Бессилье перед страхом
2 февраля 2020 г., 12:40
Чайник давно просвистел мелодику стоградусной воды, а кружки только сейчас наполнились кипятком. Две — по привычке, что впервые смогла так хорошо пригодиться. Юнги не часто принимает гостей, вернее, вообще этого не делает. Во-первых, кроме Чонгука к нему ходить больше некому, а во-вторых, характер не позволяет заводить друзей, становиться душой компании, гостеприимным хозяином, что встречает приглашённых на очередную квартирную пьянку. Это, кстати, его устраивало. Проще жить становится, когда вокруг тебя выведен узкий круг людей, а не бесконечная очередь симпатизёров.
Херня полная это ваше «не имей сто рублей, а имей сто друзей». Деньги хоть карман радуют, а человечишка такой может попасться — вошь самая настоящая, никак не отклепаешься от неё. Лучше водиться с парой, тройкой — зато каких!
Но мы отошли от темы. Кружки две — они заученно поставлены на столешницу около внеочередных снеков Чонгука. Десяток распробованных мармеладок аккуратной кучкой лежит около наполовину пустой баночки колы, а кусок шоколадки (видимо, не понравившейся) грустит на обрывке фольги. Только вот самого покупателя всех этих сладостей дома нет. Наверняка решил прошерстить район в поисках дилеров, расспросить о продажах, постоянных клиентах и просто подозрительных прохожих. Они-то на улицах сутками торчат, прячась под капюшонами и распространяя всякую дрянь. Гук тоже этой ерундой занимается, но уже реже. Элементарно не успевает принимать поставки оружия, производить зачистку и разъезжать с Юнги на Феррари. Взвалили на ребёнка дел, а он с ними как с конструктором возится, иногда случайно наступая на разбросанные детали. То есть, страдает из-за собственной неаккуратности.
Так для кого же заварена вторая кружка чая? Всё просто: вернемся на пару часов назад. Юнги караулит Чимина около института, выменивает его улыбку на печаль (хочется обещать, что в последний раз), и отвозит на пляж где, скрупулёзно подбирая слова, всё-таки признаётся в объявившейся не пойми откуда тяге к аромату ванили. Сверху это всё, конечно, присыпается глубокими буераками мыслей, звоном спавших цепей и установившейся по периметру неги, спокойствия, которое долго спешило к ним обоим. Тема про «встречаться», про «ой, а мы теперь пара?» даже не поднимается. И так всё предельно ясно: Юнги ведь не сторонник домашних посиделок, но Чимин уже во всю обхаживает его гостиную, пытаясь залезть взглядом в каждый уголок, вычислить формулу идеальной чистоты.
Такие квартиры он видел разве что на обложках архитектурных журналов с подзаголовком «хай-тек». Ещё в первый визит Чимин успел заметить манерные вкусовые предпочтения жнеца. В комнатах нет места скоплениям мрака, здесь царит привлекательный минимализм с отполированными до блеска поверхностями мебели. Стоит ли устраивать показательное сравнение квартиры — даже больше мастерской — Пака и вычищенного лофта Юнги? А давайте не будем, художнику уже достаточно стыдно, что привёл кого-то в свой беспорядок! Просто его самого это никогда особо не волновало. Пыль не муза — никуда не сбежит. Хотя лучше бы она это сделала.
Чимину позволили остаться наедине с огромной плазмой, встроенной в стену, и замысловатыми завитками картин, поэтому он не отказывает себе, рассмотрев их, устало плюхнуться на диван. Он чувствует себя выжитым лимоном, окислившим паркет и мягкий ковёр, или хорошо прополощенным в хлорке полотенцем — наконец-то чистый, правда, наглотавшийся ядов. Вроде бы наоборот всё быть должно, ведь Юнги откровенно признался ему, принял в свои демонические чертоги и теперь даже заботливо отыскивает кубики сахара на кухне. И это греет, правда, но организм привык к ожогам, к нестерпимым температурам, оттого ждёт подлого обмана, мирового заговора. Ну и перенесённый стресс тоже неплохо так сказался на парне. Вы только вообразите: он мучался кошмарами недели, закручивал в сердце печальные петли и просто невообразимо быстро истощался, разрушался изнутри, первоклассно скрывая данное.
Только сейчас Чимин начинает задумываться о своей фантастической выдержке. Его соулмейт — чёртов убийца, который сыпал угрозами, как конфетами на Хэллоуин, скрипел зубами, как их обёрткой, когда бросался отвратительными словами. А что Чимин? Он принимал все оскорбления и ставил в воду, словно цветы, надеясь, что те скоро завянут. И завяли ведь. Терпеть всё это было тяжким трудом — десятичасовой рабочей неделей без выходных. Но что-то всегда настойчиво подсказывало Паку не сдаваться, не бросать гнойник, а постараться его вылечить. Испробованы все лекарства, тонкие иголки шприцов и сгустки лечебных мазей. В итоге помогло народное средство — любовь. Всего-то надо было позволить окунуть себя в грязь пару раз, доказать сумасшедшую преданность, и вот Чимин уже ютится на чужом диванчике в гостиной, урывая симфонию запахов кофе и цитруса.
В будущее глядеть пока страшно. К настоящему бы привыкнуть. Научиться находиться рядом со жнецом без сосущего под ложечкой опасения, не оглядываться по сторонам, боясь увидеть прицел пистолета, бьющего холодом из тьмы знакомого переулка. Мы, кажется, уже говорили о том, что всё новое — это пугающая штука. Купили Вы себе телефон или машину, обкатываете, бережёте, как умалишённые, проверяя перед сном на наличие пыли и царапинок. А если находите? Это же катастрофа! Быстро ищите способы избавиться от образовавшегося скола, мониторите новые запчасти и вообще жутко ненавидите свою неаккуратность. То есть, Вы буквально боготворите этот новоприбывший подарок Вашей жизни — боитесь его утратить. И, кстати, почему же? Да потому что нуждаетесь.
