Акрасия

      Юнги так и не смог уснуть. Голова больше не походила на пустой шарик — она наполнялась свинцом и всё тяжелела под напором мыслей. Груз вины затекал на радужку, прожигая её и вовсе лишая зрения. Жнец превращался в морского жителя, что был беспощадно выброшен на берег и высушен промозглым ветром. Дышать пытаешься, но никак не получается — жабры просто для других местностей предназначены. И остаётся только ждать забредшего на покинутые земли путника, который из жалости поможет бедолаге вернуться в покои тёплых волн.       А ждать придётся долго: Чимин сегодня явно проспит до обеда. Он весь искусанный, заляпанный и измотанный, лежит на чужой груди, ровно посапывая. Спокойствие притаилось на кончике его носа, а осанка приобрела черты уверенности. Изменился ангел за одну ночь, и пока сложно сказать, в лучшую ли сторону. Скажете, что хорошо иметь твёрдый шаг и непоколебимый взгляд, чем непомерный страх в кармане? Но это как посмотреть, конечно. Если твоя сила стоит любви к монстру, незыблемости при виде крови и отсутствии отвращения быть ею испачканным, тогда да — ещё как стоит. Хоть Юнги и постарался оттереть алые разводы с тела Чимина, что сам размазал, вычистить каждую соринку из его волос, но до сих пор проклинает себя за свершённое. То есть, он обязан был дёрнуть рычаг «стоп» сразу же после благосклонности ангела, после крепких объятий, которые незамедлительно подействовали, как успокоительное.       Успокоительное с маленьким побочным эффектом в виде надругательства над святыней.       Но это жнец уже перегибает палку, просто сверлит мозги, думая, что изголодавшимся зверем набросился на маленького кролика и, причмокивая, съел. А на самом деле, всё далеко не так. Чимин отдался демону сам, принял его в чертоги своих чувств и утопил, показывая, как хорошо быть опьянённым любовью. Юнги не понравилось. Вернее, он в очередной раз понял, что «нравится» полно опасностей и хрупкой боли, которую он сейчас глотает вместе со слюной. Всё-таки, мальчишку хотелось оберегать, а не марать собственными испражнениями. Хотя, тут тоже вопрос спорный: кровь-то и грязь принадлежала не Юнги, а миловидным особам, чьи тела сейчас наверняка погружают в гробы. Один совсем маленький, в окружении свечей и детских игрушек. Плюшевый мишка во главе процессии.       Юнги воротит от представленных картинок. Кажется, его вот-вот вырвет пустотой, поэтому он аккуратно перекладывает спящего Чимина на вторую половину постели, извиняясь лёгким прикосновением к щеке, и выходит из спальни. Пускай досматривает красочные сны (сегодня точно хорошие) и не смеет думать о том, как его демон смывает с себя тонны грязи и слёз, отправляя в канализацию прошлую ночь. Он усиленно трёт мочалкой кожу, выливает чуть ли не половину бутылки геля, надеясь, что тот перебьёт зловонный запах смерти. Выходит относительно плохо. По итогу, лишь тело краснеет от грубых ворсинок да неприятно жжётся, встречая горячие капли. Но Юнги даже не пытается вернуть воде баланс температуры, а наоборот, с превеликим удовольствием подставляет спину брызжущему кипятку. Хоть так поплатится за свершённое — ожогами да волдырями. Лечить не станет — пускай гниют до самых дыр.       Взгляд падает на блёклые царапины, разукрасившие разворот рук. Это ангельское начало Чимина сражалось с демоном, пока он прятал свои секреты поцелуями на чужой коже, запечатывая их влажными губами. Юнги подавил мальчишку своей неистовой, бессмысленной жизненной силой, которой было настолько много, что она бесцельно билась через край и существовала исключительно для умертвления. Такое её изобилие угнетало. Жнец без ведома самого Юнги прокрался в его тело, замыслив овладеть им и отстранить хозяина от дел, загребая в свои лапы всё самое дорогое — Чимина, конечно.       Это явление сродни страшной болезни: когда в тебе бьются две стихии, не способные уживаться друг с другом. Побеждает, как и всегда, сильнейший. В запрятанном лесополосой особняке награда досталась убийце. Он криво усмехался, получая честно заработанные крики, именуемые золотым кубком за бесчеловечность. Таких, кстати, у парня целый стенд — скоро места не хватит на полке. А рядом с Чимином, в объятиях цветков ванили, из глубин обвитой паутиной души являлся развеянный годами кровавой службы настоящий Юнги — мальчик с израненными от панциря ракушек стопами. И было действительно хорошо ощущать себя таким своевольным, по-детски нежным, ищущим, куда спрятать счастливую улыбку. А то вдруг кто увидит!       Но краски всё равно сгущались. Пустыни вновь заменялись котлованами чьих-то костей, о которых думалось на постоянной основе. Чимин — святой живительный источник — неплохо опоил потерявшегося странника, заштопал каждую ранку и наградил поцелуем в лоб, стараясь вернуть тому желание дышать. Юнги же ему ничем не отплатил, а лишь навёл порчу, оставив на коже художника чужую кровь. Да как он только мог! Как мог коснуться чистоты своей перепачканной в мазуте тысяч организмов рукой?! И можно ли считать, что жнец просто воспользовался Чимином? Знаете, выплакался, вытер руки словно о влажную салфетку и выбросил в урну, чтобы не мозолила глаз.       Юнги готов впервые поклясться, крича всему миру об обратном. Он сорвался, и это неоспоримо, но никогда бы не смог пренебречь собственным «нравится», не смог бы так обойтись с рассыпчатым золотом. Чимин ведь уже достаточно исстрадался в одиночестве, разгрыз себя на части и сейчас медленно склеивается, осторожной поступью приближаясь к демону. Вдруг опять покусает! Но жнец внезапно заделался этаким вегетарианцем, напрочь отказываясь жрать ангелов на ужин. Открывается внезапная, неожиданная для верующих во всесильность Сатаны правда: Юнги хочется Чимина защищать, прятать за пулями ото всех, дать намного больше того, что он на самом деле заслужил.       Но вот заслужил ли он убийцу в любовники? Вопрос из разряда «лучше бы я не знал ответа». Ведь любить монстра — это такая непревзойдённая трагедия, которой позавидовал бы даже старикашка Шекспир. И всё дело в том, что нельзя оправдать убийство. Нельзя, слышите? Совсем не важно, каков был мотив и каковы были последствия, не умри бы обозначенный человек — Юнги, ты, блять, собственноручно погубил сотни, и тебе нет прощения! Как бы мягко тебя ни гладил по волосам Чимин, как бы нежно ни целовал в губы — ты оформил ему дарственную на свои деяния, поделившись нескончаемым потоком страданий. В стиле матёрого убийцы.       Юнги закрывает кран, опирается на стенку душевой кабинки, дышит тяжело, будто без продыху бежал километры, и прячет лицо в ладонях. Шаг влево, шаг вправо, и кажется, что обрыв. В грудине лишь чувство тревоги, обрамляющее болезненно ноющее сердце. Куда теперь податься? Кому излить свои гнойники, да так, чтобы обязательно поняли и не плюнули в спину? Назад в кровать (к Чимину) Юнги точно вернуться не сможет. Второй кровопролитной войны с самим собой он не вынесет. Дайте время отлежаться в окопе и обратите уже внимание на белый флаг, подхваченный вспышками утреннего солнца. Нет больше ни войн, ни боёв — это окончательная победа ангельской улыбки, что одурманила бедного демона.       И когда только они успели поменяться ролями?       (С самой первой встречи).

