Акрасия

      Проявлять сочувствие к другим — неприятный процесс.       Это как тянуть руку утопающему и, понимая, что не в силах вытащить наружу пропитанное водой тело, тонуть вместе с ним, попадая в объятия водорослей и кроша спину о прибрежную перину камней.       Поначалу — до момента прямого столкновения со дном — испытываешь некий героический порыв, мол, вот, сейчас схвачу утопленника за шкирку и, вздёрнув вверх, подарю воздуха, позволю вновь видеть океан издалека, а не быть его разлагающимся содержимым. Даже невольно задумываешься, есть ли кто на суше у этого человека, чем он живёт, кем дышит и насколько часто обновляет плейлист? Семья, друзья, первая любовь, поездка в горы, многоэтажные рабочие офисы, стеснительное «нравится», обоюдный союз, дети, в конце концов, — оно всё было, есть или всё-таки будет? Мысли обвивают глотку мокрой сетью, дурно пахнущей склизкой рыбой, которой наверняка придётся перепугаться из-за предсмертных криков нового «соседа». Да, пытаться избавить живчика от поцелуя Смерти (а себя — от невыносимого груза на плечах) точно не прерогатива исполнителя — это тонкое желание заказчика, что никак нельзя оспорить. Именно оно и является конечным толчком к задуманному.       Находя какие-то несуразные отговорки, начинаешь потихоньку собираться, обрастать прежней скорлупой, неспособной хрустнуть даже от гнева небес. Находишь в себе силы подняться с кровати, отыскать на дне нижней полки стола глушитель и, проскользнув мимо зеркала, добраться до припрятанных патронов — новеньких, пахнувших железом и немного заскучавших в маленьком пространстве. Пока чистишь ствол кольта, позволяешь себе задуматься о высшем, наконец-то вспомнить, куда однажды убрал бутылку дорогого бурбона, почему солнце сменяет луну и вообще держится на обрывке неба, а не валится на головы человечества. Лучше бы упало, ей-богу, лучше бы всем шеи попереворачивало. Тогда и не понадобилось бы сбрасывать людей со скал. Ну, в ту самую до ужаса хитрую морскую гладь.       И пока вечер накрывает с головой, пока троллейбусы режут небо километрами проводов, прячешь ребусы мыслей поглубже в черепушку, а кольт покрепче цепляешь за пояс джинсов. Начинается обратный отсчёт. Он ни медленный и ни быстрый — призрачный, тикает отдельно от общего циферблата времени, травмируя своей громкостью перепонки палача. Но тот, пообвыкший, в каком-то смысле неуязвимый, сливается с общей массой разнорабочих, спешащих домой, и направляется прямиком к океану, где его заждался шёпот холодных волн.       Уже на выступах плоскогорья гениально отыгрываешь безукоризненность, бесстрашие перед чужим заплаканным взглядом, готовым ради возможности продолжить жить, хоть сейчас задушить любого прохожего, напрочь позабыв про вежливость. Своё ведь дыхание важнее, оно обязательнее! Но никто смертнику выбора не предоставляет. Такое интересное право доступно лишь вышестоящим — владыкам бескрайних морей. Потому загрустившей пуле разрешают погостить в лопнувшем лёгком с условием, что она навечно прервёт потоки тепла вскрикнувшего тела. Этот момент является самым скоротечным в отличие от предшествующих. Просто необходимо держать нахальную улыбку и игриво, не замечая дикий плач, нажать на курок. Дальше только всплеск и выдержанная пауза — пощёчина переосмысления.       Пистолет с характерным звуком падает на землю, а ты по колено заходишь в воду, слепо обыскивая руками дно. Теряешь всё, что годами горделиво оттачивал, даже осанка становится небывало дефектной, будто бы горб вырос. Волны смеются над тобой, как над обезумевшим, треплют подол рубашки, заставляя всё больше отдаляться от берега, от первоначальных планов. Вновь объявляется душа — дитя сердца — укоризненно напоминает о семье утопающего, его жене или маленькой дочке, голодном коте и матери, которой он так и не успел перезвонить. Та, кстати, до сих пор ждёт, вероятно, хочет пригласить в субботу на чай — соскучилась. Тогда уже не думаешь про окоченелые конечности, зудящие от соли раны, а просто ныряешь, разлепляя глаза, и пытаешься не хватить лишка воды.       Это такое гадкое осознание содеянного — вероятно, не самого твоего лучшего поступка — заставляет бредить, вновь мыслить. Сразу возникает миллион способов, которые могли бы предотвратить окраску волн в вонючий кроваво-красный, расплывающийся мерзкой лужей. Вот такое своеобразное крушение корабля с гибелью одного, но, кажется, очень важного человека. Хотя бы для кого-то, но, чёрт, ужасно важного! Становится тошно, сочувствие к незнакомцу сверлит грудину, льётся из неё жизнеобеспечивающими соками. А что «если»? Или «не будь я»? Хотя, скорее всего, «мне так».       Мне так жаль!       И вот ты видишь труп, запутавшийся в ламинариях, сам себя топишь, судорожно хватаешься за чужие (уже холодные) руки, тянешь наверх, к солнцу, к луне, к десяти пропущенным на экране и рисунку на холодильнике с подписью «папе». Живым же лучше, слаще, ярче, стояще. В городе весна, усыпанные лепестками сакуры дороги и открытые веранды кафе с наивкуснейшим капучино на деревянных столиках. Как же можно такое пропустить? Неужели глотать унции морской воды и позволять коже на кончиках пальцев отслаиваться намного приятнее, чем слышать смех всего семейства за завтраком, чем ставить на повтор любимую музыку в пустом салоне машины? Мертвец отчего-то молчит, да ещё и перестаёт сопротивляться собственному весу — тащит палача на дно, в свой новый дом.       Наверняка хочет похвастаться.       Краски густеют, оболочку слизистой глаза дерёт от соли, а ты не можешь отпустить уже неживое тело. Просто не хватает смелости ощутить тяжесть в глотке при выходе из океана. Оттого паришь меж слоёв воды, пытаясь нащупать чужой пульс, и медленно задыхаешься, готовишься открыть рот, глубоко вздохнуть, тем самым завершив цикл существования. Это такое своеобразное искупление, побочный эффект язвительного сожаления, бьющего в висках набатом. Когда просить прощения вслух не получается, язык не выворачивает таких длинных слов, да и не перед кем уже извиняться, предаёшься скоротечности бытия, сливаешься в один человеческий поток и, кажется, теряешь дар бессмертия.       Ты тонешь вместе со своими ошибками и планами на их исправление. Вода заливает лёгкие, все попытки отыскать сердцебиение у мертвеца прекращаются, в голове дурман, роговица явно больше не функционирует, оттого пропадает способность наблюдать за собственным грехопадением. А, может, оно и к лучшему? Гордость ведь ещё жива, ей не угодно лицезреть, как некогда всесильный падает на песчаное дно, собирая более не вздымающейся грудью осколки затонувших держав.       Организм посещает небывалое умиротворение. Все стадии расплаты пройдены, игра подошла к концу, её удаляют из всемирной памяти, а тебя — вместе с ней. А всего-то стоило глотнуть жалости, надломить каркас всесильности и получить вирус в мозг, что поражает каждое посчитанное уравнение, сведённые к нулям примеры. Именно поэтому необходимо иметь вагоны отрешённости, холодности нравов и непоколебимости чувств. Если пуля летит кому-то в лоб, значит, ей там самое место — рыбы жрут остывающее тело заслуженно, и не стоит марать рубашку в йодированных волнах. В конце концов, эта твоя работа и она не терпит сочувствия.       А почему?       Потому что проявлять сочувствие к другим — неприятный процесс. Видите?

