалость? Привыкшее к вечному теплу бархатных стен оперение птички норовит облезть. Её ещё никогда скачками, оглушительными ударами не вытаскивали из привычной реальности, где что не украшение, то замаливание собственных грядущих или сотворённых грехов. Мастер же творит небывалое: заставляет неметь чужой язык, боящийся вывернуть не ту букву, задать неправильный вопрос. А в их случае вообще существуют верные утверждения?       Хосок в последний раз аккуратно проводит салфеткой по свежей татуировке, собирая остаточные кровоподтёки, и заклеивает плющ плёнкой, продолжая инструктаж. Он говорит про какой-то эпидермис, возможные заражения, лосьоны, мази и полотенца, которыми почему-то необходимо пренебречь в первое время, мол, жесткая поверхность и всё в этом роде. Но Тэхён его совершенно не слушает, гипнотизируя профиль чужого лица. И надо бы поостеречься, предвидеть сбой, да только поздно уже. Видимо, Вечный решил проверить парня таким образом, поразвлечься с очередной партией недолюбленных. Бог всегда беспощаден, он плавит Тэхёна, разъедает чёрной сажей от каждого прикосновения мастера. Ничего больше не остаётся, как свалиться грудой металлолома на колени Хосока, вцепиться в его ладони своими пальцами и, набрав побольше воздуха, всхлипнуть:       — Я так счастлив.       Тот отвечает кивком и, склонившись на дрожащую спину Тэхёна головой, не постыдившись, проливает на рубашку пару никчёмных слёз. Это их общее отчаяние. Оно не кричащее и даже не тихое — самое обычное — привычное, как утренняя газета, стабильно торчащая из почтового ящика.       — Ты — мой.       Заявление настолько громкое, что соседние комнаты замолкают, гася светильники и закрывая шторы — от правды прячутся. Тэхён же, не веря в услышанное, прижимает сплетения пальцев к груди, где сердце заходится в кульбитах. Теперь и свободы не надо, не нужны разнонаправленные ветра и цветущие поля. К чёрту грозы и к чёрту палящее солнце.       Вы только птичку у мастера не отнимайте.       Она же теперь его.

***

      Заброшенная часть пляжа обдувается северными ветрами, поэтому Чимин накидывает на плечи плащ и принимается разглаживать образовавшиеся на нём складки, совершенно не торопясь идти в след за Юнги. Поездка на Феррари, сопровождающаяся упрямым молчанием, не разбавила повисшее напряжение, а лишь прибавила тревоги. Пак молчал по причине внезапно объявившейся гордости, продолжая строить из себя незаинтересованного попутчика. А жнец… Ну, он просто неразговорчив. Особенно с обычным населением, особенно со светлой его частью, особенно с Пак Чиминами. Какие тактики применять при вторжении в эту полную художеств крепость? А обороняться, в случае чего, красками и кистью? Огнестрелом уже пробовали — не берут ангела пули.       По прибытии на речной пляж разговора вновь не завязалось. Юнги лишь кивком головы показал в сторону старой пристани, мол, туда я направляюсь, и ты не отставай, а после хлопнул дверью машины. Не со злости, конечно. Это всё нервы, волнение — новоприобретённые функции организма, которые пока плохо поддаются контролю. Но и Чимину сейчас не лучше! Неизвестно, какой «квест» жнец приготовил для сегодняшней встречи и какие правила опять собирается нарушить. Ясно одно: в конце прогулки роль страдальца, как и всегда, примерит на себя художник, обрисовывая гримасу грусти на лице. Вот такое у них постоянство в отношениях, чёртова вымеренная полоса судьбы, что не пышет моментами радости. Её даже разбавить нечем — одна сплошная тоска да отчаянье под черепной коробкой. Всё это, кстати, сеет жнец. Все претензии к его воинственно настроенным демонам.       Хотя правда ли те так сильны? Действительно ли бесы его радужки настолько могущественны? Чимин, очнись. В глазах Юнги больше нет места всяким тварям — там ты.       Жнец первым доходит до обозначенного места и садится прямо на не прогревшийся песок, наплевательски относясь к новому пальто. Позади еле слышна лёгкая поступь. Значит где-то вдалеке плетётся мальчишка, цепляясь за коряжки и с интересом разглядывая маленькие камни под ногами. Ужасно медленно. Но он хотя бы послушался и совсем скоро вторгнется в пространство Юнги, а это уже подбадривает, не позволяет отходить от задуманного. Немного ожидания, и всё должно случиться. Сегодня уж точно.       Мин облокачивается на руки, словно отдохнуть пришёл, и наконец-то обращает внимание на небольшой барак слева. Непонятно что могли хранить в месте, где рыбаков отродясь не бывало, а любителей жить около неочищенного закоулка воды не находилось. Обнаружив эту пристройку, Юнги тщательно проверил её на наличие признаков жизни и лишь после выкупил небольшой кусок информации о бывшем владельце. Оказалось, что постройка числилась на давно умершем мужчине, который наивно мечтал о домике у моря. Увы, хватило только на приречную хибарку. Вот такая она реальность — невероятно заземляющая. Хочешь дышать морскими ароматами, слизывать соль с губ, а на деле остаётся довольствоваться подгнивающими водорослями и прибитыми к берегу пустыми банками содовой. Без власти нет рук, без рук не бывает денег, а по отсутствию конечностей ты инвалид. То есть, ничего тебе не видать без знакомого дядечки с портмоне за спиной.       