Всё просто: мы боимся любить лишь по причине обладания этого чувства над нами. Страшно всё-таки принадлежать непокорным.
Чимин тоже слегка переживает из-за всего этого. Королева драмы, что уж тут говорить. Но зато теперь он не один такой: для Юнги «нравится» тоже в новинку — не распробованная жвачка с иностранной этикеткой, где состав вычитает лишь носитель данного языка. Значит обоим учиться придётся, вносить правки в критерии своей жизни и привыкать к кульбитам сердца, готового совершить грандиозный — смертельный — трюк, когда любовь сидит по правую руку и, улыбаясь, говорит о чём-то. Дурацкая магия «народных средств», вытекающая стайкой побочек. Тут тебе и желание коснуться, и поцеловать невесомо или, наоборот, бурно, как на пляже, и чувство невесомости от одного взгляда из-под опущенных ресниц. Тотальное привыкание к якобы безобидному способу лечения.
Когда с кухни доносится нейтрально-эмоциональный голос Юнги, Чимин возвращается в реальность. Пора оставить грустное и перейти к следующему этапу, который именуется как: «не хочешь выпить со мной чаю?». Да, это была самая первая фраза жнеца после уверенного признания и их липкого поцелуя. Ну, уж простите, он не романтик, а обычный неумелый мальчишка, способный разве что насыпать конфет в вазочку и дать пизды внезапно позвонившему Чонгуку, изъявившему в очередной раз временно присвоить себе водительское сидение Феррари. Ещё и прикрывается так умело, мол, у кого-то свиданка, а у меня подростковая депрессия. Юнги даже спорить не стал насчёт выдуманной грусти парня, который здоровее и выше его на целую голову, но умело мнит себя школьником. Эта роль вообще-то сейчас жнецу принадлежит, это он путается в мыслях при виде предмета своего воздыхания. Про «свиданку» тоже смолчал — отрицать уже смысла нет. Поэтому пришлось дать добро на (внимание!) угон иномарки. Ключей-то у Чонгука никогда не водилось. Тот, конечно, радуется, долго благодарит старшего и разбрасывается намёками про своё возвращение в старую квартиру, чтобы «не мешать» посторонним присутствием. Но Юнги отвечает ему категоричное «нет» и сбрасывает звонок. Куда торопиться-то? Они только два часа как пара.
Пара… Слово носит привкус надёжности.
Чай уже успел остыть с десяток раз, а Юнги только сейчас заходит в гостиную, дабы предложить его Чимину. Отыскать парня получается не сразу, и только аромат ванили подсказывает, что он где-то здесь, что признание и следовавший после него поцелуй не дурное видение, а самая настоящая реальность прошедшего времени. В комнате всё на своих законных местах: приставка, книжка и брошенная на небольшой столик листовка из почтового ящика. Очередная никому не нужная реклама компании сантехники — вот она точно должна покоиться на дне мусорной корзины. Просто Юнги последние дни жил на износ, совсем не замечая этой ржавой детали в его системе, склонной к идеальности. Он сминает бумажку в ладони, оборачивается налево — чует чужое дыхание — и натыкается на Чимина, сосредоточенно портящего настенный календарь. Вот так и впускай людей в свою жизнь (обитель) — всё изгадят, а художник ещё и в пущем размере. Он ведь непонятая душа искусства: для него клякса на полу — это слеза Девы Марии.
— Ну и что ты делаешь? — спрашивает Юнги, скрещивая руки на груди и подходя к вандалу ближе.
— Я обвожу примерные даты твоей смерти.
Приехали. Он ожидал услышать в ответ всё что угодно, начиная с засаленного «а в эти дни мы пойдём гулять» и заканчивая «просто отмечаю дни распродаж в продуктовых магазинах. А что? Дома у меня нет календаря». Право, от Чимина многое возможно услышать, но такое… и практически прямо с порога. Никаких разговоров о «нас», никаких игр в гляделки и детских смущений. Это взрослый мир, где художнику в любовники достался убийца и его жизнь мотается на тоненькой ниточке. Достаточно лёгкого дуновения ветерка — вовсе оборвётся. Чимин — будем откровенны — слегка «повернулся» на фоне непрекращающихся ночных ужасов, которые обещают совсем скоро исполниться. Так что не стоит считать его поведение чем-то из ряда вон выходящим: он всего лишь даёт прорваться плотине переживаний, делая то, что действительно обязан.
Чимин защищает; Чимин бережёт; Чимин выигрывает партию у судьбы, пока та позволяет себе быть ведомой.
— Отнесись к этому серьёзно, пожалуйста, — он щёлкает ручкой и наконец-то поворачивается к Юнги, выглядя ужасно сосредоточенно, — и постарайся не умереть.
Жнец внимательно разглядывает числа, обведённые в жирные красные кружки, и находит в себе силы лишь на лёгкий (неуверенный) кивок. Дат действительно много: около семи, и это за ничтожные остатки весны. Самая ближняя отметка уже грызёт щиколотки — послезавтра спрятано в неровной окружности авторучки. Юнги не знает, что его ждёт в этот день, но уже становится каким-то мягкотелым. Ему проще жить без таких знаний, так же рука пистолет крепче держит, она уверена в своей непоколебимости. А когда в мозгу выведены циферки-числа, воняющие могильной землёй, желание рваться в бой не так резко. Тем более сейчас, с появлением сердца жнеца и его законным обладателем, ну совсем погибать не хочется. Жизнь только-только начинает приобретать краски — какие тут поминки? Какие тёмные тона?