***

      Юнги жмётся лбом к стеклу Феррари, слушает скрип проезжающих неподалеку машин и, как страдающий бессонницей, считает минуты вместо блеющих овец. После разговора с Намджуном прошли сутки. За это время он успел выкурить полпачки сигарет, перевести телефон в режим «полёта» и проспать катастрофическое количество часов. Раньше такого не случалось. Организм сам пробуждался, когда время переваливало далеко за полдень, а сегодня Юнги разбудил взволнованный голос Чонгука, перепугавшегося за старшего. Странное поведение в комплексе с долгим, размеренным посапыванием на не расправленной кровати подогревало кучу сомнений. Мальчишка начал думать, что жнец заболел чем-то серьёзным и теперь надеется спастись от хандры парочкой сновидений. Кажется, все вокруг считают Юнги хроником, разносчиком страшнейшей хвори, обязательно неизлечимой, хотя он просто выучил одно новое слово.       Нравится.       Ерунда, — думал он, пока прятал кольт под косуху, сменившую длинное пальто. Просто накатила усталость, просто вечное напряжение сказалось на нервной системе, которая взяла небольшой отпуск, погружаясь в анабиоз, просто совсем не хотелось ломать голову посторонним — и это единственная правда. У Юнги нет сочувствия, поверьте. То давно исчерпалось, вылетело злостным плевком в море. Значит, и угрожать жнецу некому. Всесильность всё ещё при нём, непоколебимость кривит улыбку в зеркале, а фотография жжётся сквозь карман джинсов. Скоро до костей дыру образует, оставит как напоминание о самом ужасном поступке за прошедшую пятилетку.       Он ведь поклялся больше не причинять боль женщинам. Это же кошмар наяву, болезненная хватка на шее и тугие узлы меж органов. Даже к проституткам Юнги проявлял невиданное уважение, считался с ними, хоть порой и калечил дозой дряни по приказам главы. Прекрасные существа казались для парня великомученицами, терпеливыми страдалицами, потирающими стёртые запястья после очередного нашествия богатого демона. В каждой девушке заключены два противоположных качества, что так хорошо гармонируют с их завитками волос, греющими плечи: хрупкость и невиданная сила. Любой может надломить её позвоночник, но сломать — да никто, не в жизнь. Хоть опять бабочек в пример ставь. Они все израненные, с застывшей кровью на губах и синяками на бёдрах, но в душе — бетонная, нерушимая стена, задержавшая не один ураган.       Юнги помнит свою мать именно такой: улыбчивой женщиной с неярким, глянцевым блеском на губах и заштопанным сердцем под приталенным платьем. Отец её всю изодрал, расстарался прямо. Мин мог только молча жалеть, трескаясь от каждого смешка мужчины и его косого взгляда в сторону кольца на безымянном наманикюренном пальце. Тогда ещё совсем маленькому ребёнку, только-только глотнувшему жизни, не были понятны все истязания, происходящие между родителями. То они громко ругались, не щадя голоса и фарфорового сервиза, то спали в разных комнатах, игнорируя чувство пустоты (неправильности) внутри, а иногда вовсе как с цепи срывались: желали друг другу доброго утра и невесомо целовались на прощание. Юнги, насмотревшись тривиальных фильмов с хэппи-эндом, думал, что именно так выглядят обычные отношения. Этакий набор взлётов и падений, которые лишь укрепляют связь нитей. Ведь их прочность познаётся в износе.       Но отчего-то падений в семье Мин было намного больше. Мама улыбалась реже, чем плакала, а отец из авторитета стремительно превращался в главного злодея истории, обещавшей закончиться под победный марш. Погода в доме сменялась на штиль, безветрие, когда он, выпив кофе, уезжал на работу. Без него чувствовалась некая радость, дышалось полной грудью. Даже женщина менялась, словно расцветала от света расстелившихся лучей после проливного дождя. Она тоже что-то знала. И это «что-то» в один момент выхлестнулось на неё тем самым морем, забирающим неугодных, и однажды потопившим и небольшой домик, и сокровищницу прибрежных ракушек, и знаменитого на японском побережье врачевателя.       Юнги же соль воды выбросила на валуны, искромсала всю плоть, но возжелала оставить плавно дышащим. Наверняка это можно считать подарком чудесатых Богов или милостью Сатаны. Хоть здесь они смогли договориться и оставить в живых созревающего убийцу. Правда, никаких благодарностей ни первым, ни вторым жнец не принёс. А зачем, если легче от этого не стало? Если мир не принимает его такого урода, а океаны беспрестанно возвращают на сушу? Никуда не деться, застрял на периферии и теперь давится чувством дежавю, вновь греет рукоять пистолета, чтобы после направить его в женщину, чью-то мать. Про ребёнка Юнги вовсе не заикается. Ему фантазия не позволяет представить, насколько сложно застрелить маленького человека, что из плохого мог, ну, максимум не доесть кашу или, наоборот, съесть пару лишних конфет. Скажите, как угостить такого пулей? Как не растерять эти крупицы холодности и не глотнуть сочувствия перед сладко спящей девочкой, обнимающей мягкого мишку? Его, кстати, папа подарил. Сказал, что плюшевый будет охранять свою принцессу, пока её главный герой, настоящий рыцарь — то бишь, сам отец — пропадает на работе.       Иногда мстить за кого-то оказывается сложной, но до безумия необходимой задачей. Стать лучшей версией себя уже никак не получается, похвалить некому, а палить по невиновным из пушки — прямая обязанность, за которую капнет крупная сумма зелёных на счёт. Юнги думает, что на неё он обновит колёса Феррари, поизносившиеся резкими торможениями, и купит новую отдушку. От нынешней ком тошноты к горлу подступает, а виски изнывают, прося высвободиться из плена тяжелой хвои.       Хотя, пора перестать грешить на никчёмный ароматизатор, раскрыть глаза пошире и вывернуться на асфальт из-за увиденного отражения, из-за мерзкой обёртки, в которой жнец обитает не первый год.       Юнги дёргает за искусственную ель и выбрасывает её прочь из салона, прямо в открытое окно, к ногам застывшего и недоумевающего Чимина. Неизвестно сколько тот простоял около машины, но по его нахмуренным бровям ясно, что лицезреть успелось многое. Юнги этого даже не стыдится — пускай видит муки убийцы, понимает, насколько он очеловечил рядом с ним. Это, конечно, неправильно, не по адским конституциям, но, кто, чёрт возьми, вообще собирается следовать правилам подземелий, находясь на поверхности?! И так уже достаточно наслушались речей Дьявола — теперь можно и своевольничать, ведь никто не посмеет тронуть демона высшего ранга, кроме него самого. Только Мин Юнги может отдать разрешение растерзать собственную душу.       Чимин — единственный, кому данное позволено, и он умеет им успешно пользоваться.       — Зайдёшь? — спрашивает художник, тяжёлым взглядом смотря прямиком в глаза Юнги. Чего там найти пытается — непонятно. Издевается, видимо. Жнец же полосы на сердце принимает, не вздрогнувши, и, устало улыбнувшись, кивает. Он здесь только ради этого.       Юнги здесь ради Чимина.       В чужой квартире даже на грамм чище не стало, а, наоборот, лишь грязнее. Повсюду разводы знакомой краски, паркет изранен каплями растворителя, а кисть распотрошена в уголке кухни — засохла вместе с гуашью, как будто они самые настоящие возлюбленные. Ну, навсегда вместе и до самой смерти, понимаете? Мольберт тоже не остался в стороне — впитывает мешанину цветов, пролившихся мимо рамок льна. Отмывать всё вокруг, видимо, никто не собирается, Чимина устраивает запылённая комната с растасканными, словно после урагана, вещами. Юнги она аналогично перестала волновать — он не за тем сюда мчался, чтобы осуждать замашки художника, его тотальную неприспособленность к жизни в одиночку. Сейчас жнецу просто необходимо пропитаться собственным плацебо, притвориться здоровым и рвануть в бой, предусмотрительно обманув картографа чужих судеб. Конкретнее, жены и дочери бывшего коллеги, ныне мерзкого врага Намджуна — Инсона.       Конечно, содержимое приказа главы должно остаться для Чимина тайной. У Юнги язык не повернётся рассказать о том, что чуть позднее он без колебаний должен стрельнуть в скрытые под чёлкой женские лбы. Его сердце не выдержит разорванных взглядов художника, полных хорошо известного бессилия. Уж лучше пускай он дальше продолжает неуклюже заваривать чай, проливая кипяток на столешницу и паркет, который уже, кажется, ничего не спасёт. Пак эту горячую сырость не удостаивает внимания, наступает прямиком в лужицу, не ощущая ожогов, из-за чего вызывает толику волнения жнеца, и садится напротив гостя, травмируя своими морскими от слёз глазами.       Как много и как долго горевал? Видно, уже успел переспать с этой болью, вдоволь нацеловаться с отчаяньем и законсервировать ожидание чужого звонка. Не одному Юнги тут тяжело, Чимин вторит ему собственными кошмарами, тихонько размешивая сахар в кружке. Даже не затевает истерик, не пуляет молниями гнева из глаз, а терпеливо чего-то ждёт, иногда пересекаясь взглядом с антрацитом зрачков монстра. Там нечто скворчит на сковородке, воет подстреленным волком на человеческом языке, просит прощения, успокоения. И мальчишка с удовольствием бы подарил ему это спокойствие, оторвал бы кусками от себя, жертвуя всем, в том числе родным призванием ангела. Да только Юнги молчит. Он стал за сутки каким-то неповоротливым, задумчивым и вопиюще неживым.       Подумать страшно: неужели мир лишился единственного палача, способного потопить любой спасательный круг? Абсурд.       — Ты ведь смотрел на календарь? — боязливо, словно его за это побьют, спрашивает Чимин. — Оно сегодня.       «Оно», хах… Юнги кивает, прикидываясь немым. Связки, видимо, совсем заржавели, артикуляция нарушилась, а врач давно издох, потонул в синеве волн. Жнец делает крупный глоток чая, неожиданно кашляя и заглядывая за края кружки. Слишком крепко, очень горько, явный перебор с разварившимися листами улунга. Так сделано будто специально, словно Чимин захотел протрезвить чужую голову, затянутую невесть чем. Он всё знает, чувствует на ином уровне, какой дозволен лишь им двоим, потому не скрывает своего страха, боязни посещать надгробие, а не утопическую чистоту квартиры.       — Что ты видел? — выходит скрипуче, мешанина звуков и свистов, но художник всё понимает, вмиг стекленея.       Юнги замечает, что тот дышит как-то неровно, глотает кислород без должной необходимости, а как будто его заставляют это делать. Чимин вообще выглядит болезненно, затасканно, застиранно, походит на старое кухонное полотенце, о которое жнец периодически вытирает окровавленные ножи, ленясь отыскать салфетки. На коже художника проступает неестественная бледность, присущая больным гриппом или чем-то похлеще, а в глазах — густая печаль вперемешку с героическим желанием остановить вращение планет. Опять порывается совершить несвершимое или же просто бредит, надеясь на чужую благоразумность, на собственное всесилие, упуская из вида одну важную деталь.       Все мы ничтожны.       Тот самый Намджун — королевские жилы, рука с перстнем и неизмеримая власть; тот самый Чонгук — сотни пресмыкающихся рабов, пожизненный запас зелени и пара друзей с привычными проблемами; тот самый Тэхён — наркотик под языком, неприкосновенная роскошь и обвитый плющом безымянный палец; тот самый Хосок — нейтралитет к людям, абсолютная вина перед отражениями и нескончаемый калейдоскоп радостей жизни; тот самый Чимин — руки в мазках краски, неподражаемая отвага и препарированное сердце, подаренное демону; и тот самый Юнги — категоричное «нравится» к одному единственному во всей вселенной, свой дворец при пропахшем смертью Аду и костлявая в подвенечном платье. Все они — ничтожны, с пятнами гнили по телу, потерялись в подкроватной темноте, как оторванные пуговицы у рубашки, сорванной в порыве отклепаться от грязи на её воротничке. Они ищут нечистоты на поверхности, не пытаясь полазить глубже, меж сплетений мышц и вен, на уровне души. А там у каждого хлама хватает, хоть производи капитальный ремонт.       И от этого всего неимоверно грустно. Вроде бы сплошь и рядом цари, а на деле — простолюдины, шуты, напяливающие на головы короны, наскоро выстриженные из картонки.       — Не умирай, — шепчет Чимин, горло грызут черви, и громче никак не получается. Океаны предательски копятся в глазах, и один их никчёмный брызг срывается прямо на берег — бледную щёку, заливаясь меж губ.       Юнги, не выжидая и секунды, подаётся вперёд, заключая парня в объятия, сжимая посильнее, боясь, что его золото рассыплется по грязному полу. Внезапно становится до ужасного невыносимо слушать в тишине квартиры еле уловимое шмыганье носом, шуршание высветленных волос о кожу косухи, и жнец грозится умереть от разрыва лёгких, если вновь почувствует на шее теплоту чужой слезинки. Сколько уже рыдал Чимин за этот никчёмный месяц? Представить страшно. Это третий день их, вроде как, отношений (избитое описание происходящего между ними, но так оно и есть), в каждый из которых художник заходился в рыданиях. И во всём виноват Юнги. Какая неожиданность, правда?       — Не умру, — обещает он, на пробу проводя ладонью по напрягшейся спине Чимина. — Никуда ты теперь от меня не денешься, — совсем мягко, насмешливой угрозой, услышав которую Пак приподнимает уголки солёных губ.       Ничего, конечно, не налаживается. От обещаний легче в грудине не становится, зато шторм заметно утихает, оставляя после себя обессиленный борьбой организм, повисший на плечах Юнги. Художник жив-здоров, не потерял рук-ног, но демона не отпускает. Видится ему, что ослабь он хватку, этот необученный мастерству плавания монстр потонет, забывая прихватить с собой ангела. А так поступать нечестно, это какой-то обман судей, нарушение правил, установленных мирозданием, дисквалификация, в конце концов. Потому Чимин совсем не шевелится, когда по его бёдрам невесомо проходятся крепкие руки, подхватывая и вынося прочь из комнаты.       Куда? Зачем? И почему? — Чимину в принципе не интересно. Он знает, что Юнги более его не тронет, ведь сам уже устал ото всех терзаний и ловушек чувств, а черти внутри него даже гаркнуть не посмеют, ибо успели полюбить чужие солнечные лучи. Греются, высунув свои уродливые мордочки из закоулков тьмы, не осыпаются перед святостью личного солнца жнеца. Эти твари и их хозяин теперь принадлежат мальчишке. Не сочтите за хвастовство, но не каждый способен погладить демона против шерсти, не получив при этом глубоких царапин. Чимину вот подвластно многое, даже познать мягкость тёмных волос на загривке, даже почувствовать ментоловое дыхание у самого уха. Юнги развидел свою слабость в трепете внутри, сменил гнев на милость, и бросился в ноги к новому Королю.       Убить, нельзя влюбиться.       Убить нельзя, влюбиться.       Юнги быстрыми шагами преодолевает небольшую гостиную, стараясь не испачкаться о мазки краски, и заходит прямиком в спальню Чимина, которая выглядит намного чище остальных помещений. Наверняка это из-за того, что здесь не часто бывают. Он аккуратно кладёт художника на постель и кутает его как куколку в одеяло, оставляя лишь крохотное отверстие для головы. Выглядит комично, но не в их ситуации сейчас смеяться — больше слёзы и крики о помощи подойдут. Жнец присаживается на пол, около кровати спрятанного в слоях тепла Чимина, и пока тот умирает от духоты, хмурит брови, проводит кончиками пальцев по его лбу, макушке, с трепетом рассматривает чужие черты лица, обнаруживая на них усталость, залёгшую крупными слоями пыли. И от неё уже никак не избавиться, хоть вечность прибегай к уборке.       В одеяле слышится тихое копошение, и Чимин высовывает руку, хватая ей ладонь Юнги, застывшую у крохотной веснушки на щеке. Та на удивление оказывается горячей, и он немедля переплетает их пальцы, жадно перенимая для своего истощённого ураганами тела частички жизни. Жнец не припирается, а лишь устраивается поудобнее, укладывая голову на край постели и завороженно осматривая ангелоподобные черты. Запоминает, откладывает на подкорке неизмеримую глубину чужих глаз и густоту ресниц, присущую разве что бестиям с картин Рафаэля Санти.       — Ты уйдёшь? — спрашивает Пак, сжимая ладонь жнеца крепче и поднося её к губам, оставляя на костяшках невесомые касания — поцелуи небес.       — Нет, — даёт лживые обещания (а ведь когда-то клялся говорить лишь правду!), подсаживается чуть ближе и обжигает нежным взглядом, — я буду сидеть здесь хоть вечность, дожидаясь, пока ты уснёшь.       Чимин, как глупый мальчишка, верит сказанному и, успокоивши разбушевавшееся сердце, закрывает глаза, думая о том, что с сегодняшнего дня начнёт видеть только счастливые сны. Хватку руки не ослабляет, всё так же держит прямиком у губ, опаляя размеренным дыханием и наивно думая успеть сжать кисть Юнги крепче, если тот всё-таки решит сбежать, оставляя в одиночку погибать. Жаль, но этому плану не суждено сбыться, ведь как только художник ныряет в забвение, демон покидает караул, оставляя на солоноватой щеке памятный, отдающий болью до самых костей поцелуй.

***

      В незнакомом, окутанном ночной тишиной особняке совсем не оказывается охраны. Юнги, припарковавший Феррари на лесной обочине в миле от обширной территории, обходит её своими двумя, обнаруживая лишь пару камер при входе и запароленные ворота, шифр от которых Намджун заранее ему сообщил. Откуда знает? Ну, у главы свои информаторы, и он не обязан раскрывать их личную информацию, дабы утолить чьё-то любопытство. Жнецу остаётся лишь быть благодарным тем «безликим», иначе бы пришлось самому бороться с техникой, опасаясь ошибиться и вместо беспрепятственного проникновения устроить шумиху из-за сработавшей сигнализации.       Несложная комбинация цифр заставляет ворота щёлкнуть и открыть перед глазами парня небольшой сад, напичканный декоративными кустарниками и набирающими цвет бутонами. Законы природы богачам неведомы, и, если кто-то с лишними купюрами в кармане захочет, чтобы лилии расцвели в апреле, значит, они это сделают, наполняя мансарду дивным запахом. И разве могли Боги допустить мысль о таком неуважении, о полном обладании непокорными стихиями и чудесными лепестками заморского цветка, обещавшего расти лишь в тропиках, а теперь подающего свежий нектар пчёлам на востоке мира? Сейчас они только и могут, что сыпать удивлениями с облаков не в силах остановить разрушающую силу человечества, кромсающую себе подобных.       Юнги, подобно Смерти, тихими, несуществующими шагами ступает на мощёную дорожку, держа ухо востро, а кольт наготове. Он даже щёлкает предохранителем, ожидая нападения из-за резных деревьев, хорошенько обработанных местными садовниками от вредителей. Эти химикаты весь воздух отравили, обезвредили не только мерзопакостных жуков, но и простой люд, обходящий плантации стороной. Те, кстати, чем-то схожи с зеленью вокруг особняка Господина Чона, которую «по счастливой» случайности жнецу удалось лицезреть. Мелкие, угловатые ёлочки, клумбы цветов, покорно склонивших головы перед незваным гостем и царившая повсюду ненатуральность — пластиковость. Неужели все богачи настолько схожи?       Дом оказывается полупустым и ничтожно защищённым, будто бы хозяева даже подумать не могли о вторжении, беспристрастном нападении чужаков, готовых отгрызть головы. Но вот Юнги здесь, оглядывает просторную залу с приглушёнными бра на стенах, длинную гардеробную, хранящую в себе не одну коллекцию Луи, всевозможные комнатушки первого этажа, предназначенные для недлительного проживания гостей и служащие местом, где можно побеседовать с одиночеством. Кухня аналогично полна тишиной. Обитатели особняка спят, оставив на светлом гарнитуре просыхать недавно помытые столовые приборы. Кстати, из серебра. На второй этаж ведёт крупная, резная лестница, состоящая из длинных мраморных ступеней, расходящихся по разные стороны на середине пути, как бы приглашающие посетить левое и правое крыло. Юнги медленно поднимается наверх, считает про себя количество шагов, а свободной от пистолета рукой гладит скользкие перила, позволяя пустоте наполниться неприятным скрипом.       