***

      Чимин просыпается ближе к обеду, встречая вместо тепла под боком размалёванную грязью простынь, боль во всём теле и необъятное чувство одиночества — прямо вишенкой на торте. Не то чтобы он ждал кофе в постель и парочку «утренних» поцелуев, просто в какой-то момент ему показалось, что Юнги перестал убегать и маневрировать между островами очевидных чувств, наконец-то бросая меч борьбы на землю. Вроде бы достаточно взрослые люди, вроде бы всё понимают, но всё равно продолжают играть в догонялки. И Чимин, честно, подустал «водить». В смысле, он и так уже все ноги стёр, пока гнался за жнецом, вжился в роль этакого смельчака, а теперь платит за свою безрассудность, вновь оставаясь позади ковырять ранки в сердце.       Ангелу оборвали все пути в Рай и бросили на съедение безумному человечеству. Бросили, так ведь? По-другому исчезновение жнеца истолковать не получается. А Чимин ему поверил! Представляете, по-ве-рил! Отдал всего себя за бесплатно, позволил касаться запретных мест, вгрызаться в губы и, даже вроде как, любить. Ради Юнги он отрёкся от нимба, от порывов сорвать с себя шкуру, когда по ней волочилась дорожка крови — Чимин пропустил каждый грех убийцы через прозрачную душу, отыскав ему оправдание и приняв за разменную монету.       Боги наверняка считают, что их подопечный сошёл с ума: отыскал идеал в тернях жестокости и неисправимой бесчувственности. Признаки совершенства Чимин рассмотрел в печальных глазах Юнги, в его мощных руках и груди, во лбе, бровях, носе, маленькой родинке на щеке и шраме от огнестрела на предплечье. Эти абсолютные критерии создали определённый образ, из-за которого Чимин никогда бы не смог полюбить, например, человека добросердечного и мягкотелого, или его ни за чтобы не привлёк парень, рьяно спасающий жизни людей. Из-за Юнги Чимин проникся неким пониманием к обожанию убийств, физической силе и диковатой отстранённости. Объяснение каждому своему зверскому поступку жнец вчера рассказал в пролитых слезах, которые при великом восхождении солнца походили на жемчуг.       Чимин всё понял и перестал препираться, обрубил все корни мыслей о том, что монстра нужно спасти — монстра необходимо исправить. Юнги рождён в Аду, не иначе, а потому лишить его толпы смертников было бы равносильно перекрытию кислорода или же коварному ампутированию конечностей. То есть, без своей мании к уничтожению людской расы он уже не проживёт. Страшновато это осознавать, но и выдумывать небылицы про внезапное исцеление жнеца тоже как-то не светит яркой надписью «выход». Юнги навек застрял в этом топком болоте, и единственное, чем может помочь ему Чимин, так это протягивать руку, когда воронки грязи слишком уж сильно тянут на дно. Значит, ангел приставлен к демону лишь в качестве баланса, той самой поддержки, которая в минуты предсмертной агонии подарит улыбку. Но окончательно спасти пропащего уже никак не получится. Сколько земли ни жри, сколько горло от криков ни срывай — рождённый монстром проживёт жизнью монстра.       Пак тяжело вздыхает, накрываясь с головой одеялом и пряча стеклянные глаза в темноте. Они так и норовят разлиться драгоценными каплями по простыням, как бы ставя на тех клеймо и молча осуждая. Вроде бы сам поддался на нежный шёпот демона, сам же позволил обмакнуть в нечистоты, а всё равно горько и очень хочется, чтобы кто-нибудь пожалел. В момент поцелуев и мягких касаний даже не думалось о часе расплаты, а сейчас настолько гулко в сердце обида отдаётся, что взвыть хочется, отыскать дорогой сервиз и подобно взбалмошной истеричке разбить его о мощёный паркет. Но Чимин всё ещё Чимин, а потому лишь тихо вздыхает, пряча свою грусть сыростью в наволочке подушки.       Он понимает, что Юнги не сбежал, не укрылся от фантомных слов любви, а просто с непривычки уединился, разгребая обломки своих рухнувших держав. Чимин чувствует это, понимает, что брошенным котёнком на улице не останется, но всё равно поджимает губы от болезненно сдавивших лёгкие водорослей, что склизкой дорожкой прокладывают путь к сердцу. И не дай им, жнец, окончательно загубить художника — тогда сам же и сгниёшь.       — Чай, кофе, потанцуем? — кусок одеяла слетает с головы Чимина, обнажая его местами исчерченный метками торс и взмокшие щёки. Картина не для посторонних глаз. И если бы Юнги мог лицезреть это наглое вмешательство на территорию его ангела, то ежесекундно бы оторвал загребущие руки Чонгука, который и сам уже возненавидел собственный мозг, подающий сигналы к совершению необдуманных действий. Да и кто вообще знал, что в кровати жнеца обнаружится ему антонимичное существо! О таком раскладе игры младшего никто не предупреждал, хотя это было бы желательно в связи с его частыми, порой абсолютно внезапными появлениями.       — Скорее, душ, — художника же возникшая искра неловкости нисколько не смущает. Настроение сейчас не располагает к рдеющим щекам и прерывистым объяснениям. Ещё и дорожки соли на коже портят внешний вид, вызывая парочку дополнительных вопросов. Лишь «дополнительных», потому что главные исчерпались после увиденных Чонгуком созвездий меток, уходящих вниз, по змее копчика. Ну да, трахались они — взрослые люди, могут себе позволить, соулмейты, в конце концов. И наверняка по этой же самой причине Юнги испарился в воздухе, подобно обыкновенному мыльному пузырю. Может себе позволить!       Гук всё-таки настаивает на лёгком завтраке, плавно перетекающем в ужин, и, дождавшись от Чимина утвердительного кивка, ускользает на кухню, попутно стирая из воспоминаний вмятины каркаса произведения искусства. Такое запоминать не стоит, иначе за отражённую в собственном зрачке чужую родинку на плече можно получить остриё в радужку, чтоб неповадно больше было.       Чимин быстро приводит свой внешний вид в порядок, окончательно отмываясь от спермы и местами застывшей на теле крови. Дышать становится легче, будто бы кто-то прорвал токсичную плёнку, и теперь парень вновь ловит бронхами чистый кислород. В зеркало смотреть получается бегло. То ли страшно увидеть себя обляпанным, то ли стыдно оказаться чистым — оба варианта по-своему претят. А золотую середину найти не получается. Здесь Юнги сыграл роль некого урагана, разнёсшего крохотный городишко на камешки да доски. И жители в смятении: начинать им заново отстраивать столицу или же найти новое пристанище, где смерчей отродясь не видали? Там счастливо проводят свои деньки дети, беззаботно резвясь в извилистом саду у дома, а их родители распивают горячий глинтвейн на летней веранде. Идиллия.       Одежду приходится отыскивать по всей комнате, а заодно мысленно благодарить её хозяина за маниакальную чистоту, иначе бы мокрый свитер превратился в комок подкроватной пыли. Чимин натягивает на себя слегка влажные джинсы, специально усиленно давя на бедренные синяки, как бы отрезвляя и напоминая о реальности. О том, что из кухни доносится запах жареного омлета и пищание чайника; о том, что художник пропустил университетскую практику и теперь ему самолично придётся отчитываться перед преподавателем; о том, что надо двигаться вперёд, хотя для начала очень хочется вновь попасть назад, возможно, на несколько часов очутиться в прошлом и не уснуть от изнеможения, а сразу поговорить с Юнги, не позволить ему отправиться на растерзание к собственным демонам. Потом можно было бы хорошенько его пнуть, забывая о страхе и угрозе расстрела, мол, знаешь, я тут побывал в одной из версий будущего, где ты меня бессовестно кинул, попрошу больше так не делать.       