Как-то неприятно и одновременно неожиданно вспоминаются Юнги первые дни работы в качестве жнеца. Сплошная грязь, полная хлёсткого наслаждения. Он любит свою работу, не скрывая улыбки от самолично расчленённого тела чужака. А ещё ему по нраву существование в шкуре посланника Смерти нежели наскоро пришитые крохотные лапки таракана. Он не тварь божья, знаете ли. Юнги выше. Добился всего за счёт глубокой тьмы и теперь использует город как шахматную доску, двигая пешками и ферзями. Сам пока не разобрался в своей фигуре, но она явно очень значимая. Так вот всё это он безумно бережёт. Или всё-таки берёг? На чаше весов творится полный хаос. Вы представляете, горы трупов не способны перевесить одного единственного живого человека! Ересь! Чимин вновь побеждает в схватке (кажется, последней) с внутренними демонами Юнги, выходя в этот раз с поля боя без единого ранения. И что самое важное: он не уничтожил монстров, нет, клеймо убийцы ему не надобно, — Чимин приручил стайки безликих субстанций, норовящих откусить голову недругу.
При-ру-чил.
Заставил ластиться к ноге, как верных псов, даря первые, пробные прикосновения, полные незнакомого тепла. Даже здесь художник добился своего. Как-то слишком быстро Юнги растерял всю свою могущественность перед ним. Ох уж это поганое сердце принявшего свои чувства дурака.
— Почему ты вообще этим занимаешься? — о, как… Чимин сразу рубит с плеча, сбрасывая накопившийся груз недосказанности. Ему тяжело постоянно видеть страшные сновидения, в очередной раз осознавая, что Юнги самый настоящий монстр, не чурающийся разбросанных по полу органов. Что вообще им руководит? Зачем и из-за чего он стал таким? — Ты ведь убиваешь невиновных.
— Все мы в чём-то так или иначе виновны, — пожимает плечами, тяжёлым взглядом смотря мимо Чимина, вернее, сквозь него, на припрятанную за шкафом винтовку. Ну, а что? Это на всякий случай, в стране сейчас неспокойно.
Художника этот ответ явно не устраивает. Он тихо, но оттого не менее печально вздыхает, понимая, что приручить демонов не значит подчинить себе. Они же как чужая собачка, мимолётно полюбившая тебя, но вернувшаяся к хозяину по щелчку пальцев. Конечно, она уже не настолько озлобленная, но всё же со старыми бойцовскими повадками. Быстро от многолетней привычки не избавишься.
— Чимин, а почему ты стал заниматься живописью? — неожиданно спрашивает Юнги, делая ещё пару шагов навстречу парню и останавливаясь в нескольких сантиметрах и то ради приличия.
— Потому что это моё призвание, — уверенно и немного хвастливо, — мне нравится искусство, и я неплохо управляюсь с кистью. В конце концов, ни к чему другому у меня душа не лежит.
— Аналогично: моя работа — моё призвание, — соглашается Юнги, заставляя в чужих глазах мелькнуть страху. Но тот уже не настолько глубоководный — просто лёгкий слой непринятия и пугливости. Чимину не понять мыслей убийцы, не расшифровать ледяной блеск в глазах, а до разлома, повлёкшего изменения в характере некогда доброго ребёнка, не добраться. Хотелось бы найти ту самую отправную точку и истребить, как штрихи карандаша ластиком — создать новый чистый лист без остаточных рубцов. В Чимине действует таблетка сильнейшего отрицания. У него даже вообразить не получается, как так просто можно прострелить человеку колено или полоснуть лицо ножом. Люди ведь живут, чтобы жить, а не заниматься истреблением этого богатства.
Юнги, увы, данного утверждения не придерживается. И сложно объяснить, что конкретно им движет, когда палец вновь и вновь нажимает на курок. Тысячи секунд назад жнец бы с уверенностью упрекнул в присвоенном ему образе монстра мир, отвратительное население и отказ принимать его «такого». Это какого же? Ну, мальчишку, живущего в тихом районе, прямо около берегов моря, где каждый сосед — пожилая старушка или дедуля, ждущие внуков на каникулы. Там всё ещё дует тёплый бриз, развевая платье до боли знакомой женщины, улыбающейся любимому сыну, отыскавшему ракушку среди гальки. Потом память проседает, не даёт углубиться в воспоминания. И вот мы видим остроугольного наёмника, утирающего капли пронырливой крови с висков. Всё в порядке, всё хорошо, ему есть чем прикрыть свою совесть.
Поправочка: было. Юнги ведь приняли. Пепел перестал жечь роговицу с появления Чимина — он искусно помог его проморгать, выплакать сухими слезами. Чем же теперь оправдывать свои поступки? Призванием? А долго ли продержится наш жнец с такой глупой отмазкой? Отнюдь.
— Не думай об этом, — убеждает Юнги, крепко сжимая плечи парня, как бы привлекая внимание к себе настоящему, а не к спящей внутри персоне жнеца. — В конце концов, если я буду умирать, ты узнаешь об этом первым.
Малоприятное утверждение, но Чимин всё равно улыбается и подаётся вперёд, прижимаясь к чужой груди, чувствуя себя неимоверно защищённым. Юнги его обнимает, укладывает подбородок на еле вздымающееся плечо, и художнику кажется, что все отвратительные скопления этой планеты тоже жмутся к ним, образовывая глубокий ров, в который провалится каждый, решивший помешать невозможному умиротворению двух душ. Цитрус отвратительно комбинирует с ванилью, создавая разноплановую симфонию, что слушателей никогда не отыщет. Но это и неважно, на самом деле. Пока Чимин может вот так греться в крепких объятиях, позволять разуму пустеть и нежно тереться кончиком носа о чужую скулу — всё неважно. Юнги, кстати, с художником солидарен. Ему, конечно, в диковинку такая ласка, но он её отважно принимает, стараясь хоть что-то дать взамен. Например, дерзкую улыбку и вскользь сорванный с обкусанных (не без помощи жнеца) губ поцелуй. Чимин смеётся, и у его глаз собираются крохотные морщинки — очередная слабость демонов: как будто на Юнги наступили, и ему это чертовски понравилось.