Ничего уже в чувства не приводит. Живот разрывается от тревоги, от ощущения какой-то неправильной неправильности, понимания того, что жнец не должен сейчас находиться здесь. Голоса в голове вторят слегка поломанному восприятию, они вопят, выкрикивают напоминания об образе розовощёкой цели сегодняшнего банкета костлявой. Эта девчушка наверняка видит третий сон — уморилась от хлопот по дому. Всё-таки платье куклы само себя не постирает, а плюшевый мишка не сможет в одиночку отыскать запрятанный на заднем дворе клад! Мать её тоже устала, закуталась в плед и дремлет на плетёном кресле с книгой на коленях. Название написано на французском, поэтому Юнги остаётся лишь довольствоваться расписной обложкой, напоминающей своими завитками отголоски мороза на окне.       Сам Дьявол присаживается на колени перед женщиной, достаёт слегка смятую фотографию из кармана джинсов и начинает сравнивать, надеясь, что ошибся, что обознался и затерялся в лесополосе, набрёл на чужой особняк, чей пароль лишь чудом оказался идентичным паролю необходимого убежища будущих смертников. Но, увы, Юнги видит копию снимка с плавно вздымающейся грудью и слегка смазанным макияжем, вероятно, забытым быть смытым под конец дня. «Поразительно красивая» — думает, Мин рассматривая тонкие кисти рук, аккуратные пальчики с идеальным френчем и не тронутую возрастом упругость кожи лица. Может быть, некую роль здесь сыграли косметические процедуры, ботокс и различные инъекции (он, если честно, не особо разбирается), зато удивительную гладкость рук они точно воссоздать бы не могли. Вам же наверняка известно, что именно кожа рук не подлежит омоложению, сколько ни старайся увлажнять их поверхность. У этой женщины как-то всё иначе. Она будто выпила бокал вечной очаровательности, раз к сорока годам походит на только выпустившуюся из магистратуры студентку — получается, ровесницу Юнги.       Стрелка на часах переваливает за полночь. Намджун, должно быть, бодрствует, дежурит ястребом у телефона, способного зазвонить в любую минуту и объявить благую весть. Но жнец не торопится жать на курок, не спешит пачкаться кровью, а лишь крепче сжимает рукоять кольта, используя её вместо поручня, что поможет не утонуть при погружении на дно. Ведь, как оказалось, баллона с кислородом Юнги не взял, а ночка обещает быть морской, навевающей самые омерзительные воспоминания, где ракушки всё также продолжают резать ступни, а подол женского сарафана сыреет от новых забегов волн.       Оказывается, даже для старого демона найдётся парочка сложностей, исключений из общего правила. И, если сейчас не говорить о Чимине, который беспрекословно подчинил себе убийцу, заставил уверовать в собственную преданность, то с матерями и детьми у Юнги тоже «особые» отношения. Сложно объяснить, что в котле его мелкой жалости и сочувствия варится, но тошнотворный запах, возникший из-за этой смеси, растягивается на километры вперёд. Любой проходимец от него задохнётся, упадёт навзничь, заливаясь пеной морей. Один жнец способен вынести химозный кислород, ведь дышит им не первый год, а если быть точным, всю свою сознательную жизнь.       И наверно он очень громко дышит, не в силах сдержать непонятно откуда взявшийся приступ удушья, или же это завывания проклятых демонов доносятся прямо из глотки Юнги в спальню, но плед шуршит, книга падает с чужих колен, а голубизна глаз являет свету свой испуг. Потрёпанный снимок оживает, и парень давит из себя улыбку, ту самую, что необходимо хорошо отыграть, дабы не прослыть слабаком в адских чертогах.       — Кто Вы такой? Что вы делаете в моём доме?! — женщина повышает голос, обороняясь его низкочастотными нотами стали, которые не прикрывают даже толики страха. Она порывается встать — это ясно по её рукам, плотно вцепившимся в подлокотники кресла и слегка напрягшимися. Да только для рывка никак сил не хватает, ноги отнялись из-за внезапного ледника в мышцах. В этом нет ничего постыдного — все в свой последний час равны, одинаково уязвимы. Просто кто-то продолжает притворяться владыкой мира, а кто-то, например, эта хозяйка кухонного серебра и брендов в шкафу отказывают в последнем бою, думая совсем не о собственной судьбе, а сохранности маленького человечка, сладко спящего за стеной.       — Я? — риторически переспрашивает Юнги, поднимаясь с онемевших колен и нависая густой тенью над женщиной. — Вероятно, Ваша Смерть.       И всё происходит по отработанному веками образцу: воображаемые скалы, что внизу встречаются в поцелуе с течением; страдалец на самом краю пропасти, молящий глазами отсрочить пытку, дать ответить на звонок мужа или обнять на прощание дочку; ну, и, конечно, жнец собственной персоной, стоит чуть поодаль, держа на мушке бренное тело. Волны ждут подношения, ястреб всё так же не дремлет, шестерёнки в голове наматывают круги, кольт походит на пушинку — не сложно держать его в ладони, целиться прямиком в перекошенное от страха лицо. Секунды больше не тянутся, а проносятся в положенном ритме, комната чернеет, становясь неким воображаемым гробом, чья крышка совсем скоро громыхнёт, прижимая пальцы любопытным отпрыскам подземелий, вылезшим позлорадствовать над безвыходной ситуацией покойницы.       — Нет, нет, — та срывается на шёпот, сползает с кресла, падая прямиком в ноги к Юнги, боясь поднять голову, — пожалуйста, нет, только не Лидия…       Иноземное имя ещё не раз сотрясает комнату отчаянием, а жнеца — прошибающей печалью. Женщина понимает, что бежать ей некуда, пути оборвал пистолет, поблёскивающий начищенным дулом, а помощи просить не у кого. Охрана отбыла по заданию мужа, оставляя на защиту особняка дворецкого, мельтешащих по коридорам горничных, пару натренированных псов и зоркий глазок камеры. Если все жители уже давно спят, то доберманы, вероятно, полегли от пули демона, а камеры лишь пишут происходящее на пленку, чтобы потом было горче страдать обнаружившему данный кошмар на одном из экранов диспетчерской.       Юнги, будь он сейчас не на замене самого Сатаны, помог бы мученице спастись, рассказал бы, где можно спрятаться от палящего солнца пляжа и как быстрее покинуть прискальное место, избегая падения в бездну. Но ему нельзя — это запрет мироздания, ярлыка убийцы, если хотите. Поэтому он никак не реагирует на чужое молитвенное бормотание и размазанную по щекам тушь, походящую на штрихкод, пропечатанный поверх упаковки шоколада. И жнец бы выстрелил в этот же момент, честно, он ведь даже пальцы напряг, но неожиданное копошение, а после — истошный вопль портят всю задумку. Женщина соскакивает с пола и бежит к двери, неустанно продолжая повторять лишь треклятое «нет». Домочадцы наверняка слышат этот пробирающий до костей крик, потому Юнги решает поубавить его громкость. Навсегда.       Нагретый курок щёлкает, и тишина влетает горячим патроном в чужой затылок, кроша череп и позволяя каплям мозговой жидкости подпортить здешние персидские ковры. Рука парня всё ещё висит в воздухе, когда женское тело оседает на пол, издавая еле слышные хрипы, означающие ни что иное, как душащие захлебывания собственной кровью. И это даже было бы неплохо, это показалось бы Юнги хорошим исходом, позволившим не глотнуть одной солёной воды вместе с мертвецом, если не ужасная картина, представшая перед его глазами. Её он навсегда запомнит, досконально, схематично перенесёт на сердечные мышцы, которые в моменты жалости будут болезненно отчеканивать сбитый ритм в надежде загубить монстра.       Маленькая девочка, вероятно, та самая Лидия, застыла на пороге комнаты, крепко обхватив своего плюшевого рыцаря маленькими ручками. Она не знает, куда себя деть, не понимает, что происходит и почему мама, неподвижно лежащая на полу, больше не поднимает взгляда на свою любимую дочурку. Это какое-то предательство или обида? Неужели Лидию наказали за непослушание, за конфету, которую она без спросу взяла перед ужином, хотя обещала не таскать сладкое? Вселенское раскаяние, такое святое, ни в чём не повинное, притесняет в её глазах испуг, заставляет уронить игрушку на пол и побежать навстречу к маме, чтобы как можно скорее попросить прощение, наобещать горы послушания и получить примирительный поцелуй в лоб. Она же всегда была послушной, буквально бесценной девочкой, которую папа катал на плечах, заставляя детский смех отскакивать от стен комнат и рождать в сердцах окружающих искры давно позабытого тепла.       Но Лидия успевает сделать лишь пару шагов, так и не разглядев изуродованное лицо женщины в подробностях. Юнги перехватывает её на пути к обрыву, прячет страх за спиной, крепко прижимая к себе, не давая и шанса на побег. Он вновь скатывается на пол, приземляясь на колени и равняясь с ребёнком в росте. Та совсем маленькая, не успевшая ещё толком пожить, не отбивается и не кричит, а лишь тупит взгляд, теряясь в происходящем — вероятно, не слыхала ничего про Смерть. Жнец же нотную грамоту её голоса наизусть знает, выслеживает в одном движении губ, которое сейчас значится, как «убей».       А приказы, оказывается, так просто раздавать: сидишь себе на охолодевшем плетёном кресле, аплодируешь разыгранной сцене, ожидая скорую развязку трагикомедии — кульминацию. Юнги понимает, что взял на себя непосильную роль, не выучил текст до конца и теперь путается в репликах, телодвижениях, отказываясь продолжать действие. Он видит перед собой чистое на душу создание, отчаянно желающее нырнуть в океан материнской ласки. И никак ведь не объяснишь, что намеренно его осушил, оставляя помирать всю живность на песчаном кратере, обсвеченным горячим солнцем.       — Мне нужно к маме, — тихонько, словно это большой секрет, проговаривает она, заставляя Юнги болезненно зажмурить веки и вдохнуть побольше воздуха, прямо как перед грандиозным заплывом. Жнец отстраняет Лидию от себя, впечатываясь обшарпанным взглядом в её миленькое личико, обрамлённое каплями чужой крови, неудачно забрызгавшей всё вокруг. Слова не лезут из глотки, вызубренная стратегия непоколебимости терпит крушение, позволяя сожалению мелькнуть солью в зрачках.       Море просыпается от многолетней зимы — льдины тают.       