Мне не понравилось.       Чимин усмехается своим мыслям и, небрежно закинув кровать одеялом, садится на её край, погружая пальцы в испорченные краской волосы. Сложно это всё, понимаете? Ну, ураганы, идиллия и сад с верандой. Это же получается, что, выбрав спокойную, полную блаженства сторону, ты уже никогда не увидишь пышных цитрусовых садов, не вдохнёшь терпкий ментоловый запах сигарет и не сломаешься об колкое слово. «Херовый обмен, очень херовый обмен», — думает Чимин, вдыхая побольше воздуха и замирая взглядом на соседней стене. Нет, этот обмен для их сложной жизни никак не годится. Только не после того, как глаза творца находят своё дитя в логове убийцы.       Значит, не выбросил, не избавился от мёртвой речушки, как от обыкновенной пустой банки пива.       Котелок души подогревается — бульон счастья закипает, норовя перелиться через края. Парню совсем не кажется, его мир фантазий всё ещё дремлет, а выкупленная жнецом картина гордо украшает спальню, отпугивая бесов, но при этом нагоняя какую-то внутреннюю тревогу. От увиденных трупов в воде других чувств не возникает. По крайней мере, у Чимина. Он подрывается с места, подходит ближе к кровавым лучам, лукаво им улыбаясь, якобы уличив в сговоре с самим Сатаной. А как иначе объяснить то, что художник поначалу не приметил одно из своих лучших творений? Или стойте, давайте хотя бы на сегодня отставим ложь — однозначно лучшее. Оно — связующее звено между двумя заблудшими возлюбленными, рьяно пытающимися слиться в единую песнь.       Чимин улыбается, осознавая, что все остальные картины Юнги повесил в гостиной, а его, возможно, несовершенному творению уготовил место на стене спальни, прямо на уровне глаз. Это кажется таким интимным, таким приближённым, дурманом, посыпающим переживания и жгуты одиночества. Скрашивает, однозначно скрашивает оставленные жнецом на сердце чёрные пятнышки. А если бы Чимин знал, насколько сильно дорога Юнги эта кровавая лужа, то свихнулся бы от непомерного счастья, коего в жизни ещё не испытывал. Ведь, полюбив картину, он принял своё солнечное отражение, выступающее в лице художника и усиленно ему напоминающее о тёплых морях. Солёная вода всегда поднимает трупы на поверхность. И прошлое для Юнги подобно мёртвому пьянице, плавно раскачивающемуся на волнах.       В последний раз мазнув взглядом по камышовым зарослям, спрятавшим гнусного убийцу, Пак выходит из спальни, но уже без залежей грусти на лице. Всё-таки хочется понадеяться на лучшее и припрятать врождённый драматизм для худших дней. Те ещё будут, парень их моросью на спине чувствует, но истолковать пока не может — язык такого страха не опознан.       Пройдя на кухню, Чимин застаёт сосредоточенного на заваривании чая Чонгука. Его помешательство на приготовлении напитков удивляет и вызывает лёгкое недоумение. Юнги-то наверняка уже привык к сведённым бровям младшего во время расчёта чаинок на литр воды, но для незнакомцев это может показаться чудаковатым хобби. А если об этом узнают мафиози, вовсе засмеют, уличая Гука в незрелости и мягкотелости. Ну да, возможно, большинство головорезов не настолько щепетильны в выборе сорта мяты, но и парня данное не делает работником чайной. Пистолет всё так же холодит его ладонь, а связки горла наливаются свинцом при озвучивании приказов. Распаривание листьев шиповника — всего лишь хобби, обслуживание мертвецов — основа жизни. Человек один, а углов у него полно и все они разные.       — Я не знал, что тебе нравится, поэтому вот, — Чимин слегка вздрагивает от внезапного начала разговора, ведь был уверен, что остался незамеченным. Но Чонгук — лучший ученик жнеца — остёр на слух и нюх, а оттого сразу ощутил танец ванили и приевшейся печали в воздухе. Таким в этой квартире ещё никто не пах. — Цитрусовый. Надеюсь, понравится, — он ставит кружку чая на стеклянный стол слева от тарелки аппетитного омлета. Даже не подгоревшего! Для себя Гук лишь сварил кофе, запах которого перебивал все остальные. Из-за накопившейся усталости кусок в горло не лез, но накормить гостя (тем более, такого!) он посчитал своей основной обязанностью.       — Это очень вкусно! — восхищается Чимин вроде бы обычному омлету, что сейчас оказывается олицетворением спасения — первым существенным продуктом, нарушившим пустоту желудка спустя часы голода. Чай тоже пришёлся парню по душе. Теплом он согревал сорванное в ночи горло, а ароматом напоминал о хозяине квартиры, чьё присутствие сейчас было бы очень кстати.       Юнги — самый пугливый убийца, сбежавший от хрупкого человека, — видится на дне кружки дольками апельсина и кислит во рту. Чимин взбалтывает содержимое и пытается заглотить мякоть фрукта вместе с чаем, совершенно не обращая внимания на стороннего наблюдателя. Тот лишь осторожно выслеживает водовороты синяков на чужой шее и обкусанные участки губ, которые наверняка болят от любых прикосновений. Чонгук считает странным происходящее. Он сидит с любовником Юнги за одним столом, распивает кофе и нисколько не раздражается видом художника, хотя именно он является причиной многих бед жнеца. От таковых, кстати, необходимо избавляться, выдворять из цикла своего существования и с уверенностью в глазах продолжать бессмысленные войны. Но Гук не спешит вредить Чимину, а, наоборот, следует за желанием помочь. Возможно, это связано с жалостью, ведь ему в соулмейты угодил не абы кто, а сам дружок Смерти, или же парню нравится представлять ангела по правую руку от демона — идеально сыгранная партия шахмат.       — Юнги пришлось срочно вернуться на работу, — ровно врёт Чонгук, стараясь хоть как-то подбодрить Пака, — ты же о нём сейчас думаешь, верно?       — Что-то случилось? — хмуро спрашивает он, отставляя чай в сторону. Никаких кошмаров Чимину сегодня не снилось, но это не снимает переживаний и даже немного их удваивает. Ох уж эта пугающая неизвестность.       — Ничего такого. Мелкие проблемы с бумагами — обычное дело.       Чимин понимающе кивает, более не рассыпаясь в вопросе о «работе» Юнги, но и успокаиваться не собирается. Его ведь буквально бросили, оставили без чувственных утренних поцелуев, так что и воодушевляться особо не из-за чего. Украсившая спальню картина не в счёт. Это уже глубоко личное, на уровне кисточек и красок.       — Не грусти слишком долго, — неожиданно советует Чонгук, помешивая давно растворившийся в кофе сахар, — Юнги не привык к таким жизненным кульбитам. Он не знает, как правильно вести себя с тобой, а потому ему делается страшно. Я думаю, что он всего лишь боится потерять тебя, как когда-то растерял всё самое дорогое.       