— Сходишь со мной на распродажу в Мёндоне? — спрашивает Пак, спускаясь ладонью вниз, к кисти Юнги, и безо всяких вопросов переплетая их пальцы. Он знает, что тот не терпит лишних прикосновений, но всё равно это делает в порыве возвышенного «нравится». Мин опускает взгляд на сцепленные руки, вспоминая, сколько раз ими же крошил кости, а теперь, смотрите-ка, цепляется за ангела. «Мерзость какая» — кто-то шипит с небес. Жнец солидарен — он есть мерзость. Чимин же быстро замечает эту волну смятения Юнги, а потому ещё крепче сжимает его ладонь. Нет в этом ничего такого, нет. Им теперь всё дозволено, всё. Райские и адские Боги тоже не помеха. Пускай смеются, пускай огрызаются с невозможной враждебностью. Эта жизнь теперь принадлежит не им. — Такие скидки бывают только раз в год, а у меня как раз закончилась уйма краски. Ну же!
— А как же чай? — усмехается Юнги, всё-таки приободряясь и забрасывая очернённые мысли подальше. Он, на секундочку, не слабак!
— А разве он не остыл?
Жнец кивает и, не расцепляя рук, направляется к выходу.
Чай ведь и правда уже остыл.
***
Под вечер торговый квартал Мёндон полон посетителей. Яркие вывески калейдоскопом налетают на завороженных туристов, заставляя тех делать частые остановки и снимать на подсевшие телефоны происходящее вокруг. На витринах магазинчиков привлекательно выставлены товары, заманивающие больше своим внешним видом, нежели ценой. Всё-таки обычные уличные лавки продают сувениры по меньшим ценам, хоть и не выглядят также впечатляюще. Юнги и не вспомнит, когда последний раз бывал здесь. Наверно, три или четыре года назад? В то время важность Намджуна не достигала огромных размеров, а оттого приходилось подчищать всяких неугомонных, пытающихся помешать только зарождающемуся клану Ким. Они селились в свободных квартирках на самых верхних этажах здешних забегаловок, приобретая в соседство себе подобных крыс. Юнги их пачками стругал, пугая подоспевших хозяев и отваливая им большую сумму за молчание. Убивать не решался лишь из-за возможных слухов, которые обязательно поползут по Мёндону, если зарезать знакомую каждому торговцу пожилую пару. Сейчас же комнаты пустуют. Мутные незнакомцы с пустыми карманами подистребились, а туристы отказываются жить в таких плохих условиях. Да и мало их стало, на самом деле. Раньше толпами ходили, таща за собой пустые чемоданы в надежде скупить пару прилавков одежды и якобы качественной, а главное натуральной косметики. Сейчас же приток иностранцев утих. Связано это, конечно, с похеренным состоянием страны, в которой что не район, то чья-то территория, а клуб — негласное место стычки кланов, в лучшем случае их переговоров. Лишнюю пулю никто словить не хочет, вот и остаётся в своём таком же разорённом мафией городишке. Юнги думает, что это к лучшему. И пускай сводки новостей кричат об упадке экономики и потере дружественных отношений с континентами — так хотя бы не возникает разношёрстных междоусобиц. То есть, азиатская мафия стреляет только по «своим», а «Коза Ностра», продолжает жечь сигары где-то на берегах Италии. Из сгустков мыслей жнеца вытягивает Чимин, продолжающий, не отпуская чужой руки, рассекать ряды разнообразных чистых полотен, выставленных на продажу. Юнги и не знал, что в квартале помимо всякой заманухи для туристов существует несколько специализированных магазинов. В них Пак чувствовал себя как рыба в воде. Присматривался к новеньким кистям, пробуя их тактильно и на раз определяя жёсткость; выслушивал советы продавца по поводу недавно завезённой краски и восхищался её текстурой; пытался объяснить невежде искусства (то бишь, Юнги), чем отличается обычный скипидар от специального растворителя. Мин тоже присматривался и тоже пробовал, но только совсем не инструменты творцов, а их самих, вернее, одного единственного — Чимина. Оказалось, что находиться рядом с ним повсеместно не так уж трудно, а даже головокружительно приятно. И не то чтобы Юнги терял голову от недостатка кислорода, дыша противной ванилью — читать как «самой вкусной», — но он сполна ощутил свою тотальную бессильность перед чужой повадкой целоваться, подаваясь вперёд всем телом, торопливо и жадно. Видел бы происходящее Сатана, обязательно посмеялся бы, списывая жнеца на скамейку запасных, сидящие на которой уже никогда не будут задействованы в его игре. Юнги на ошибочный выпад Всенизшего криво усмехнулся бы. Рано ещё со счетов списываете. Он всё тот же «старый-добрый» демон, что на страшном суде без очереди попадёт в Ад. Просто Юнги делает небольшое исключение для одного художника, которого теперь хочется защищать и вообще спрятать от всех, отдать все заслуженные и незаслуженные богатства. Ведь любить убийцу — это такая ужасная трагедия, что должна быть оплачена по первому разряду с дополнениями в виде горячих объятий и нескончаемым потоком обещаний — обязательно выполненных. Жнец искренне жалеет Чимина за каждый кошмар, пролитую зря слезинку-изумруд, за болезненно проглядывающие сквозь кожу кости из-за банального недоедания и недосыпа, но измениться, поклясться исправиться никак не может. Сделав одну поблажку, вторую уже себе не простишь; ещё раз обламывать себе зубы о проигрыш (ужасно необходимый) нет рвения. Спустя два часа нелёгких мучений Чимина по поводу выбора оттенка фиолетового цвета, десятка новых кистей и пары льняных кусков ткани он всё-таки расплачивается с продавцом и, вручив недовольному Юнги в свободную руку пакетик, направляется в ближайшую забегаловку. Почему недовольному? Ну, он вроде как хотел сам расплатиться за покупки художника, это же вроде как свидание, но Чимин об этом вроде как не в курсе. Он просто фыркает в сторону толстого бумажника Юнги и горделиво