Юнги, не жалея кожи, пальцев рук, стирает с щёк и подбородка девочки красные разводы, насильно давя из себя успокаивающую улыбку. Мол, всё в порядке, это просто проказницы-волны намочили тебя, не спросив разрешения. Лидия вроде как верит, приподнимает уголки губ и подставляется прикосновениям, бережно скрывающим чужеродную грязь в тканях организма, забирая всё себе. Он-то всякую дрянь переварит, даже собственную шкуру стойко выносит, но неокрепшему человеку не позволит мараться в испражнениях его тёмного мира, некогда обещавшего сиять блёстками.       Кольт морозит ладонь, а помещение наполняется сладковатым трупным запахом, напоминающим истинное предназначение Юнги. Но он не может, у него не получается ткнуть дулом в скрытый под взъерошенными волосами висок. Внутренние прожектора и так уже вовсю крутят диафильмы, на плёнках которых запечатлено пережитое: родное побережье, превратившееся в алое марево и в миг привлёкшее местных жителей пугающими криками. Япония ещё никогда не встречала таких кошмаров, она не была готова оклематься от страшнейшего происшествия у морских вод, вынесших на песок обрывки женского платья.       — Умеешь считать до трёх? — борясь с треском в голосе, спрашивает Мин, убирая прядки тёмных волос девочки за ушко. Лидия гордо кивает, говоря, что знает все цифры до ста, чем однажды несказанно обрадовала маму и даже получила за старания большую, вкусную шоколадку. От этого воспоминания её улыбка искрится, жжётся подобно бенгальскому огню на открытой коже. Она ничего не понимает, но на незамысловатую игру незнакомца соглашается, принимаясь медленно, словно давая ему время подумать, провозглашать свой отсчёт.       Один.       Инсон наверняка не заслужил такой расплаты, — думает Юнги, опуская одну ладонь со спины Лидии и крепко сжимая рукоять кольта. Можно было бы разобраться иначе, не затрагивая мирных и чтя каждый пункт кодекса. Они же все настоящие мафиози, белоснежные улыбки и костюм-тройка на очередной банкет, где подтвердится обещание о ненападении на семьи, ведь те непричастны к вечным потасовкам между кланами, следовательно, и страдать не обязаны. Намджун исправно этому правилу следовал, признавая его важность и обходя мысль об истреблении близких людей своего очередного недоброжелателя. То была некая смесь гордости и честности, которую Ким растерял вместе со своим авторитетом. И если последнее ещё возможно вернуть путём высоких побед, то мёртвых уже не воскресить — останется только цветы на могилу принести, обманываясь, что другого выхода не было.       Но он, чёрт возьми, был! Юнги хоть и сомневался в своих силах, но мог попытаться пойти войной на клан Инсона, губя его никудышный район и всякого соратника. А ещё проще было бы просто договориться, отдать мужчине ту крупную сумму, от которой в кармане Намджуна не убудет. Это не стало бы прогибом под главу более мелкой касты, а приобрело бы окраску логического мышления, неплохого манёвра от человека, чей статус находится в шатком состоянии. Но он выбрал нарушение закона, как и подобает настоящему преступнику в людском обществе и предателю в среде мафиози. Потому что ни один закон из двух сосуществующих миров не приведён в исполнение, и если про это мерзкое дело прознает их население, то на клан Ким обрушится лезвие гильотины. Первым падёт жнец, ибо его руками вершилось «правосудие».       Два.       У Юнги белеют костяшки пальцев, когда Лидия улыбается и безошибочно продолжает называть цифры. Он начинает жалеть, что не прихватил с собой кислородный баллон или не сменил лёгкие на более прочные, которые выдержат вечность под водой, не лопнут от первого крупного солёного вздоха. Вот так всё обернулось. Дерьмово обернулось, на самом деле. Мин же ни разу не пловец, ныряет плохо, а сочувствует раз в десятилетие. Сегодня, кажется, тот самый день: он собирается уйти под волны, чтобы отыскать собственноручно убитых и напомнить им, как прекрасно на суше, как хороши грозы в летнюю духоту и как красиво переливается чешуя рыбы, обитающей в маленьком садовом прудике. Концовка сей задумки нам хорошо известна: жалость победит, а растерявший величие демон потонет вместе со своими благими намерениями, объявившимися после страшнейшего поступка.       Он пока плохо осознаёт всю его отвратительность, но отчётливо слышит пульс в висках, ощущает завтрак в глотке, направляя дуло в маленький лоб ничего не подозревающей девчушки. Она явно не знает, как выглядит пистолет и что это вообще такое — олицетворяет святую невинность, с любопытством рассматривая железяку и случайно забывая следующую цифру. Юнги надеется, что вовсе не вспомнит. Ну, право, к чёрту это всё, он же не выдержит, не вынесет своего отражения после, не сможет здороваться с внутренним жнецом по утрам. Но рука пахнет латунью, сгоревшими на солнечном пекле водорослями, разбросанными по пляжу вперемешку с расколотыми частями ракушек. Значит, надо жать на курок — кормить демонов новой порцией мяса. Горько от такой несправедливости, конечно, безумно горько. Но парень сам себе не принадлежит, оттого намеревается довести дело до конца, а потом всю жизнь отмаливать эти две души, просить прощения у великих Богов — уверовать в их существование.       Три.       Юнги чувствует себя самым слабым человеком на планете, вокруг которого сгущаются краски, когда детский голосок произносит последнее слово. Действительно последнее и не просто в диалоге или этой комнате, а вообще. Отчётливо, без запинок, подобающе гордо, словно Лидии вручают какую-то премию. Она в предвкушении ждёт поощрения, хлопает густыми, прямо как у матери, ресницами и немного пугается, видя перед собой лишь импровизированную темноту, которую устроил незнакомец, закрыв ей ладонью глаза. От его кожи веет могильным холодом, и наверно именно в этот момент Лидия всё понимает. Девочка кусает нижнюю губу, давя в себе всхлипы, и, слепо нашарив валяющегося около ног медвежонка, вновь жмёт плюшевого к груди, стараясь быть сильной, прямо как папа.       Как самый настоящий ангел, поверженный безумствующим демоном.       Миг, ознаменованный беззвучным хлопком, и её губы разжимаются, выпуская наружу струйку крови. Лидия теряет равновесие и падает на спину, оставаясь неподвижно лежать чуть поодаль матери. Искры в глазах потухли, верёвочки улыбки безжалостно обрубили, а чистоту волос замарали безобразием внутренностей. Лицо так и осталось перекошенным от осознания, от тоски по жизни и жизни матери. Она идёт на дно мирового океана к давно затонувшим кораблям и цивилизациям, забывая о новеньких фломастерах и стихотворении, выученном с гувернанткой. Больше незачем залезать на стул и драматично рассказывать рифмованную сказку о птичке; незачем бежать на прогулку сломя голову, чтобы порезвиться на лужайке с полюбившими девчонку собаками; незачем рисовать семейный портрет и, поднимаясь на носочки, вешать его на холодильник. Смерть равносильна бессмысленности, а в том мире (загробном) от тебя ничего больше не ждут. Ты не растёшь, не учишься чему-то новому, а застываешь в пространстве, забывая свою прошлую жизнь и понимая, что потерял нечто важное — себя, вероятно.       Юнги же не может подняться с колен. Он маразматично пытается выловить Лидию из моря за ворот платья и заставить считать до ста, нет, выучить счёт до бесконечности. Сочувствие тугим узлом сжимает горло, заставляет заходить в воду по щиколотку, пояс, по самое горло и, разлепляя глаза, выискивать на дне детское мёртвое тело, чью дыру в голове уже вероятно начали жрать мелкие рыбёшки. Руки парня немеют, они обрастают тиной и канатами тянут на дно, в место, где рядами лежат невиновные, но казнённые по волеизъявлению палача. У каждого своя история под разлагающейся кожей, своя обида, которую они готовы вынашивать, пока их убийца не падёт. И как жаль, что покойники обделены зрением, иначе бы позлорадствовали над Юнги, хлебающим воду лёгкими, подобно чистейшими воздуху.       Жнеца неожиданно охватывает тоска, липкая боль и колючий страх — такого ему на завтрак ещё никогда не подавали. Он чувствует себя немощным калекой, моргает багровыми веками и если заплачет, то потекут не слёзы, а горячая кровь. Плотину, видимо, прорвало, постройки рухнули, и Юнги вновь молодой, неокрепший наёмник, еле передвигает ногами, ощущая, как планета пружинит под подошвой. В особняке оживает люд, он был разбужен выкриками и негромким стуком, отразившимся от встречи тела с полом.       Необходима спешка, нужно как можно быстрее убраться отсюда, чтобы смерть двух занебесных созданий не была напрасной. Юнги не должны увидеть, тем более таким разбитым, со сломанным от внутренней боли позвонком. Иначе одно поражение превратится в двойное, где первый приговор — неправильные чувства к чужим (уже мёртвым) людям, а второй — поломанный каркас скорлупы демона, который миру никак нельзя показывать. Сначала засмеют, а потом, надавив на болевые точки, погубят, прямо как давний закат, расстелившийся отражением по кровавым волнам, забравшим себе на попечение пару обезображенных смертников.       Юнги выбирается из ожившего особняка без происшествий. Его не замечают ни проснувшиеся кухарки, ни домработницы, сетующие на полуночные шорохи. Луна освещает садовую дорожку, кажет незваному гостю на ворота, которые всегда будут винить себя за ненадёжность, за плохо выполненную работу по защите территории. И стоит жнецу скрипнуть ими, покинуть место преступления, как пространство тонет в многоголосых вскриках, заставляющих покрываться мурашками от клокочущего ужаса. Для Юнги такая реакция не стала неожиданностью, но принесла некое ощущение собственной глупости, безнадёжности, что он расхохотался, валясь на подзаборную траву. Туго закрученная пружина лопается, а интегралы, циферки и уравнения поглощает программный код «уязвимость». Грязный пистолет больно вжимается в спину рукояткой, напоминает о своей боевой готовности — Юнги не перезарядил его. Оттого сквозь смех он мечтает словить свою же пулю.       Сдохнуть от родного кольта — награда для убийцы.