На последних словах он как-то робко отводит взгляд в сторону, словно стараясь скрыть туманный раскрас зрачков. Гук понимает, что не имеет права разглашать чужие тайны, особенно если те весят тонны невыплаканных слёз горечи. Не просто ведь так жнец стал жнецом. Нельзя в одно утро проснуться с мыслью о новых свершениях, которые будут значиться очередным пунктом в твоём уголовном деле. К образу жизни убийцы необходимо прийти, проникнуться желанием отомстить всему миру и не посчитать литры пролитой крови — нет разницы сколько жертв пало от руки демона. И если Юнги захочет, то в один из дней сам всё расскажет Чимину, доверит каждый грешок, без оправданий повествуя о нём. Чонгук уверен, что ангел поймёт жнеца, замрёт от страшного повествования, но примет грязь чужой души. Разгрести не возьмётся просто потому, что вбитые с рождения в черепушку гвозди уже ничем не вытащить.       Главное, всегда помнить: монстрами не рождаются, но монстрами охотно становятся.       — Посмотри, — Гук тянется к микроволновке, забирая с её поверхности сложенный лист бумаги, — я нашёл это на столе в гостиной. Думаю, оно твоё.       Чимин забирает протянутую записку, замечая её смятые уголки — видно, выбросить собирались, да не вышло. Развернув, он натыкается на ровный, отработанный в академии прилежных детей почерк, выводящий на огромном белом пространстве бумаги одно единственное слово — «прости». Скрипучий минимализм начинает раздражать. Пак мечтал бы прочитать рукописную эпопею, оформленную Юнги в одиночном экземпляре, стать самым главным фанатом той витиеватой заглавной буквы «п» и тайным поклонником размашистой «и». Но остаётся довольствоваться мелочью — стерильному листу с крошеным словом сверху. Автор даже подписи пожалел!       И становится интересно: за что именно жнец просит прощения? За первую встречу, колкий взгляд, нежный поцелуй, обманчивое «нравится» или же за утренний побег? А, может быть, за всё сразу? Хорошо устроился.       — Прилагалось к записке, — Чонгук раскрывает ладонь, являя квартире знакомый ключ, надежно скрывающий её содержимое. Чимин хмурится и крепче сжимает бумажку, не осмеливаясь задать интересующий вопрос.       «Это мне?».       — Тебе, — нагло читает чужие мысли парень, кладя «подарок» на стол перед художником, — Юнги не просто так оставил тебе ключи. Да их даже у меня нет — я до сих пор продолжаю пользоваться скрепкой! — недовольно вздыхает Гук, делая глоток кофе и слизывая горькую сладость с губ, — придёт время, и он откроется тебе. Прости его за это.       Чимин слегка мешкает перед тем, как взять ключ, совсем перестаёт понимать ход мыслей Юнги. Как мелкое «прости» смогло превратиться в серьёзное «живи со мной»? Как можно так просто дарить часть своей жизни, даже не присутствуя при этом? Пак осторожно берёт железяку в руку, знакомясь с их лёгкостью и удивительной благосклонностью к новому хозяину. Лицо непроизвольно освещает улыбка, а глаза вновь посещает луч солнца — извечного спутника дитя небес. Чонгуку лишь остаётся прикрывать веки, чтобы не ослепнуть от искристых волн и тепла, беспощадно исходящих от маленького божка. Чимин всё понял — окончательно выбрал ураганы.       Но цена тривиального «прости» осталась известна лишь одному автору.       Прости меня, не за первую встречу, не за колкий взгляд, не за нежный поцелуй, не за обманчивое «нравится» и даже не за утренний побег. Прости, что не смог сказать «люблю», когда ты мне его кричал.

***

      Притон по прошествии кошмарной ночи нисколько не изменился. Всё те же занавешенные плотной тканью окна, мешанина запахов в воздухе, массивные ступени и стоящие по их стороны бугаи. В дневное время парковка пустует, принимая в качестве гостей лишь наполированный Мерседес главы Ким и чёрный Феррари, который, кстати, лишь час назад забрали из темноты лесополосы. Ну и настрадался же он там в одиночестве среди далёких криков людей и воя сирен скорой помощи. Страшно было оказаться раскрытым, вытащенным из еловых лап деревьев, дабы стать главной уликой в деле об убийстве четы влиятельного семейства. Хозяина предавать никак не хотелось, поэтому когда измученный, прошедший пешком километры, Юнги сел за руль, машина усмирила скрежет шин и плавно увезла его подальше от полного отвратительных воспоминаний места.       Жнец тоже был рад забрать преданного друга, что не раз увозил подальше от пуль, проблем и безграничных пляжей, засыпанных черепами. Ноги ужасно ныли, спину ломило, а голова раскалывалась из-за длительного времяпровождения на солнце. Всё-таки расстояние от города до поселения заоблачных особняков составляло не десять минут быстрым темпом, а битые четыре часа безоглядной прогулки, которая периодически переходила в пробежку. Юнги нуждался в этом изнеможении: он волочился по опустелой трассе, ловя вспышки памяти, когда при свете луны какой-то парень (так сильно напоминающий жнеца), тащил собственное омертвелое тело по сырому асфальту, пугаясь любой тени или шелеста листвы. Казалось, будто весь мир обернул свои глаза к демону, стараясь исследовать его несовершенную, угловатую душу, залитые кровью руки и пробитые грязью виски. Ночь сливалась с утром, а дождь мешался с потом, градом, стекающим по чужой спине — всё вокруг становилось иллюзорным, больше напоминающим бред шизофреника, забывшего про приём лекарств. И как только Юнги удалось найти дорогу домой? Собачья чуйка наверняка проснулась, не дала ванили загнуться в одиночку — совершила попытку забрать её с собой в одну могилу.       Мин, не здороваясь с охраной, заходит в здание, сразу же натыкаясь на бабочек, кружащих около стойки с алкоголем. Те уговаривают бармена налить им по последнему бокалу вина, пока глава не спустился за кружечкой кофе или чего покрепче. Но парнишка отказывает им в удовольствии, косясь на наручные часы и советуя девушкам разойтись по комнатам, чтобы успеть подготовиться к скорому приходу постоянной клиентуры. Они недовольно фыркают, нарекая бедолагу страдать от вечной импотенции, и уходят на верхние этажи в надежде увидеть на кровати очередные побрякушки, что передали потерявшие голову мужчины. «И правда, ничего не меняется», — думает Юнги, отдавая ещё не открытую пачку сигарет очаровательной блондинке, которая словно видит невидимые касания любви на его теле, а потому вместо привычного горячего поцелуя лишь на словах благодарит. Кажется, всё по-прежнему, и только жнец изменился — ощущает волнующее беспокойство внутри, нарастающее огромным снежным комом по мере приближения к кабинету Намджуна. Или же удаления от сопящего во влажных простынях «нравится»?       Перед Чимином чувствуется многотонная вина, давящая на кости и норовящая те вот-вот проломить. Но Юнги держится, балансирует, плавно перенося вес с одной руки на другую. Надавал себе обещаний, мол, защитит своё золото и наречёт бесценностью, а теперь кривит осанку, проклиная собственную трусливость, не пойми откуда взявшуюся. Да и ещё какую! Вы только вообразите: боится наш убийца разглядеть разочарование в святых глазах, вновь обратиться брошенкой, только теперь с пустотой на голове и руках — корона, скипетр и держава от его малюсенького государства «Безнадежья» давно в ногах у Чимина лежат. Как и сам Король. Стыдно поднимать взгляд на ангела после свершённого в порыве отчаяния. Вдруг засмеёт, а после наречёт страшным предателем, изваявшим чистейшие чувства в тине болот? Даже записка с выдавленным, обнаруженным в пучине охладевшего сердца «прости» может и не помочь вовсе, а ключи, возможно, так и останутся лежать на столике гостиной.       