спускает большую часть своих сбережений. Это, знаете ли, вопрос чести — Пак и сам себя обеспечивать может, взрослый уже вообще-то, даже рабочее место имеется! Жнец же пронзает взглядом девушку-кассира, мол, считай-считай купюры пока считается, и следует по следам ванили, прямо к открытому пабу с доносящимися оттуда запахами остроты и дешёвой выпивки. Чимина он находит за дальним столиком, заботливо укладывающего свёрнутый лён на колени и забирающего потрёпанное меню у официантки. Юнги только сейчас понимает, что его ладоням стало неожиданно грустно-пусто и ему самому, кстати, тоже. Ручка лёгкого пакета никак не согревает, а только источает запахи художественного магазина, из-за которых чешется в носу. Всё-таки быстро Чимин вторгся в организм жнеца, да ещё и не постучавшись — непослушание и нахальство явно в его стиле. Даже сейчас он продолжает ковыряться в чужой стойкости, испытывая ту своей улыбкой и блеском карих глаз. Невольно задумываешься: ангел ли он, на самом деле? Демон же самый настоящий! — Что будешь? — спрашивает он, когда Юнги садится напротив, упираясь зрачками-угольками, как прицелом, прямо в лицо парня. Вроде ничего такого особенного, в притоне он видал мальчиков получше, помилее. Их там совсем мало: раз, два — и обчёлся. Зато красотой наделены необыкновенной. Один — смесь кровей, ровный стан, веснушки на щеках, азиатский разрез глаз налит зеленью, привлекающей богатеньких дяденек; второй — обладатель завораживающего голоса, с пирсингом в юрком языке, поблёскивающим, когда парнишка отрабатывает очередную купюру. Намджун бережёт таких бабочек для особых гостей, иногда в шутку предлагая жнецу поразвлечься с диковинками. В такие моменты он считает главу полным дураком, наивно предполагающим, что Юнги ещё не успел приручить одного из красавцев. Речь о Тэхёне, кстати. Но это очень важная тайна, растрепав которую обоих любовничков, вероятно, ждёт расстрел. Хотя «любовников» — это громко сказано. Максимум они друзья с привилегиями. Юнги долго молчит, не моргая, поэтому Чимин вновь требует выбрать что-то из меню и загружено вздыхает, пока тот, всё ещё не отводя взгляда, тыкает в первую попавшуюся картинку. Извините, конечно, но у жнеца тяжёлый мыслительный процесс: он всё никак не может понять, чем же его настолько сильно зацепил художник. Прикрываться вынужденной связью соулмейтов уже как-то заезжено, не модно, да и договорился Мин сам с собой, что пора наконец-то становиться взрослым, принимать вязкое «нравится». Юнги хмурит брови: почему Пак Чимин настолько хорош? Ну, симпатичный, да, временами даже очень, достаточно мужественный, на секундочку. Кто, если не смельчак, решится ужинать с убийцей за одним столом? Это нужно заиметь стоградусное бесстрашие и железное самообладание. Хотя, дураки тоже на такое способны, но это уже минус. Жнец берёт принесённые палочки, наворачивая на них лапшу, как собственные извилины, которые сейчас от перенапряжения сольются с поверхностью мозга. Что же с тобой не так, Пак Чимин? — Юнги, — произносит по-непривычному спокойно, словно они давно женатая пара, решившая сегодня развеяться, прямо как в молодости. — Мне кажется, что твоя квартира чересчур чистая? — вот это заявочка. — Нет-нет, я не о том, что пора перестать протирать пыль или выносить мусор. А в смысле, как это вообще возможно? Ты пользуешься услугами домработницы или знаешь какую-то тайну? У меня вот никак не получается содержать порядок. Ах, точно… как только Юнги сразу об этом не подумал: Чимин же на-сто-я-щий. Вот и весь секрет. Что в голову придёт, то и говорит; захочет нарушить запрет — значит нарушит; а чужие предостережения ему нипочём. Вы скажете: а разве это не сила, разве не глупость, в какой-то степени? Ну, это уже с какой стороны посмотреть. В конце концов, обращайте больше внимание на деревья, а не на лес. — Ничего такого, — пожимает плечами Юнги. — Просто у меня не водится Пак Чиминов, — лапша тормозит у губ художника, норовя съехать с палочек и нырнуть назад, в бульон, а он, словно не боясь быть обрызганным, склоняет голову набок, окидывая Юнги осуждающим взглядом. Вслух даже можно не произносить, и так понятно, что он хочет сказать. «Ты всё испортил». И опять Чимин творит, что душе угодно: забирает из чужой тарелки крупный нарутомаки и довольно улыбается, словно совершил непревзойдённую шалость. Совершена кража века, а жнец даже ухом не повёл. Сидит себе, слушает чужие речи, рассказы о недалёком прошлом и впитывает, впитывает. Удивительно, но знать о Чимине хочется абсолютно всё, и мы опять возвращаемся к чёртовым намёкам на ненормальную зависимость. Просто Юнги никогда раньше таких людей не встречал. Настоящих. Перед ним же все пресмыкались, боялись шею свернуть при попытке заглянуть в глаза убийцы, что возвышенно стоял над многомиллионным населением. То была долгая и поднадоевшая игра, прямо как «кошки-мышки»: смертники пытаются убежать, спасти свои жизни, а им в затылок случайно попадает пуля. Какая жалость! Наслаждение от пролитой крови Юнги до сих пор испытывает, но уже довольно скоротечно. Если раньше от выполненного заказа по венам проходился разряд, лёгкие грело запахом свежего мяса, то теперь валяющийся где-то в углу мертвец служит галочкой в тетрадке с тривиальным названием «сделать за сегодня». Вроде бы и демоны счастливы, и Намджун в празднестве разливает коньяк, и в целом чувство превосходства потешено, но всё равно на уме выводится лишь одна мысль: «не то». Выработалась банальная привычка, страшное обязательство. Убить человека стало равносильным выпитому стакану воды — ничего необычного. А что Чимин? А он непривычен. Это неопознанный остров — Атлантида — сначала его век ищешь, а потом никак