***

      Кошмары настигали Чимина повсюду. То он бежал от стаи воронов с выколотыми глазами, норовящими сделать его подобно им — слепым, то срывался с многоэтажного здания, расшибаясь о мокрый асфальт. Стало ясно, что Юнги давно исчез, забирая с собой покой и позволяя художнику вновь погибать от ужасных сновидений. А ведь обещал не бросать! Хотя бы единственный раз мог и не соврать, а остаться рядом до самого утра и спасать чужие мысли, которые не на шутку пугают в моменты забвенного сна. В нём ведь всё кажется реальным, хорошо осязаемым, из-за чего Чимин просыпается в мерзком поту, прилепившем свитер к телу, и, подорвавшись с постели, валится на пол, забывая о коконе из одеяла.       Сквозь незакрытое окно виднеется опустевшее от дождевых облаков небо. Даже ночное светило куда-то спряталось, оставляя город в одиночестве. Чимин выпутывается из слоёв жары и, зачесав влажную чёлку, тянется к пачке сигарет в надежде выкурить хоть одну дозу вездесущего рака лёгких. Но, увы, красивая коробочка, разрисованная цветами вишни, оказывается предательски пуста, предлагая парню лишь свой приятный запах вместо необходимого смога. Сегодня, видимо, не лучший день человечества, ну, по крайней мере, для Чимина точно. Пять нудных пар, новое практическое задание и вновь отменённая работа в салоне неплохо так навевали апатию. Теперь ещё и сигареты записались в блюстителей плохого настроения. А ведь так сильно хочется надымить, спрятаться в этом наигранном тумане. Пак морщит нос, но всё-таки поднимается с пола и начинает собираться в круглосуточный магазин, чьи двери сейчас видятся воротами в Рай. На улице вот-вот должен начаться дождь, поэтому парень берёт с собой зонт, а ещё парочку купюр и телефон, полагая, что тот обязательно зазвонит.       Но и тот оказывается обманщиком, неустанно высвечивает проклятое «нет новых уведомлений». Конечно Юнги не обязан ему звонить или писать (ни от кого другого Чимин вестей не ждёт), но сегодня один из проклятых дней, которые взрывоопасны даже для проворного жнеца. Неужели так сложно оповестить о себе, скинуть короткое, сухое сообщение по типу «я в порядке» и позволить Паку прекратить жевать фильтр тонкой сигареты. Четвёртой по счёту, кстати. Нервы разыгрались, натянули струны и вкидывают в черепушку красочные фильмы ужасов, где главный герой отчего-то сильно схож с Юнги. Сознание играет злую шутку с Чимином, как бы подначивает встать со ступенек магазина и хоть что-нибудь сделать. Словно отмотать к самому началу всей истории и нестись сломя голову к неверующему, дабы отгородить его от зол.       Парень тушит крошечный огонёк о бетон и вновь проверяет экран смартфона на наличие оповещений. Выглядит жалко, но выбирать не приходится. Пусто. Тогда пробует звонить сам, выжидает положенных двадцать гудков и получает в ответ пощёчину тишины. Ну и ладно, не такие преграды видали, не такие ещё лужи перепрыгивали. Не отчаиваясь, он пишет маленькие сообщения и, выждав полчаса без ответа, проведенные наедине с противным дождём, уходит, но не к перепачканному краской полу квартиры, а в выдуманное чистилище — обитель настоящего демона. Домой-то Юнги точно вернётся, и если не этой ночью, то следующей. Чимин ждал его всю свою жизнь, так что ему мешает отсрочить счастье на несколько часов? Мысли о чужой пропаже (смерти) он даже не допускает — свихнуться боится от таких явственных кошмаров, да и верит Чимин в силу жнеца, уверен, что не подведёт того жила преисподней.       Твари, как известно, живучее любого из нас.       В многоэтажку Чимина впускают лишь ближе к утру, когда дождь затихает, а первые лучи солнца будят невыспавшихся рабочих. Какая-то добросердечная бабуля, выбравшаяся для прогулки с собачкой в несусветную рань, первой начинает разговор с парнем, переживая за его бледность кожи и намокшую куртку. Чимин лишь отмахивается от ненужного сейчас волнения, называя имя того, к кому он пришёл, в надежде, что Юнги видели после его исчезновения из квартиры художника. Она же, услышав знакомое имя, вмиг светлеет, а её сморщенный рот отражает на лице улыбку. Оказалось, что Юнги — известный чёрствый сухарь — не раз помогал своей соседке с нижнего этажа. Например, донести сумки, если лифт опять барахлил, или починить дверную створку, съехавшую набок от изношенности. Чимина эти рассказы поразили, и, если честно, по началу ему было сложно поверить в открытую мягкость жнеца, которую он многократно показывал старушке. Но плещущаяся в её глазах благодарность и горделивый тон голоса, словно она говорит про своего внука, а не еле знакомого парня с обесцвеченной душой, говорит об обратном.       Старушка позволяет Паку зайти в подъезд, уверяя, что Юнги больше ночной житель и сейчас примерно то самое время, когда он возвращается домой. Чимину остаётся только соглашаться с чужими утешениями, потому что самому возразить нечего. Как оказалось, своего соулмейта он совсем не знает, и эта мысль (факт) неплохо так бьёт в живот.       Нужную квартиру Чимин находит быстро, её номер ещё с первого визита выбит на затылке — это чтобы вечность помнить. Пару раз парень продолжительно звонит в звонок, пробует негромко стучаться в железную дверь, но по итогу не получает никакой реакции изнутри. Опять тишина. Губящая, изуродовавшая миллионы людей тишина. Он съезжает по стене подъезда на пол, игнорируя холод и грязь. Его мокрые и заляпанные грязью низа джинсов спасёт разве что химчистка, так что нет смысла беспокоиться об остальном. На практически разрядившемся телефоне срабатывает сигнал будильника, неприятно давящий на перепонки. Семь утра. Пора просыпаться, принимать контрастный душ и, впопыхах собрав сумку, бежать на автобус, боясь опоздать на первую пару по искусствоведению. Преподаватель — главный антифанат безответственных студентов, которые не то что работы вовремя не сдают, так ещё и умудряются приходить к середине лекции. Чимин же славился расчётливостью и дичайшей любовью к искусству, оттого всегда появляется в аудитории за несколько минут до звонка. Но ведь хоть когда-то его слава должна была быть подпорчена. Сегодня, видимо, тот самый день, потому что в институт он идти не собирается, прогуляет каждую пару без исключений. И здесь дело даже не столько в усталости, сколько в волнении, заставляющем думать лишь о жнеце, который наделён громоздкой самоуверенностью. Только она способна сыграть против него — другим не позволено.       В момент, когда Чимин испытывает телефонную связь на прочность, вновь набирая один единственный номер, навязчивая трель раздаётся совсем рядом, в кабине лифта, чьи двери медленно раскрываются, нехотя являя миру притаившееся внутри железной коробки чудище. Художник подскакивает с места, намереваясь подойти ближе, напомнить о существовании смартфона в кармане Юнги, может быть, даже накричать или несильно ударить, но застывает, не смея дышать.       В углу кабины притаился далеко не жнец, нет, это дикий, маленький зверёк, которого насильно вытащили из привычной среды обитания и засунули в бурлящий котёл приторной реальности. От навалившейся тяжести он жмёт уши к макушке, прячет глаза когтистыми лапами — авось никто не заметит. Разбитость (убитость), ощущаемая пустота блестят в его глазах океанами, мутят воду, разгоняя сильным потоком люминесцентных медуз. Юнги, касаясь стен, выходит из лифта, негромко кашляет, отбивается от проклятого пульса, что слушается горлом и отдаётся ударным по шее, пытаясь вырваться изнутри. Тусклая лампочка подъезда освещает налипшую на нём землю, украсившую абсолютно мокрую одежду кровь и местами израненную кожу рук — это от частых падений заработал, координация всю ночь подводила. Чёрные волосы облепили лоб, веки преобразились в некое заграждение, чтобы не так страшно было на ангела смотреть, чтобы существовала возможность чуть позже подохнуть от его осуждения, а не единовременно, испытывая на себе колючий взгляд.       Юнги сглатывает вязкую слюну с терпким привкусом ванили и наконец-то поднимает голову, обращая всю свою «наготу» к Чимину, который не шевелится, пронзает клинком нескрываемого ужаса, мечом нестерпимого осуждения. По губам читается «ты опять примерил костюм убийцы», демон ему криво усмехается — «я его никогда не снимал». С прядей на пол слетают алые капли дождя, они образуют совсем крохотную струйку, что имеет наглости доползти до обуви Чимина и отпечататься на подошве, как бы пометить и упрекнуть, мол, не притворяйся святым и помни: ты возлюбил монстра. И он данное хорошо помнит, а потому до красных полумесяцев сжимает кулаки, отрезвляет самого себя, отбиваясь от назойливого желания исчезнуть из жизни Юнги, спастись от неминуемой погибели. Побег — участь трусов, слабых на дух людей. Чимин же старается играть партию храбреца, научиться не отхаркивать еду, сидя на плитке в ванной после учуянного запаха мертвечины на теле жнеца. А он сейчас как никогда раньше резок, мерзок до такой степени, что хочется самому себе шею свернуть и прекратить этот ненужный обряд вдоха и выдоха, то есть, дыхания. Умереть за собственное счастье, которое сейчас видится в спокойствии — ощущении, покинувшем художника с появлением кошмаров, с исчезновением таймера на запястье.       Кожаная куртка неприятно хрустит, когда Юнги плотнее кутается в неё, наивно полагая получить хоть каплю тепла или даже защиты. Он не знает, стоит ли хоть что-то говорить, оправдываться или прятаться за полосами лжи. Нет чувства стойкости, уверенности в следующей секунде, дне, и, кажется, жнец вот-вот упадёт лицом на пол, не в силах более совладать с гравитацией. Существует доля процента, что после соприкосновения с плиткой он получит сотрясение мозга, а после впадёт в кому, анабиоз, грандиозно решая все свои проблемы. Может быть, тогда исчезнет душащее сочувствие из вен, испарится не вылитая соль роговицы, а объявившуюся душу вырежут на операционном столе, посчитав ту за опухоль. Самую страшную и смертельную, знаете.       Демоны внутри не скребутся и не воют. Они облепляют лёгкие, вовсе стараясь их разорвать и примкнуть к полюбившемуся созданию небес, попросить исцелить, простить каждый грешок. Нет больше сил, нет ужратой гордости, что сквозь мерзкую улыбку сыпала обещаниями о всемогуществе, о тронном зале в Аду. В печени, конечно, ещё остались какие-то крошки уродства, жажды погубить всё население планеты к чёртовой матери, но и те уже сгнивают, оставляя после себя мелкие рубцы. Юнги слабеет. На его спине от рукоятки кольта останется мелкий синяк (напоминание о страшном), он ощущает, как то ли от холода, то ли от испуга трясутся руки, как сильно хочется закричать в надежде оборвать связки и наконец-то быть услышанным — не надо всем миром, только Чимином. У жнеца же сейчас всё на лице без прикрас написано, даже не на Брайле, только прочитай.       