Но Юнги думает, что таковое окажется заслуженным концом, ведь падших Бог не прощает — им место в одном из котлов Ада.       Выковыривая остатки сил, жнец стучит в дверь кабинета и заходит внутрь, не забыв отвесить поклон главе. Хотя склонять голову теперь хочется лишь перед одним единственным человеком во всём мире, который сейчас наверняка шлёт проклятия своему неудачнику-любовнику. Юнги эти сигналы ощущает сквозь километры, кашляет от душащих глотку слезинок обиды — это мальчишка беснуется, ищет оправдания сбежавшему, а после обнаруживает проблемы у себя в грудине. Тахикардия (любовь) всего его измотала, покалечила. И демон желает рассудку вернуть ясность, отхватить смелости, чтобы после неприятного отчёта главе нашлись силы приползти к Чимину, уже самолично прося прощения. Всё-таки часы скитания на солнце освежили забродившую серую жидкость в мозге, разлили её по углам, открывая перед Юнги неминуемый исход: ты — его; он — твой.       Осталось только сундук страхов приоткрыть, дабы стать перед Чимином откровенно чистым — буквально прозрачным. Да, жнец ему всю свою подноготную расскажет, наконец-то позволяя солёным морям осушиться. Сегодняшний побег — Юнги клянётся — был последним. То лишь страх не увидеть с утра ангельской улыбки, а занавесу ненависти по причине подожжённых крыльев. Он ведь выпотрошил весь свет из Чимина, в прямом смысле запачкал кровью и грязью. Но протрезвев, жнец вернул себе ясность, вспомнил каждую секунду, проведённую в тепле чужого тепла, понимая, что слёз у того не было. Боли, отвращения или желания скрыться от лап монстра — этого в глазах художника не нашлось. Он, наоборот, лишь теснее жался, мягко целовал, утирая соль губами, обещая унести её тайну в могилу.       Единственным, кто рыдал, молил Бога спасти от убийцы, отлепить всю ржавчину с кожи и вырезать гнойники, был Юнги.       Юнги стал своим самым главным врагом.       — Эй, ты меня слышишь? — кричат, словно сквозь толщу воды, — Юнги! — Намджун повышает голос, тем самым добираясь до замершего парня. Тот, словно очнулся ото сна, мотнул головой, промаргиваясь. — Что с тобой такое? Проблемы?       — Недосып, — на заботу (ой, ли) главы он отвечает неохотно, отказываясь от предложенного стакана виски и даже воды. Жажда и голод уже как сутки не ощущаются, а от любого запаха еды воротит. Организм, видимо, из ума выжил.       Намджун, заметив плохое расположение духа жнеца, упускает все личные недомолвки, сразу переходя к волнующей его теме. Конечно он уже давно прознал про идеально выполненную работу пса, но услышать подробности, как очередное подтверждение своего могущества, хотелось до возбуждённого потряхивания всех конечностей. Да, любит Ким в порыве наслаждения представлять смерть неугодных для него людей, любит, когда в качестве трофея приносят головы мёртвых, вычерчивающих дорожки алой меди на ковре. Разве может быть что-то лучше, чем ощущение собственного превосходства над отбывшими в другой мир слабаками? По-другому их Намджун уже величать не станет, ведь они наверняка и борьбы не затеяли, а просто открылись навстречу пулям.       Но подтверждения своим мыслям Намджун не находит в короткой речи Юнги. Всё сухо, отработанно и высечено какими-то странными формулами. Палач лишь в очередной раз объявляет о смерти двух персон, не стараясь называть их имена или даже половую принадлежность. Никаких «она», «женщина», «девочка» или «Лидия». Глава слышит лишь:       — Все мертвы.       И никаких красок.       Демон, кажется, приварился к одной стороне адских котлов — лишился рассудка. Иссяк, поблёк и не знает, куда деть свой взгляд, полный ненужного сейчас раскаяния. Становится ясно, что убивать Юнги невинных со снимка не хотел. Творится невообразимое. Намджун крепче сжимает в руке стакан, подумывая бросить его в заболевшую голову наёмника — авось просветлеет. Глава злится, понимает, какую сейчас теряет силу, но сделать ничего не может, ведь лекарства от красных нитей ещё не придумали.       Гроб не в счёт.       И приходит ему такая мысль, что, наверно, и нет больше смысла существовать жнецу. Ну, правда, а зачем тратить корм на ослепшую собаку? Гуманней просто усыпить. Да, ты любил эту породистую суку, такую отважную, гордую, держащую курс строго в указанную сторону, но теперь, кажется, её подкосила страшнейшая опухоль, разросшаяся по сплетениям вен. Зачем обитать больному зверю в чистейшем замке?       Намджун не любит держать оружие в кабинете. Вернее, однажды он слышал от кого-то, что, заимев пистолет, тебе обязательно придётся им воспользоваться. Хорошее замечание. Но прятать огнестрел в ящике стола обязывает положение — с такой-то общественной значимостью угроза может возникнуть с любой стороны. Поэтому пришлось отбросить предостережения и прикупить от зачахшей псины крупный калибр, к которому Намджун сейчас незаметно тянется рукой, напрочь забывая о всех заслугах демона. А там целый греховный список вообще-то, наработанный годами якобы искренней дружбы.       Какая же ты, оказывается, дрянь, хозяин.       — Поставка оружия сорвалась! — дверь кабинета громко хлопает, Джин вихрем влетает в помещение, кидая на стол главы пару помятых бумажек. — Господин Чон дал попятную, отказываясь сотрудничать с объявленными предателями.       Воцаряется тишина. Ящик, хранящий десяток пуль, так и остаётся не открытым. Неожиданное известие повергло в шок даже заторможенного Юнги, который вот-вот должен был возвратиться домой — в мир подземелий. Он хмурится и слегка отходит в сторону, позволяя наёмнику встать на первый план, чтобы гнев Намджуна плеснул прямиком ему в лицо. Своё от таких токсинов уберечь хочется. А Джину вроде как и плевать на эти яды совсем — он уже вдоволь их наглотался, буквально путает с обыкновенной водой.       — Что значит отказывается сотрудничать с «объявленными предателями»?! — вскипает глава, одним рывком хватая исписанный десятками наименований лист и замечая в нижнем углу поставленную кланом Чон печать и знакомую роспись. «Отказано». — У суки внезапно выросли яйца? Это он окрестил меня предателем?!       Жнец собственными глазами видит стопку отклонённых бумаг, дивясь смелости Господина Чона. Он хоть и был дотошным в делах бизнеса, но на разрыв соглашений ни единого намёка не пропускал, ибо понимал, насколько выгодно сотрудничество с Намджуном. Это идеальная защита, шанс иметь авторитет на мировой арене, поддержка со стороны азиатских кланов и, что немаловажно, приличный процент прибыли с каждой поставки. Разве можно настолько просто и безрассудно отвергать такие привилегии? Мужчина либо слишком глуп, либо осведомлён в чём-то настолько весомом, что всё остальное теряет смысл. А у главы Ким полно грязи под ногтями: есть за что отворачиваться, забывая про запах крупных денег.       