Юнги же сам себе «долларовый» дядечка. Забрал домик, выбросил из него лишний мусор, притащил свой и открыл новое заведение — камеру пыток. Он теперь индивидуальный предприниматель, получается! Приводил сюда (насильно) неугодных и, запираясь на замок, долго мучил, изводя чужие связки криками. Ну, а что такого? Место здесь тихое, покинутое людьми, а значит никто не услышит надрывных всхлипов. Да и жалко собственную квартиру марать, там всё-таки ремонт, плазма во всю стену и коллекционные картины. Барак же встречал смертников с распростёртыми дверьми, красуясь неочищенными кровавыми разводами. Видимо, принял свою судьбу: не быть ему мечтой — маленьким домиком у йодированных вод. Зато какое прекрасное предсмертное воспоминание из него получилось! Обшарпанные стены, перепачканные тряпки повсюду и бегающие в поисках падали крысы — загляденье, то, что нужно для жнеца.       Но тут же назревает вопрос: зачем Юнги привёз Чимина в это страшное место? Он же не грешник какой-то и не заказанный главой чужестранец. Хотя последнее высказывание легко оспорить, но делать этого жнец не станет. То давно решённая задачка, кажущаяся наипростейшей по сравнению с нынешней. Что вообще значит для парня этот закуток? Место, куда можно вернуться не за забытой чашкой чая, а для кормёжки жнеца — того внутреннего «я», которому сложновато живётся без тепла остывающего трупа. Подобие пристани, превратилось в территорию для свиданий Юнги и Смерти, коей вместо цветов он приносил души казнённых. Сейчас же встреч с костлявой отчего-то всё меньше хочется, желания распутывать чужие узлы кишков почти не появляется. Орбита планеты перестраивается, видимо, или просто это Чимин громко вздыхает, сидя рядом на песке — одно явление. Барак словно недовольно смотрит парочке в спины, кряхтя ставнями заколоченных окон. Презирает. Доверие к жнецу стремительно гаснет, а он и не торопится его возвращать. Иначе для чего устроил это показательное выступление? Юнги серьёзно намерен доказать каждой части своего прошлого, что всё изменилось, что теперь он изменился ради беспокойного мальчишки, насквозь пропахшего ванилью. Да, Мин предал все постулаты, дрогнула его рука при попытке пустить пулю в чужой лоб — он и не жалеет. Не жалеет, видишь, костлявая? Ты уж постарайся возыметь глаза в своей пустой черепушке и высечь в вечной памяти, что художника трогать нельзя, на нём расходятся дороги несущих смерть всему живому.       У Юнги появилось новое табу, и он спешит явить его миру. Теперь каждая тварь должна склонить непокорную голову перед ангелом и пусть только попробует лишний взгляд в его сторону бросить — лишится всего, даже загробного существования.       — Хреновая у нас свиданка получилась, — вновь язвит Чимин, будто забывая, как часом ранее улыбался. И улыбка эта была посвящена Юнги. Одно появление жнеца заставило глотнуть счастья, но и оно же залило печалью. Глупо уже, конечно, во всём винить его, а по-другому не получается. Художник и так уже целый список оправданий жнецу придумал, остаётся только галочки над верными утверждениями расставить.       — Это не свидание, — жесткий акцент на отрицании. И это не потому, что Юнги не хочет видеть эту встречу в романтическом свете, нет. Сейчас намного важнее вещи решаться будут, просто Чимин пока об этом не знает, вот и бесится. В идеале помолчал бы лучше с минутку, а после притворился тихим слушателем. Но это же Чимин! Сами знаете кто здесь правит драмой.       — Да-да, конечно! — сыплет наигранной радости и отворачивается, принимаясь отыскивать в песке несуществующие ракушки.       Юнги слегка неприятно слышать такой ядовитый всплеск слов, но он признаёт свою вину, заслугу, потому спокойно принимает волну поверхностной злости Чимина, покрываясь волдырями. Художник прибывает в разочаровании месяц, скребётся в двери счастья, а оно всё дерзит, отказываясь принять незваного гостя. Так и остаётся ему неприкаянному мёрзнуть на ветру, питая надежду на скорую помощь в виде залитой чужой кровью руки. Ждать спасения от убийцы — какая ирония. Но никакого другого выхода (запасного) из сложившейся ситуации не находится, поэтому Чимину приходиться задирать нос повыше, крепко стискивать челюсть и просто ждать. Ждать, когда буйная душа жнеца присмиреет; ждать, когда отцветёт сакура, а вместе с ней и чужая ненависть; ждать, когда на него обрушится тёплый град вместо привычного ледяного дождя.       Ну, так возрадуйся же — дождался.       