Только спаси меня.       Чимин знает, что он в спасатели не нанимался, что ему становится плохо от одного взгляда на обрызганную кровью одежду Юнги, но он мужается, находит вместо убийцы оправдания его поступкам, тем самым пытаясь успокоить Бога и, преодолев ничтожные метры, прижимает сырой комок ничтожества к тёплому себе. Он пытается забрать всю боль, отфильтровать каждый участок кожи и выменять золу чужого сердца на изумруды. Чимин заполняет пространство, дышит теплом у виска и, вступив в игру со Смертью, побеждает, прося ту покинуть здание, а лучше — голову жнеца, которая ничем другим, кроме как кричащими от боли горизонтами, не заполнена. Дайте уже туманным мыслям хоть каплю лучей солнца, поделитесь живительной влагой и позвольте заново научиться жить, ходить, но, нет, первостепенно ползать, прямо как маленький ребёнок — начать всё с нуля, с безошибочного начала, где радужка глаза ещё не успела наполниться тёмными пятнами.       Демоны внутри Юнги с пущей силой бьются о скелет, пытаются коснуться желанного света, доставляя хозяину жгучую боль. Он жмётся к своему спасению всё ближе, чувствует, как уменьшается в размерах, предавая все ранее прописанные законы совершенного владыки подземелий. Каждый прожитый год отматывается, возвращает к юношескому максимализму, к берегам одного заученного уже, блять, до чёртиков моря, к небольшому домику, где тумбочка в прихожей полна разноцветных ракушек и камней забавной формы. И вот Юнги снова пиздецки ненавидит своего отца, наивную мать, предполагавшую счастливый конец, потом жнец резко начинает питать отвращение к маленькой Лидии, к её матери — женщине с ненормальной гладкостью рук — он знает, что все мертвецы предатели. Нет ничего такого в крохотных убытках огромного населения страны. В конце концов, это была работа, обязанность, безотлагательная просьба Господина. Разве он — палач — мог отказать? И разве сожжённых христианами на кострах меньше, чем сожжённых христиан? Вдумайтесь.       Окоченевшими от холода ладонями Юнги цепляется за чужой свитер, сам кутается в ваниль, ровняя все свои переживания с обыкновенными ранами, которые ну очень хочется позволить залечить. Он опасается быть отвергнутым, правда, не верит в хорошие эпизоды, а потому долго и сбивчиво извиняется перед Чимином, жжётся горячим дыханием и бьющим ключом отчаяния, пока, не отцепляясь от мальчишки, заводит его в квартиру, немного провозившись со стальным замком. Слабость не удел для убийцы, но сейчас Юнги необходимо чувствовать себя таковым. Даже совсем не стыдно за кричащую разбитость, за неконтролируемо грубые прикосновения, за липкие поцелуи на шее художника, что минутами позже расцветут дикими цветами.       Чимин прижимается к стене коридора, тяжело дышит, страшась заглотнуть кислород с ароматом чей-то крови, которая и так уже начала отпечатываться на его коже, оставляя после себя пробоины. Он понимает, к чему клонит хватка жнеца на талии, что значат непереводимые на человеческий язык огни у него в глазах. И это не пугает, не заставляет звать на помощь или слёзно просить о помиловании. Чимин впервые в жизни возжелал стать казнённым, быть убитым со всеми почестями смертников, ну, чтобы голова где-то в углу валялась, а сердце, ускоряя ритм, норовило лопнуть.       Потому художник первым целует Юнги, не сильно покусывая его губы, пропитавшиеся вкусом горячего металла. Жнец же, принимая данное за самоличное согласие, разрешение на смерть, не размыкая поцелуя, ныряет под свитер Чимина, дрожащими словно от передоза ладонями обводя рельефы совершенного тела — созданного самими небесами, помните? Тот ответно покрывается мурашками, мышцы напрягаются от жалящего холода, а в животе вяжутся узлы, норовящие вот-вот оборваться, унося с собой на тот свет подрагивающего ангела. Импульсы обоих гуляют по венам, передаются со слюной, словно обмениваются шифром, отпечатывая на той стороне кожи знаки принадлежности. Юнги накрывает обломками держав, он не мыслит здраво, не мыслит гениально — в целом, игнорирует любые ростки разумности, полностью отдавая себя чувствам, изболевшейся по близости к святыне душе. Без опаски его руки рисуют карты сокровищ на спине Чимина, трогают родинки-шрамики, норовят проделать дыру в грудине и нырнуть в недра, достать до сердца. Оно громко отбивает предсмертный марш — усладу ушей жнеца — мечтает быть обласканным морями, а после высушенным на скворчащем берегу. И всё ради Юнги, всё ради него одного.       На ощупь они добираются до спальни. Там раздвинуты шторы и откинут клочок покрывала — видно, ждёт гостей. Мин знакомит мальчишку с обитателями комнаты, рычит на угол тумбочки, когда тот врезается в чужую голень, обещаясь выбросить кусок дерева. Чимин же не обращает внимание на эту временную боль, ведь внутри всё намного страшнее, намного убийственнее. Он понимает, что Юнги не просто скидывает с себя мокрую косуху, не просто оголяется перед ним, а разлагается, стремясь стать похожим на перегнившую осеннюю листву. Человек не сможет пережить и части пожара другого человека, но он добровольцем готов согласиться на испытание огнём, попытаться забрать хотя бы его часть. Чимин серьёзен в своих намерениях, кричит одним взглядом, мол, вот он я, обливай бензином и не туши, я сгорю заживо с тобой. Глупость ли, отвага или обыкновенная сумасбродная влюблённость — всё едино, смешано, если хочется помочь узнику своей души.       — Ты же меня простишь? — шёпотом, у самого уха, да так отчаянно, что пальцы непроизвольно крепче сжимают покатые плечи. Ну конечно простит. Тысячу раз простит, не выжидая жалостливых извинений. Тут ведь даже и скулить не из-за чего: всё добровольно, по законам власти и высших чувств.       Мокрый свитер Чимина летит в сторону, налипшие к бёдрам джинсы также направляются к подножью кровати, а самого ангела аккуратно раскладывают на постели, словно готовят к распятию, очередному обряду страданий, что вымолит у Бога прощения за сотый грешок жнеца. Сам он старается править демонами, а не быть управляемым, дабы не обглодать свой луч солнца до самых костей, не дать золотым жилам покрыться ржавчиной. Медленными, влажными касаниями Юнги обводит каждый участок святой кожи, марает её кровавыми разводами и, притворяясь художником, норовит оставить свой след в истории. Ребра Чимина слегка выпирают, натягивают скальп, повторяя очертания скульптур, которые остаются зацелованными, обнятыми тёплыми губами. Кто-то поджигает фитиль. Воск внутренней свечи плавится, а запястья ноют прямо как в самую первую встречу на мосту, что изменила жизнь обоих парней на корню, свела несводимые маршруты.       Первые стоны разбиваются о стены комнаты, когда Юнги разводит ноги Чимина, несильно надавливая коленкой на пах и, изголодавшись, прикусывает ключицу. Никак не может насытиться. Всё пьёт и пьёт из источника покаяния, трогает, трогает, целует с полной отдачей, водит кончиком носа по щекам, руками бегает по клавесине спинных мышц в поисках точек наслаждения — высших октав. Начало, что пахло мерзкой агрессией и желанием ударить по старым гнойникам, перетекает патокой в нежность, непривычную (неслыханную) для монстра опьянённость. За такое наказывают! Приставляют лицом к адским котлам, позволяя плоти наживую жариться. Этакая потеха для подземных обитателей, за которою Мин в этот раз не ручается. Пускай другие подыхают, а они — нет, они ещё поживут, ещё попьют вина из полных бокалов и разожгут камин в общей гостиной. Чимин, словно читая его мысли, мягко кивает, тянется к футболке, якобы намертво приклеенной к Юнги, и сдирает её, неустанно скользя пальцами по влажному телу, дурно пахнущему землёй и кровью. Но это, чёрт возьми, совсем не важно — признаться, художник будет любить своего демона любым.       Неожиданно взгляд цепляется за чернильный клочок торса, где выгравирована ужасно знакомая зарисовка, несущая зрителям собственный тоскливый лейтмотив. Чимина грубым толчком возвращает в пределы реальности, требовательно осыпая каплями прозрения. Он поднимается на локтях так, чтобы татуировка жнеца находилась на уровне его глаз, и не моргает, боясь развеять возможный мираж. Но всё сходится: набеги солёных волн крушат мелководье, крохотные песчинки отражаются точками на самом дне, а морские жители, оголодавши, проглядывают сквозь толщу вод на бороздящих мир смертников.       Ошибки быть не может, Чимин всё ещё в своём уме и работу родного вдохновения способен отличить от подделки. А значит тату Юнги — один из его заказов, который после сдачи был доработан и исполнен Хосоком. Сколько же лет назад это было? Как давно успела произойти их негласная встреча? Тогда Пак только-только переехал в Сеул, месяцем позже устроился на работу в салон, получая одним из первых клиентов неизвестного, просящего умертвить море, а после увековечить его падение на одном из рёбер. Набросок был выполнен в срок, а покупателя начинающий мастер так и не смог увидеть — конфиденциальная информация, по словам Хосока. Зато сейчас Чимин самолично под ним лежит, способен касаться страшных рож, что никак не получается скрыть за прозрачностью брызг.       Юнги тоже отвлекается от первоначальных планов, не понимая, что именно так заворожило парня в обыкновенной татуировке. Да, отличное исполнение и композиция впечатляющая, но не настолько, чтобы стекленеть зрачкам и неосознанно впиваться в кожу ногтями. Он нежно обхватывает лицо Чимина ладонями, обращая к себе, и сбрасывает дурман чернил поцелуем. Художник часто-часто моргает, словно и правда был приворожён, и пытаясь выветрить из головы увиденное, полностью отдаётся во власть демона, который заставляет прогибаться от мучительных поглаживаний внутренней стороны бедра. Из-за испытываемого наслаждения даже позвоночник сломать не жалко. И Юнги не бережёт его костей: спускается губами по чужому телу всё ниже, зализывая многолетние раны и тщательно целуя новоприобретённые. Чимин, не смущаясь, скулит, смаргивает море, путаясь пальцами в смольных волосах, норовя выдрать каждый из них. Но никто его не останавливает. Какое вообще право Юнги имеет, чтобы так нагло прерывать ангела?! Ему лишь дозволено слушать мелодику сбившегося дыхания Чимина, когда тот остаётся полностью оголённым, с сочащимся смазкой членом между ног.       