Но эта резкость, неожиданно грубая роспись мафиози под колонками длинных таблиц ставят в тупик. Почему именно сейчас, спустя столько лет крепких рабочих отношений, Господин Чон разрывает связи, намекая на какие-то измены? Про смерть Минхёка он был оповещён и уж тем более понимал, кто именно его прихлопнул, а значит не по этой причине сейчас кажет спину. Другие кланы его также не могли запугать или переманить на свою сторону, ведь он никогда не гнался за справедливостью, довольствуясь пригретым местом под крылом крупнейшего ядра. Значит, сокрушило доверие мужчины нечто более отвратительное, о котором Джин, кажется, оповещён, раз не боится стоять напротив сверкающего агрессией Намджуна с высоко поднятой головой. Правда, взглядом всё так же не обменивается, бережно пряча тягучую карамель в бархате соседней стены. Но это уже личное — Юнги не торопится вмешиваться, а только обостряет слух, готовясь хватать дорогую информацию между строк.       А та не радует — наёмник переходит границы дозволенного.       Ножа в спину давно не получал.       — Чон всего лишь подхватил идею о предательстве, — Джин ехидно улыбается, поглядывая на жнеца исподлобья. Он превращается в дикого зверя, готового сорваться в сторону демона, перегрызая глотку своими словами. — А вот кто её распространяет — это уже совсем другой вопрос.       Намджун сминает бумагу, с омерзением отбрасывая её, как бросил бы использованный шприц в урну. Терпение на исходе, игры сейчас он не потерпит, а оттого сжимает челюсти сильнее, скрепя эмалью белоснежных зубов, пытаясь сохранять самообладания. А в зрачках селится губительная темнота, формирующая армию подобных Юнги монстров, замерших в боевой готовности. Ждут генерала, который поведёт их под своим флагом грабить чужие поселения душ. Джин этого не видит, но чувствует вонь кострища в воздухе, наслаждаясь моментом.       — Что ты знаешь? — выплёвывает глава, готовясь придушить мятежника собственными руками.       — Я всего лишь следовал твоим указаниям, пытаясь отыскать нашу маленькую крыску, — пожимает плечами наёмник, продолжая сиять улыбкой, — не могу накинуть точных координат, но закралось у меня подозрение к некоторым личностям. Парочка блондинок, курящих ментол в форточки, — он сводит брови к переносице, отыгрывая сложнейший мыслительный процесс, в то время как Намджун давится желчью от услышанного. В борделе запрещены сигареты, и об этом строгом правиле оповещён каждый клиент, что в скрытом страхе перед главой Ким отказывает девушкам в никотиновой просьбе. А ещё парень ярко помнит (видит прямо перед собой) любителя перечной мяты, заплутавшей среди крепкого табака. — И ещё меня смутило поведение одного мальчишки, — выдаёт Джин, щёлкая пальцами в воздухе, словно пытаясь вспомнить чужое имя. Но он его слишком уж хорошо знает, чтобы забывать. — Чонгук! Точно, Чонгук! Он ведь твой напарник, да, Мин?       А «Мин» и слова произнести не может. Хлебает чужие дрянные подозрения, флешбеками встречая в голове, как Гук разливает чай по кружкам, боясь переборщить с кипятком. Только не этот ребёнок, кто угодно, но только не он смог бы совершить попытку отмщения своему боссу, вместе с тем подвергая опасности сотни людей во главе с бесценным членом своей воображаемой семьи. Юнги просто не воспитывал его таким образом. Он приучил парнишку к прямым, показательным выступлениям, что больше походят на выступление со сцены, проходящее под взглядами бесчисленных пар глаз. А воспроизводить секреты под покровом ночи, в предательской тишине Чонгук бы точно не смог. Гордость не позволила бы, понимаете?       — Чушь-то не неси, — Намджун огрызается, подсознательно соглашаясь с мыслями жнеца. Ну не хватит у Гука силёнок перейти дорогу своему учителю, а мозгов слишком уж много для всяких дуростей. Он скорее направит дуло пистолета на себя, чем развяжет язык по просьбе чужаков. Вот за такую выстраданность, преданность делу глава его и уважает, продолжая держать при делах клана.       — Торопишься с выводами, — не уступает Джин, плюхаясь на диванчик и грациозно закидывая ногу на ногу. Ведёт себя настолько раздражающе, будто бы уже обыграл всех в этой комнате. — Он ведь не всё нам рассказывает, так почему я должен ему доверять?       — О чём ты?       Нездоровый блеск проходится по роговице глаз наёмника, а улыбка ломается, становясь некачественно поддельной. Такой даже на дешёвых куклах не встретишь.       — А ты никогда не задумывался, почему Чонгук всё ещё жив, хотя его соулмейт давно мёртв?       Ого, глубоко режет.       Юнги сжимает кулаки до страшной белизны, продолжая молчать, не ведясь на иностранные провокации. Хотя те оказываются ужасно отточенными, словно выношенными специально для такого вот дня, когда Намджун готов сорваться на любого, кто вздохнул громче обычного или поехал домой окружным путём. Подозрения растут снежным комом, а Джин только белых хлопьев наваливает, не ручаясь за свои же слова. Юнги знает, что в эту сторону он давно рыл. Постоянно пересекался с Чонгуком, поднимая тему соулмейтов, от которой мальчишку каждый раз передёргивало и вводило в состояние апатии. Наёмнику особо не важно чужое состояние — он всё хотел докопаться до истины, спрятанной под залежами омертвелой плоти и обстрелянных чувств. Конечно жнецу ясна его цель, и он даже мог бы ему подсобить в этом деле, если бы не выношенная обида и запах недоверия, что впитался в ворот рубашки Джина вместо одеколона.       Всё странно. Юнги эта странность бодрит, возвращая приевшийся облик монстра с льдинками-зрачками, горящим кольтом в руке и крепкой хваткой костлявой на плече. И оно усугубляется, мешаясь с невыветренными ароматами лесополосы и породнившейся ванили, которая, увидев гнев своего демона, сделала бы ставку на его победу, отдавая сердце под залог — ва-банк. Да, Юнги возвращает родной холод, изменяя солёному бризу.       — Чонгук, возможно, «долгожитель», — отмахивается Намджун, откидываясь на спинку кресла и залпом выпивая стакан коньяка. Нервы не в порядке, а градус обещает расслабить наэлектризованность тела.       Он и сам задумывался о небывалой выносливости мальчишки, который уже не первый год продолжает воровать земной кислород, хотя должен был сыграть в ящик ещё в возрасте девятнадцати лет. Отгоняли подозрения о неблагонадёжности Чонгука байки про «долгожителей» — людях, что, обладая небывалой выносливостью, продолжали жить десятилетия после смерти своих предназначенных, при этом каждый день мучаясь от нескончаемых болей. Ведь отсутствие любви сродни хождению по ножам голыми стопами, которые после пары часов таких пыток походили на отбивную, готовую упасть в нагретую сковороду.       Чонгук пытался скрыть, как погибал по утрам, встречая рассвет в абсолютном одиночестве. Намджун же видел в каждом чужом действии смертельную усталость, готовую выплеснуться гноем на отполированный мрамор. И это не могло быть игрой, потому что парнишка ужасный актёр, да и было у главы в имении одно «но», готовое очистить личность подопечного в доли секунды.       — Если ты думаешь, что Чонгук спрятал своего соулмейта с помощью посторонней силы, то так же сильно ошибаешься, — Намджун переводит тяжелый взгляд на Юнги, замечая его трещащую жажду крови. Неудивительно, ведь Чонгук для него чуть ли не сын родной, хоть и не особо сильно уступает в возрасте. Даже немного жаль становится эту выдуманную семейную идиллию. — Я самолично избавился от его девушки — с этим проблем возникнуть больше не может.       