покинуть не можешь. И это не из-за собственной бессильности перед копьями тамошних жителей — просто не хочется. С ним вообще больше ничего не хочется: сиди да слушай в своё удовольствие, продолжай наслаждаться тем, что по глупости чуть не потерял. От художника много чего нового можно почерпнуть. Например, как быть интересным собеседником, даже если рассказываешь об увиденной упавшей звезде или плесени на хлебе. Юнги всегда выражает свои мысли сухо, не умеет толком показывать эмоции, зато Чимин настолько красочно описывает зелень двухнедельного мякиша, что под веками начинает рисоваться картина. И плевать на её бессмысленность. С другими бы жнец вообще не стал вести продолжительную беседу, а тут кивает, улыбается, напоминает, что хотя бы иногда нужно проводить ревизию продуктов. Чимин на замечание лишь гнёт полоску губ, мол, я и так знаю, просто ну очень занятой. От всего происходящего веет необыкновенной обыденностью, о которой каждый молчаливо грезил. И создаётся такое ощущение, словно не было между ними сердечных войн, не было словесных боёв с рваными ранениями. Теперь сидят они друг напротив друга, ковыряют палочками дно тарелок, пытаясь вытащить каждую лапшинку, и переговариваются о настоящей ерунде. Ведь именно так делают парочки, ну, те самые, которые блестят в глазах мигающим «нравится»? Юнги даже устраивает данное. Его демонов тоже. Они греются под тёплыми лучами чужого солнца, что удивительно неплохо питает и подлечивает давние шрамы. А всего-то надо было проиграть, отдать корону всевластия обыкновенному мальчишке, хвастающемуся новыми красками, как будто Мин их в первый раз видит. — Что бы мне нарисовать? — риторически спрашивает он у воздуха, крутя небольшую баночку в руках. — Вероятно нечто фиолетовое, — да, у Юнги отсутствует фантазия, и это не новость. Но Чимин не спешит язвить, как бы это сделал сам жнец, а просто вслух начинает перечислять приходящих на ум носителей неоднозначного цвета. Отчего-то зацикливается на лаванде, заставляя Юнги вспомнить очертания лица приверженца французских ароматов. Тэхёну бы такая картина точно понравилась, даже больше — он был бы готов купить её за любые деньги. Вдруг Чимин замолкает, явно выбирая композицию иностранных цветов подходящим вариантом для нового пейзажа. Его взгляд становится серьёзным, а на губах появляется очередная ранка от сорванной кожицы. Краска больше не находится в центре заинтересованности — там теперь обитает жнец. — Почему ты никогда не говоришь о себе? — печаль всё-таки проскальзывает в голосе Чимина, как бы он ни старался выглядеть непоколебимо. Просто его жизнь со всей подноготной уже известна Юнги, а вот про него самого Пак знает самые крохи. И-то совсем безрадостные, ужасно горькие. Неужели не бывало у парня запоминающихся, возможно, счастливых моментов? Или хотя бы тех, о которых поведать не страшно, которые можно рассказать миру и не получить осуждение в ответ? Да, бывали. То не покидающие жнеца мгновения якобы прошлой жизни, что грубо отделены чертой нынешних кровопролитных войн. Счастье Юнги легко мог отыскать в морском утреннем воздухе или солнце, выскакивающем за поля зонтика после полудня. Тогда кожу знатно припекало, бледный сахар густел, покрываясь мелкими волдырями от не щадящих кожу ожогов горячих лучей. Мать после увиденного безобразия на его спине всегда причитала, заставляя отсиживаться дома, обмазанным каким-то охлаждающим кремом. Она любым способом пыталась сберечь свой смысл существования, даже если врагом становилось само светило. И пока стайки мальчишек бегали к бугристым волнам, Юнги от скуки бродил по дому, иногда тормозя перед окнами в ожидании увидеть уставшее лицо отца, выглядывающее из окон подъехавшего старенького пикапа. Его частенько задерживали на работе допоздна: то в отделение привезут пациента с тяжёлым переломом, то в срочном порядке потребуют проконтролировать сложную операцию или неожиданно на хирурга свалится куча невыполненных отчётов, которые нужно принести начальству к утру. Юнги соврёт, если скажет, что не скучал. В то время ему — ещё ребёнку — совсем не хватало отцовского внимания. И за поздним (даже больше ночным) ужином, когда Господин Мин наконец-то находился с домочадцами за одним столом, парнишка с непревзойдённым интересом слушал чужие рассказы об удивительных чудесах медицины, задавал сотни вопросов и заливисто смеялся, замечая, как кривится женское лицо от очередного подробного описания распоротых внутренностей. А на вопрос «Ты хочешь стать таким же, как твой папа? Хочешь стать врачом?» Мин всегда отвечал уверенное «да». Да. Да. Потому что Юнги знал слишком много. Потому что он очень сильно любил свою мать и до безумия ненавидел отца. Да, ненавидел. — Мне просто нечего тебе рассказать, — жнец откладывает палочки в сторону, потирая вмиг разболевшуюся переносицу то ли от нахлынувших воспоминаний, то ли от вонючей магазинной краски. — Не думаю, что тебе хочется подробнее знакомиться с родом моей деятельности. — При чём тут это? — фыркает Чимин, хмуря брови. В мире существует сотни, нет, тысячи вещей, о которых можно поговорить, но Юнги отвергает данное, в очередной раз напоминая, сколько мёртвых душ стоит за его спиной. А при всём. Каждая минута в сутках Юнги принадлежит «работе». Он променял ночь на утро, чтобы была возможность набраться сил к новой мясорубке; выработал привычку перекусывать малым, курить взатяг, а нож вонзать по самую рукоятку; не моргать, когда остывает труп, и проверять пульс, смотря прямо в опустевшие зрачки. В его плотном графике нет места для прогулок, бездумного щёлканьям пультом перед телевизором и отработанной походке до ближайшего кинотеатра. Зато он знает все вкусы крови наизусть — она совершенно разная, как леденцы на развес. Ещё, совсем не глядя, по весу лежащего в руке оружия Юнги может определить, сколько в его магазине пуль. Таких сверхспособностей, даже у героев двух знаменитых киновселенных про супергероев не встретишь. Жнец только в одном экземпляре изготовлен — эксклюзив. Он робот с чётко заданной программой, помните? Все уравнения равнозначны, сведены к нулю. Жизнь Юнги подкреплена этой округлой цифрой, без лишних линий и объёмном промежутке внутри, что ровным счётом ничего не значит — бессмыслица. Идеальность не всегда хороша. Это просто наигранное стремление к чистоте, попытка скрыться от чудовищных лап реальности, которая в случае Юнги реставрации больше не подлежит. Он занимается притворством: сдувает пылинки с комода, впускает в квартиру чистый воздух, успешно маскирующий дурманы недавней бойни, курит однотонный ментол, балуется чистой дурью, полирует иномарку воском и отдаёт предпочтение строгому стилю одежды, что бросается в глаза своей идеальной утончённостью. Стремление приблизиться к воображаемому раю — плохой пример искупления грехов. Так о каких монологах может идти речь? Чимину хочется знать самую мякоть, нечто важное и желательно не сильно пугающее. Юнги же душу изливать не спешит, боится затопить художника её содержимым. Там, знаете ли, невыдержанное полусладкое вино, а самая настоящая отрава. И даже те воспоминания о солёных каплях на губах, что являлись драгоценным подарком моря, омрачились. Говорить о них значит вспомнить триаду кошмаров жнеца, вернуться к истокам, началу необратимого. Не хочет Юнги самолично вскрывать свои запёкшиеся раны и ковыряться в них, выуживая всякую грязь. Пускай остаётся на прежнем месте и продолжает поражать здоровый подшёрсток — нет пока желания бежать ко врачу. Как и все: терпим до последнего. Может быть, до самой смерти так продержится. Юнги вроде собирается что-то сказать, придумал очередную отмазку, мол, мне интересней слушать тебя, и вообще, какой твой любимый цвет, но неожиданно вибрацией по всему столу отдаётся звонок, поступивший на его телефон. Он видит имя абонента, проигнорировать которого сегодня никак не получится, поэтому извиняется улыбкой и отвечает. Намджун, в отличие от Чимина, всегда немногословен. Бросает собаке команду: «жду у себя в кабинете через час». Псина молча кивает, даже звука не проронив из-за сильно сжатой в порыве злости челюсти. Так линия скул Юнги выделена ещё чётче, и в любое другое время художник обязательно засмотрелся бы на эту идеальность чуть дольше, но резко изменившаяся атмосфера вокруг не даёт лишний раз моргнуть. Всё-таки феромоны посланника Смерти слишком густые — их не заметить невозможно, а испуг приравнивается к обязательному искажению мимики лица. — Мне срочно нужно домой, — выносит вердикт Юнги, сбрасывая немой звонок. В его глазах нет былой белизны, радужка опять марается, пачкается чёртовыми кляксами, кои Чимин терпеть не может. Сорвавшись с кисти, они частенько норовят испортить картину, изуродовав лён разводами. Такое подлежит безжалостному избавлению. — Мне жаль, — слова звучат, словно на автомате произнесены, как будто нихрена он не чувствует сейчас. Опять строит из себя жнеца, такого скупого на сочувствие и все его производные. Но как уже говорилось сотни раз, художника сложно обмануть. Он сразу замечает чужие поджатые губы, внезапно закровивший заусенец на большом пальце и взгляд исподлобья. Тот не страшный, снизу вверх извиняющийся, словно не только за ранний уход Юнги просит прощения, а за нечто большее — за те цифры, прячущееся в красных кругах ручки на календаре. — Ничего, — Чимин натягивает лёгкую улыбку, подзывая официантку и нарочито упуская из вида скорбный оттенок антрацитовых глаз. Тоже решает притвориться глупеньким мальчишкой, раз им так удобнее общаться, находиться рядом друг с другом. Не станет же Пак хвататься за запястья жнеца, слёзно прося остаться, никогда больше не вспоминать о тех коварных блёстках, обнародованных дорогу до притона. Он бесспорно мог это сделать, но обращая внимание на мир вокруг, понимает, что кромсание тел — один из возможных способов существования в этом мире — самый мерзкий, жестокий и, как ни странно, чертовски эффективный. От осознания аж блевать тянет. Добро пожаловать в реальность. Юнги вызывается заплатить за ужин, наверняка таким способом пытается подбодрить Чимина. Ловит такси и вызывает бьющий изнутри источник надежды обещанием позвонить чуть позже. Это какой-то абьюз чистой воды, на который в очередной раз ведётся Пак. Просто судьба иного выбора не предоставляет, она насильно учит быть покорным, принимающим штрафные очки. А он, на секундочку, не игрок! Даже правила толком не знает, а лишь пытается налету от Юнги их перенять. Получается однозначно плохо. Поэтому, когда смартфон остаётся в режиме молчания до самого утра, Чимин хватает новые кисти, марает их в чёрной гуаши, по консистенции больше напоминающей мазут, и елозит по льну. Полосы остаются на поверхности резкими, толстыми мазками, а единичные капли летят прямиком вниз, на паркет, пачкая ступни художника. Опять гангрена жрёт, обгладывает кости. В горле сгустки фиолетовой краски, купленной сегодня на глазах виновника этой абстракции. Руки сами тянутся к новоприобретённой баночке и льют струйки цвета поверх черноты, напрочь забывая о лавандовых полях. Создаётся этакая совсем неподобающая стилистике парня картина, пропитанная червивыми смятениями и кричащими страхами. В животе Чимина образовалась бездна: он не ел с самого вечера, часами подпитывался химикатами. И пока уродство на полотне не будет завершено, пока соль окончательно не разъест все губы — надо продолжать. Ведь каждый уважающий себя студент кафедры искусств помнит, что Пино Даени — известный итальянский живописец — не ложился спать и не прикасался к куску хлеба, если очередной ню-портрет пышногрудой девушки не пробудит у него желания прикоснуться к неживому изображению. Пак помнит, он эту лекцию наизусть выучил, оттого вновь и вновь набирает краску на волоски кисти. Надрывно старается. А ещё Чимин очень хорошо помнит, что полюбивший монстра — подневольное чудовище. Вот такая трагедия: бессилье перед страхом, если хотите.***