Все водяные пороги пройдены, в них потоплены сомнения и горсти неоправданной агрессии. Юнги разбился на кусочки и вновь собрал себя. Он всё такой же неидеально потрёпанный, но успешно изменивший своё мнение к назревшей почке чувств внутри. Та скоро вовсе лопнет, а вместе с ней десятки сосудов, что перетянут кости плотной сеткой и доберутся до лёгких, заставляя наливаться кровью. И этот гимн будет посвящён лишь одному человеку. Другого такого — Юнги уверен — уже не найти. Да и, знаете ли, порывов искать не возникает. Потому что именно Чимин заставил злодейский гнев сменить на милость, опустить дуло оружия, остриё ножа и свалиться к ногам в немой просьбе на прощение.       Чимин смог стать для Юнги Королём, который завоёвывает не территории, но сердца.       — Ты говорил, что не играешь, — тихо, с явными отголосками обиды шепчет Пак. Он бездумно собирает песок в ладони и высыпает его обратно, наблюдая за разлетающимися в стороны кусочками сухих водорослей. И не отыщешь печаль художника просто так. Не обнаружишь запёкшийся страх, если сам же его не подарил. У Юнги вот сразу же получается выцепить капли грусти на скулах Чимина. Как-то необычно больно от такого — тоскливо.       — Повернись ко мне, — просит жнец, мягко касаясь чужих светлых волос, как бы пробуя недозволенное. Пальцы путаются в прядях (наверняка, специально), а кожа пропитывается ванилью. Та лечит маленькие раны и не только снаружи, но и внутри — на самой впадине сознания. Чимин от такого неожиданного жеста пугается, но не отскакивает и даже не вздрагивает по привычке, а медленно разворачивается, боясь спугнуть присмиревшего демона. Так и смотрят они друг на друга — глаза в глаза — что-то ищут по ту сторону радужек, лишь изредка моргая.       Вокруг ничего не меняется: всё тот же обрывок пляжа, заросли щетинистой травы у берега, забитый ароматами Смерти домик, вдалеке разносится редкий машинный шум и двое познающих язык молчания, проповедующих безречье. Это их личный маленький Ад, где каждую попытку мальчика полюбить монстра, а монстра — полюбить мальчика встречает смех в семнадцатом ряду. Шаг влево, шаг вправо — и ты у обрыва собственных чувств — публика задерживает дыхание — посягаешь на попытку выбраться, но передумываешь в последний момент. Потому что теперь ты не один — тебя приняли. И ты прими.       — Знаешь, не то чтобы я люблю тебя, — Юнги тоже шепчет, боится разбить хрустальный момент. Чимин же тускнеет, получая обрывок фразы вместо пощёчины. Правда, от приютившихся на щеках мозолистых рук не отбивается. Приятно до смерти. — Но отчего-то мне нравится, как ты смеёшься.       Нравится.       Сотней отголосков лишь одно — нравится.       — Это признание? — в секунде от истерики спрашивает Чимин, накрывая своими ладонями чужие и скупо смаргивая влагу глаз.       — Да, — кажется, Юнги никогда ещё не звучал так уверенно. — Это признание.       Художник опускает голову, плечи, смотрит в песок, наполняя его своим солёным океаном больше не в силах сдерживать копившиеся штормы. Где-то в стороне скрипит дверь ветхого домика, на пороге появляется костлявая, складывает руки на груди и непринуждённо вздыхает. Мол, ну, вот, опять меня бросили. Юнги же прячет от неё мальчишку, хватая за плечи и крепко прижимая к себе, обещая забрать всю ту мерзость, которой успел облить. Он хочет стать для Чимина той самой бумагой, через которую химики фильтруют свои растворы: всё лишнее остаётся на ней, а к концу получается отдистиллированное, прозрачное чувство лёгкости — ангел вновь обретает крылья.       Жнец становится небывало нежным, обмякшим подростком: выводит пальцами на плаще Чимина узоры, крепко жмётся виском к его макушке и, не переставая, несёт всякую чушь, вставляя множество извинений. Понимает, что жизни не хватит, чтобы вымолить каждое «прощаю», но он не намерен так просто сдаваться. Переродиться тысячи, нет, миллионы раз и всё равно приползти на коленях к художнику, выводя губами искреннее «прости». И уже не выглядит данное как обряд унижения — это самая настоящая…       (Любовь)       Юнги вновь что-то хочет сказать, словно прорвало баррикаду и местных жителей никак не спасти, но Чимин его прерывает — клюёт в раскрытые губы, языком не проникает, пока жнец не делает этого сам, осторожно, как ни с кем до этого не было. Дыхание сбивается у обоих, проклятый песок накрывает с головой или же это художник теряет равновесие, падая на спину и неуверенно хватаясь за чужие крепкие плечи. Юнги перемещает руки с талии Чимина на затылок, придерживая, спасая своё золото от подножной грязи, и слегка покусывает спелые губы, ощущая на языке привкус горькой вишни. И всё так ужасно ласково, так сумасбродно, что хочется хорошенько проморгаться, уверовать в нереальность.       Но сердце жнеца колотится как ненормальное — прямо в такт сердца художника. А значит всё взаправду.       А значит они вместе.