Джин лишь на время замолкает, теряясь в собственных претензиях, но быстро хватается за новую нить, что способна заставить главу вытрясти из мальца всю правду. А вот Юнги откровение Намджуна выбивает почву из-под ног, буквально весь мир раскалывает пополам: с одной стороны, наивная вера в неосторожность девушки и неспособность водителя справиться с дождевой занавесой, а с другой — фантомное представление лица убийцы, который в день смерти Хёрин уговаривал Чонгука подать заявление в полицию, обещал подключить всю силу, дабы отыскать того мерзавца, что посмел разрушить жизнь одному из лучших бойцов клана Ким.       Какая же, блять, ирония: Чонгук поклялся в верности своему главному врагу, забравшему капли счастья из чаши вечного проклятия — хоть смейся.       Но Юнги и улыбки из себя выдавить не способен. У него руки трясутся от желания прикончить Намджуна, разделать эту тушу на полосы, а кости провернуть через мясорубку, слушать их громкий треск, ловя осколки скелета глазами. Ибо не заслужил такую привилегию как зрение, раз элементарно не смог найти убийцу, притаившегося на самом видном месте. А ведь существовало миллион подсказок, херова туча намёков о том, что далеко не холодный ливень прятал убийцу, а его длинный язык, поспевающий обманывать всю округу. И наверняка о содеянном были оповещены посторонние лица по типу охраны на входе или смотрителя парковки. Шавки знали, а породистый пёс остался в стороне! Никто даже не попытался донести на своего босса, хотя он особой любовью к подчинённым не отличался. Ситуация с Чонгуком яркий тому пример. Намджун ведь ещё и посмеивается умудряется — радуется, что наконец-то озвучил вслух свой (не) заслуживший похвалы поступок. Якобы спас парнишку от оков «нравится», и каков герой (!), даже не потребовал платы.       Самый, сука, настоящий герой!       Юнги глубоко вздыхает, прикрывая веки в попытке совладать с брызжущей злостью. Секунда, и он пристрелит главу на месте, позволяя тому подохнуть в родном кресле, из которого он вылезает разве что отлить или пригубить бокал красного. Тварь наблюдает за каждой бойней со стороны, воротит морду от преданных слуг, считая их грязью, и до сих пор продолжает мнить себя Богом. Слышите, творцом мира! Да плевал жнец на таких мерзотных творцов. Намджун, тот настоящий Намджун — парень с амбициями, жаждущий править для установления порядка, уважаемого господства — поисчерпался. Нет в нём больше никаких королевских жил, растратились те на отвратные действия, приказы убивать невиновных, губить низших наркотиками и пулями. И если уж глава рискнул уничтожить чувство любви у своих приближённых, то Юнги отказывается сидеть на императорской цепи.       Кровь с силой ударяет по вскипевшим мозгам Юнги, когда Джин вскакивает с места и принимается расхаживать по кабинету, продолжая в подробностях рассказывать всё, что он успел нарыть на мальчишку. То последняя ядовитая капля для жнеца. И он, не обращая внимания на приказ Намджуна остановиться, хватает наёмника за горло, одним резким ударом пригвождая того к стене. Затылок с треском встречает атлас, слегка кровоточа и вызывая у пострадавшего тихий рык. Привычная мерзкая улыбочка вмиг слетает с лица Сокджина, заменяясь гримасой смятения — он обезоружен, пойман в ловушку напряжённого момента, выходом из которой может стать разве что смерть. Глава явно не спешит на помощь.       — Лучше бы тебе заткнуться и не лезть к Чонгуку, — выплёвывает Юнги в лицо парня, усиливая хватку на шее, которая совершенно точно оставит отметку синяков ярости. Джин хрипит неясное, отражая в зрачках раскаяние, понимание оплошности — буквально просит выпустить из плена кислородного голодания своими обессиленными брыканиями. — И, если уж тебе настолько хочется знать правду, — жнец наклоняется ближе, нашёптывает у самого уха, но взгляд обращает к Намджуну, горя жуткой, жгучей ненавистью, желанием душить главу, а не падкого на содержание чужих жизней наёмника, — он жив лишь из-за придурка Тэхёна.       После этих слов Юнги отпускает Джина, позволяя тому сильнее впечататься в стену, дабы не упасть на мрамор из-за потери уверенности в ногах. Он промаргивает влагу, смачивает ей лопнувшие капилляры, при этом громко кашляя и прикрывая ладонями раскрасневшуюся шею. Юнги его нисколько не жаль. Сам нарвался на порцию боли, сам глотнул лишка, шагнул на ступень выше, позабыв про своё место. А ведь всего лишь надо было вовремя заткнуться.       — О чём ты? — хрипит наёмник, жадно глотая воздух.       — Он его любит, — отчеканивает Юнги, ловя на себе свирепый взгляд Намджуна. Не хотел, видимо, наш «Король» жрать такую вот правду, мечтал оставлять себя и своего предназначенного в неведении. Джин же, слыша откровение, замирает, боясь нарушить тишину кашлем. Наконец-то выстрадал нужное. — Чонгук любит Тэхёна.       Ну, глубже копать уже некуда.

***

      Хосок бегло проверяет содержимое конверта, будто бы действительно сумеет распознать количество вложенных в него купюр, прямо как это делают в гангстерских фильмах. Ещё и хмурится так по-деловому, напыщенно даже, фантазируя в кармане тяжёлую пушку, которая чуть что, готова вступиться за хозяина. Но он, увы, не мафиози, а амбалы на входе — жадные до зелени шакалы, просят накинуть сверху, обещая взамен прибавить часы грабежа принцессы. Сделка, конечно, отличная, но у мастера счёт обнуляется быстрее поездки на гоночной машине, которая оставляет после себя запах дороговизны. Тэхён тоже пахнет дорого, выглядит лучше изумрудов, а стоит, как оказалось, ещё больше. Ничего не остаётся, кроме как всунуть охране содержимое кошелька и, схватив затихшую птичку за руку, скрыться из поля зрения завистливых бабочек, поглядывающих сквозь решётки на окнах. Завидовать-то завидуют, но птичку ни за что не выдадут — это уже профессиональная солидарность, мол, мне не везёт, я тут сгнию, так пускай хотя бы это дитя будет счастливо. И Тэхён правда счастлив: переплетает пальцы с чужими, дарит Хосоку парочку лёгких поцелуев, поглубже вдыхая запах муската с неяркой примесью медицинского спирта. Ещё он обещает вытащить все свои заначки из углов, распродать дорогие рубашки, да даже картины выставить на аукцион, но подарить несколько встреч своему мастеру.       Этакий обмен подарками для лишённых воли мнений, воли нравов и воли выбора любви.       По-другому пока не получается. Хосок бы и рад вытащить Тэхёна из вечного заточения — также навечно — да никак сил поднабрать не может. За его спиной лишь сотни изрисованных листов бумаги, стопки использованных силиконовых перчаток и тату-машинки, творящие невообразимое с блёклыми телами. У Намджуна же в управлении целая армия, оскалившие свои пасти псы и прицел винтовки, наведённый прямиком на голову парня, понадеявшегося на молчание жнеца и собственные заработанные деньги, обещавшие прикрыть рты остальным. Юнги, конечно, влезать в их надуманную идиллию не собирается, но и помогать не спешит. Оно ясно — боится растерять доверие Короля, а заодно погубить собственное солнце. Нельзя его за это винить, он ведь тоже выживать пытается, только иными путями, даже более топкими, окутанными тиной и порочными взглядами. Чимин болота эти пытается иссушить, заменить полями цветущих роз, ныряющих под капли летнего дождя — играет не на жизнь, но насмерть, забывая о том, каково это — жить в счастье, не зная привкуса своих слёз. Да и чужих.       