Не имея больше терпения, Юнги помещает ладони на заострённые колени парня, одним ловким движением расставляя их в стороны. Открывшаяся картина заставляет покрыться мурашками с головы до пят и вновь ощутить собственное болезненно ноющее возбуждение, плохо скрываемое тканью боксёров. И кто бы мог подумать, что ангелы настолько опасные существа? Они же совсем не переживают за пленённых собой, а просто мёртвой хваткой держат около себя, позволяя кутаться в жар чувств и забывать обо всех истязаниях, что до этого больно царапали сердце. Юнги клянётся — он забыл. Под веками больше не маячат мёртвые тела с простреленной головой, солоноватый бриз не оседает на губах, а шум волн остаётся далеко позади, за линией горизонта. В темноте зрачка отражается лишь раскрасневшийся Чимин, цепляющийся за края простыни и сладко стонущий от каждого мягкого прикосновения. Самый желанный и самый необходимый.       — Я могу тебе отсосать? — бессовестно шепчет демон, дивясь своим желаниям. Раньше такой идеи у него даже косвенно в мыслях не проскакивало, а сейчас он самостоятельно сползает ниже, не поднимается с колен и насаживается ртом на член безо всякого смятения, расставляя чужие ноги чуть шире.       Член у Чимина средних размеров (читать, как «идеальный»), но Юнги всё равно давится с непривычки, не брезгуя проглотить капли смазки. Художника от тёплого дыхания, обдающего тёмно-красную головку, размазывает по простыням, словно кто-то хаотично наносит яркую краску на полотно. Он извивается, стонет неприлично громко, что наверняка все соседи успели оценить его крышесносный голос. Жнец же не просит быть чуть тише, а наоборот, пытается заставить мальчишку к чертям порвать связки в порыве занебесной неги. Он скользит губами по горячему стволу вниз и вверх, позволяет царапать свои руки, что покоятся на бедренных косточках, крепко сжимая их.       – Юнги… — и так сбивчиво десятки, сотни раз сквозь крикообразные всхлипы произносит Чимин, смакуя имя на языке и совершенно точно ощущая цитрус, вместо кровавого коктейля. Мин на секунды прерывается, поднимает затуманенный взгляд и тяжело вздыхает из-за нестерпимой боли в паху, но всё равно продолжает действо с ещё пущим напором, уделяя внимание головке и втягивая щёки.       Волосы художника склеивает пот, тело ежесекундно обдаёт током, от которого пальцы на ногах поджимаются, а кислород закупоривает проход в лёгкие — происходят невозможные вещи. И когда Юнги, уже не в силах больше бороться, сам подаёт тихий стон, посылая вибрации по стволу Чимина, то он выгибается до хруста позвонков, вот-вот норовя запачкать постель белесой жидкостью. Именно в этот момент демон резко отстраняется, подавляя желания, и быстро исчезает из комнаты, оставляя неудовлетворённого Пака в смятении.       — У меня нет смазки, — кусая губы, говорит он, появляясь в дверном проёме, но уже совершенно голый, без противных боксёров, — я никого сюда не водил раньше. Поэтому, — он машет в воздухе небольшой бутылочкой оливкового масла в знакомой обёртке, — прости, но выбора нет.       — Плевать, — отрезает Чимин, хоть и знает, насколько затея с маслом плоха. В двадцать первом видали смазку и получше. Но сейчас гормоны достигают своего апогея, мысли в узлы путаются, и Чимин больше не в ладах с трезвостью. Он вытягивает руки вперёд, как бы прося Юнги вернуться и вновь коснуться его, заставить погибать от высоких температур.       Юнги не в силах отказать.       Он припадает к пухлым губам Чимина, даёт возможность распробовать собственный терпкий вкус, отыгрывающий удивительную сладость на языке. Вишнёвая мякоть рвётся под напором, обиженно плескаясь кровью, которую Юнги бережно слизывает — преподносит подарок внутренним жителям. Невидимые осколки впиваются в скользкую кожу, а в лёгких кто-то поджигает взрывоопасные фейерверки, когда прохладные пальцы скользят меж ягодиц Чимина, вырисовывая маслом незнакомые знаки, навсегда отпечатывающиеся на простынях. На этом моменте он полностью теряет контроль, плавится и крупно вздрагивает от более требовательных касаний. По венам гуляет сумасбродство, а страх остаётся царапать дверь квартиры снаружи — ему не отведено отдельного места в постели. Ангел всё-таки у нас смельчак, кричать не станет из-за какого-то временного дискомфорта. Потому лишь задерживает дыхание, чувствуя, как в него входит первый палец, не вызывающий никаких особых ощущений, кроме жжения стенок.       Юнги внимательно наблюдает за чужой реакцией, расходует килограммы терпения, чтобы не навредить Чимину, а сделать всё правильно, без болезненных шиков — так, как никогда раньше и ни с кем. И ведь получается. Парень лишь слегка морщится, когда один палец заменяют два, а после и целых три, пошло похлюпывающих из-за переизбытка масла. Он тяжело дышит носом, поглядывая из-под опущенных ресниц, и вытягивает очередную высокую ноту наслаждения. Всё до ужаса медленно и неожиданно приятно — бережно, одним словом.       — Зо-ло-то, — по слогам произносит жнец у самого уха Чимина, прикусывая кожу на его шее и слизывая капельки пота. Тот отзывается крепкими объятиями и поцелуем в висок — видно, для выстрела метки оставляет. Демон и это позволяет. Всё равно уже не жилец с такой-то уязвимостью в сердце.       Пальцы покидают жаркий плен тела, а сбоку шуршит упаковка из-под презерватива, притащенного за одно с пищевым заменителем лубриканта. Ангел подрагивает от нетерпения, ведёт себя совсем не по божьим заповедям, нагло рассматривая, как по чужому члену разливаются сгустки масла, россыпью капель ныряющих меж складок сбуровленных простыней. Юнги аккуратно закидывает одну ногу парня на своё плечо, прижимается головкой к мышцам сфинктера и начинает осторожно проникать, не сводя взгляда с мечущегося словно от жуткой горячки Чимина. Но это ошибочные выводы — он ныряет в счастье, глотает непередаваемое удовольствие, давясь слюной и поскуливая от размашистых толчков.       Чувство наполненности расщепляет на атомы. Это не расписать в десятках строчек и не изобразить на листе бумаги — такие вещи надо ощутить самому, умело задохнуться от нового порыва телесной любви. И Чимин задыхается, право, он уже давно не помнит, как дышать. Наверняка со стороны это выглядит безумно странно, в какой-то степени неправильно, да и вообще мерзко. Ведь Юнги заляпан грязью, чужой кровью, пропах улицей и городским дождём — отвратительный, одним словом. И вот эта клякса «отвратительности» переходит черту: без позволения Богов марает их сына, ставя на нём свои метки адских начертаний, отбрасывает тени демонов, окружающих комнату по периметру. А ангел даже глазом не ведёт! Ему словно вновь подарили крылья — он находится в безвоздушном пространстве, мерзнет от азота и плавится при свете антрацитовых глаз. И кто говорил, что лишь в Раю жизнь мила? Кто говорил, что только там Чимин обретёт покой и наконец-то отыщет потерявшийся при падении в людской мир нимб? Кто этот страшный лжец?! Язык бы ему за такое оторвать, а потом упросить собственного Сатану наказать предателя — казнить за сквернословие.       Очередной толчок, и Чимин выгибается дугой, задушенно выстанывая имя настоящего Короля подземелий. Тот своей работой довольствуется, без зазрения совести наблюдает за безумным от удовольствия, с наморщенными бровями и откинутой назад головой парнем, обнадёживающее смотрящим лишь на него одного. Любуется. Видит в Юнги создание морских бризов, выходца глубин океанов. И действительно, дыхание его мощной груди напоминает дыхание волн, а в зрачках навечно запечатлена бескрайняя линия горизонта, какая только у родившихся и долго живших у моря бывает — нажравшихся соли и водорослей сполна.       Чимин притягивает жнеца ближе к себе, упирается взмокшим лбом в его, такой же влажный, и мягко целует, обдавая ужасно необходимой сейчас любовью. Нужностью. И такой вид прекрасный открывается на эту терпкую искренность, что Юнги впервые никуда переезжать из себя не хочется — желается навечно остаться с полюбившимся ангелом. И становится совсем безразлично, какого там монстра рассмотрело человечество в лице Юнги, какого деспота оно сравнило с обыкновенным мальчишкой, спутавшим голени в рыбацких сетях — заплутавшим на заброшенных берегах. Главное, что Чимин прозрел, дошёл до точки невозврата и теперь находится с бывалым кошмаром в одной кровати — действительно, переспал со своим самым главным страхом. Он, кстати, оказался безобидным, в меру нежным и грубым, этаким виски с колой. Вы тоже так попробуйте.       Оргазменная судорога охватывает обоих волнообразно, заставляет путаться руками в чужих волосах или жечь губы поцелуями — как кому нравится. Чимин всхлипывает, сжимается вокруг чужого члена и шумно кончает, обливая напрягшийся живот каплями спермы. Юнги шепчет ему на ухо молитву (миллионы «прости»), отпускает себя, но цепляется за своё спасение, не замечая, как по щекам ползут ядовитые змейки слёз. Больно до ломоты. Не физически, конечно, а душевно — словно клопы проели дыру в грудине. Эмоции взрываются подобно атомным бомбам, равномерно распределяют радиацию по комнате, когда Юнги чувственно и гортанно скулит на ухо художнику, входя в разгорячённое, сварившееся в ласках тело финальным и резким толчком.       — Я тебя люблю…       Акт грехопадения ангела свершился. Теперь Чимина никто на небесах не ждёт — пускай на пару со жнецом гниёт. Он ведь красноречиво сравним с Раем: обнимает крепче всякого божества и целует в висок чувственнее любого монаха. Не проповедует, правда, но стоит пары испорченных мембран в сердце.       Юнги смаргивает мутные воды зрачков, находит в себе силы встать, выбросить использованный презерватив и обтереть Чимина влажным полотенцем. Внутри спираль разгорячённая по органам проходится, заставляет кровоточить каждую венку, но он терпит, стараясь не замечать дрожание собственных рук и не чувствовать привкус соли на губах.       Всё нехорошо, всё не в порядке.       И когда солнце пробивается сквозь вуаль, освещая своего посланца, Юнги стынет, опуская руки по швам и роняя сырую тряпку на пол. Кожа Чимина подставляется лучам, позволяя прогревать рёбра, что под покровом утренней темноты скрывали давно позабытое, оставленное без должного внимания.       Каллиграфическим почерком у ангела под сердцем выведена чернилами знакомая надпись, однажды прорезавшаяся сквозь ткани организма жнеца.       Matilda.       Видно, Бог шутить удумал.