Намджун всегда знает, чего он хочет. Конечно, многое из этого — безумные планы, обычные фантазии сумасшедшего владыки, которые обещают быть воплотимы в жизнь по прошествии времени. Ну, глава хоть и гордый орёл с густым оперением, но готов подождать, если оно того будет стоить. Сейчас же возникает необходимость разобраться с некоторыми препятствиями, неожиданно возникшими на пути к новым свершениям. Чёрт бы побрал Инсона и его разбушевавшуюся отвагу. Слепец не знает куда ступить, оттого проверяет дёрн палкой на наличие валунов и впадин, а этот заплутавший незрячий старик идёт вперёд без разбора, надеясь на банальную удачу. Только вот фортуна всегда на стороне Намджуна. Она частая гостья в его владениях, облюбовавшая бархат и мрамор. Не тягаться Инсону с такими бойцами во вражеской армии. Уже и генерал её подоспел, стоит на середине кабинета, словно посыльный, ждущий плохих вестей. Юнги вновь нейтрален. Совсем не злится из-за неожиданного звонка, не пышет отказами на диалог и даже принимает чужое приглашение присесть. Видимо, неизлечимо заболел. — Слушаю, — как и всегда металлическое, беспрекословное. — Оставь манеры, Юнги, — глава гадко улыбается, ставя на стол ещё один стакан виски, прекрасно зная, что жнец сегодня не за рулём. — Я позвал тебя как своего самого верного друга. На языке крутилось «пса». — Это задание я могу доверить только тебе. Акцент был сделан не просто так. Намджун хочет оставить Чонгука и прочих в стороне от этой грязной работёнки, которая, видимо, скрывает очень много подводных камней. Юнги думает, что оно к лучшему. Гук достаточно наглотался пыли — пускай теперь отдыхает, стирая колёса Феррари о городской асфальт. Жнец сильнейший демон — справится в одиночку, прямо как в давние времена, когда мир был узок, а пейзажи туманны. Глава делает крупный глоток алкоголя, словно глотка — треснутая пустошь, и начинает свой длинный рассказ, который спустя недели Юнги сочтёт самой потрясающей (гением написанной) сказкой в мире. Он подробно повествует об Инсоне — шрамированном мафиози с недавнего выездного празднества, что было омрачено его недолгим присутствием. Оказывается, Намджун когда-то водил с Инсоном партнёрские отношения, завязанные на обычной кредиторской системе. Говорит, брал большие суммы денег в долг и все их, кстати, после честно возвратил. Можно даже сказать, что с процентами, а сейчас получает нецелесообразные обвинения в свой адрес. В этом, конечно, замешан подорванный авторитет и слухи, рождающиеся в городе по истечению пары секунд, ну, и хорошо притаившийся среди своих подчинённых чужак-информатор. Никуда теперь от этой крысы не деться. Предвидя вопрос о том, почему же Намджун скрывал от своего верного друга (!) столь важного партнёра, он отвечал скомканно и не совсем убедительно. Мол, не видел смысла извещать о таком незначительном звене, Инсон ведь даже никаких контрактов с ним не скреплял, а так, лишь пригрозил мучительной смертью в шутку. Потом исчез, прибрав положенное золото к рукам, и продолжил жить полноценной жизнью настоящего мафиози, главы своего клана. Ничем не обделённого! А что теперь? Сыплет громкими заявлениями, бросается предупреждениями, неожиданно крепко стоит на ногах и не боится Намджуну лишний раз в глаза смотреть. Неслыханная наглость, оскорбительная ложь, заслуживающая наказания. — Что от меня требуется? — Юнги переходит сразу к делу, поглядывая на наручные часы, спеша как можно быстрее разобраться с поручениями и выполнить данное Чимину обещание. Не хочется в очередной раз расстраивать мальчишку. А требуется от жнеца немыслимое. Намджун достаёт из ящика пару фотографий, раскладывая их перед Юнги и молча наблюдая за его реакцией. Тот лишь задумчиво хмурит брови, всматриваясь в пару незнакомых женских лиц, что широко улыбаются объективу фотоаппарата. Девочке в кружевном платьице от силы четыре года, она одной рукой заправляет прядь волос за ушко, а другой крепко держится за блузу взрослой женщины, выкрашенной в привлекательный блонд. Схожесть их аккуратных черт лица и родинок на подбородке позволяет предположить о семейных связях. Возможно, это мать с дочкой, решившие запечатлеть счастье на поднятых уголках губ, или родные сёстры с длинным возрастным промежутком. По крайней мере, ничего плохого жнец сказать о двух радостных особах не может. Они — обычная семья, познавшая черничный вкус пирога за ужином и теплоту поцелуев в лоб перед сном. — Кто это? — без толики отвращения спрашивает Юнги. — Твой заказ. Глава отвечает не церемонясь, не проявляя даже капли необходимого сожаления. Ему откровенно плевать на эти улыбки, на эти слегка завитые локоны маленькой девочки и сверкающее кольцо на безымянном пальце блондинки. Юнги же чувствует себя иначе. Внутри что-то клокочет после услышанного, бешеной кошкой дерёт стенки бронхов. Намджун мастерски умеет травить без разброса ядов. Хотя, когда это обычные слова превратились для жнеца в токсин? Для него, такого идеального, не должно существовать болезней. — Это жена и дочка Инсона, — поясняет он, будто бы от этой информации должно стать легче, — и ты должен их убить. Легче ни черта не становится. Ни черта, блять, не становится…