Блестящий район остаётся далеко позади. Не упавший в дрёму город встречает Тэхёна шумом и горящим калейдоскопом вывесок. Витрины слепят своими начищенными стеклами, скрывающими стеллажи с брендовыми сумками или вкусно пахнущими тарталетками. Ветер дует южный — тёплый, — он разносит ароматы корицы и сливок по улицам, позволяя людям забывать об окружающей их суете, закрывать глаза на стрельбу за чертой города и новости, что кричат заголовками о прошедшей встрече политиков из разных стран, готовых обменяться письменными обещаниями о ненападении. По правде, всем глубоко срать на эту показуху, ведь делами всего мира занимается далеко не власть, а толстосумы-дяденьки, покуривающие в клубах кубинские сигары. Они-то и вершат судьбу миллионов, пока те тащат уставшие тушки по домам, надеясь успеть к ужину.       Тэхёну натянувшуюся тетивой ситуацию мира не понять. Он же грязная половая тряпка своего девства, позволяющая обтирать об себя ноги встречным бездушным тварям; он — бескрылая бабочка, птичка в клетке, наивно пытающаяся вернуть мягкость оперения и уверенность при полёте в небе. Его так рано оторвали от общества, что людские муки для него плохо ясны. Все те потухшие лица, плач девочки, упавшей на асфальт и испуг в глазах матери — Тэхён не понимает, как бы сильно ни старался. Человечество от него отвернулось, а он, следуя примеру, спрятался от толпы под атласной кроватью, надеясь избежать встречи с висельниками, искусно вывязывающими пряжу из тёплой плоти.       Мальчишка глубже зарывает в карманы брюк марки и крепче сжимает руку Хосока, который о чём-то без остановки говорит, кивая в разные стороны. Вроде бы пытается побывать в шкуре экскурсовода, повидавшего Сеул ещё до угрозы варварских войн мафиози, в красках описать все прелести оживлённого парка с рядами разноцветных фонтанов. И Тэхён с удовольствием бы слушал, да только голова кругом идёт из-за всех вспышек центра, а в груди что-то щемит — приказывает вернуться назад в комнату до прихода преемника упомянутых ранее висельников. Ведь сегодня Намджун в притоне вовсю плескает на мрамор вина, радуясь внеочередной победе пса на ринге. Сейчас к нему наверняка подтянулась толпа намалёванных девиц, раздвигающих ноги пошире, а прогиб тела делая круче, чтобы дорожки дури не успевали рассыпаться с бёдер. И после громкой оргии — разгульной ночи празднеств — глава приползёт к птичке, ковыряя её ранки и выдёргивая новое выросшее пёрышко. Только терпеть и останется. Главное успеть вернуться — не дать монстрам добраться до мастера, сияющего улыбкой самой надежды.       А он, как чувствует, спрашивает:       — Как Намджун?       Тэ не тихушничает, говорит лишь правду:       — Всё в порядке. Последний раз я видел его четыре дня назад, когда он отсыпал мне денег на новую рубашку. Намджун действительно очень занят, — кивает сам себе, вспоминая загруженный вид лица главы, — в клане проблемы, знаешь?       Хосок отвечает короткое «знаю», не пытаясь углубляться в ошибки клана Ким. Парень, во-первых, принадлежит совсем другой территории, а, во-вторых, ему своих проблем хватает — на чужие тратить время нет резона.       — А куда мы идём? — вдруг интересуется Тэхён. Вдруг — «спустя полчаса путешествия по незнакомым местам, которые, ну, совсем не вызывали тревоги или хотя бы не показались странными». Напрочь отсутствует инстинкт самосохранения.       — В салон, — Тэ хмурится, требуя быть более подробным в ориентирах. И когда Чон оглашает, что они идут в его тату-салон (!), мальчишка чуть ли не визжит от радости, вися на чужой руке с пущей силой и оставляя влажные от губ отпечатки на щеках мастера.       Как только Тэхён узнал о том, чем занимается Хосок, то сразу же захотел увидеть его студию, громоздкие, завешанные рисунками стены, учуять запах краски и чего-то лёгкого, навевающего чувство свободы. Все эти метки на коже для парня были сродни недозволенным драгоценностям, которые могут иметь лишь человечишки с крыльями за спиной — то есть, каждый прохожий с завалявшимися в кармане лишними деньгами. Но не Тэхён. У него хоть и водились купюры, но документов на родное тело не было. Не мог он сбежать из неоновой комнаты, воспротивившись хозяину, своему Богу, что подал священную руку, помог из одной грязи в другую переползти. Там запястья целуешь по расписанию, а в ногах спишь по четвергам — вроде день счастливый по чьим-то меркам.       Явно не Тэхёна.       Но зато сейчас, Вы посмотрите на него сейчас! Перед Тэхёном открывают двери в просторное помещение, находящееся в обрисованном граффити здании, ему помогают снять шарф и поправить взъерошенные от ветра волосы. Тэ целуют мягко, крепко обнимая за талию и любя так, как завещали в тех самых романах с полки «бестселлер». Ему позволяют осмотреть каждый уголок комнаты, провести ладонью по стойке ресепшена, случайно задевая визитницу; позволяют рассматривать завешанные эскизами стены, восхищённо задерживать дыхание от увиденных фотографий работ Хосока и нашёптывать тому на ухо восторженные комментарии. Вот уж кто бесценный, так это мастер Чон, вдыхающий жизнь в обыкновенные чернила. Татуировки его исполнения сравнимы с настоящим искусством, представленным в Лувре — да они с лёгкостью обыграют знаменитых живописцев, коих Тэхён любил восхвалять. Почему в прошедшем? Ну, теперь-то появился новый идол, чьи литые из драгоценного металла руки, по меркам птички, целовал сам Рафаэль Санти. Мир родил нового неповторимого творца, позабыв приставить его к лику святых.       А надо ли оно ему? Богу?       Нет, творцу!       Конечно, Хосоку всякой небесной привилегии не надо. С такими-то мерзостями за спиной он максимум у ворот в Рай постоять сможет, а потом в спешке возвратиться к водичке породнившегося котла, что обещает вечность заживо варить. Но это всё потом — после долгожданной смерти. Сейчас мастер наслаждается заморской красотой Тэхёна, перебирая его длинные пальцы, пока на одном из них не начинает шуршать плёнка.       — Надеюсь, ты прислушался к моим инструкциям и, открыв плёнку, я не увижу сплошной гнойник, — Тэхён закатывает глаза и толкает Хосока в плечо, стараясь скрыть улыбку, — ладно-ладно, пойдём уже в мой кабинет.       Он открывает заветную дверь, а Ким становится маленьким мальчиком с синдромом гиперактивности, готовым ворваться в сердце салона пушечным ядром. Интерес кипятится, заставляет внутренности сжиматься от переполняющего восторга — всё так неизведанно и всё так желанно. Но, зайдя в помещение, амбиции Тэхёна стихают, вновь выставляя наигранный каркас изумрудной бабочки наружу, что покрывается шипами и пузырьками яда. Хосок от такой перемены напрягается, сильнее прижимая зашуганного зверька к себе, стараясь отдать ему всю собственную силу и бесстрашие.       Хотя, чего тут, собственно, пугаться? Ну, максимум удивиться можно. Это же просто Чимин, роющийся в папках старых заказов и разбрасывающий пыльные бумаги по сторонам. Это всего лишь Чимин, выглядящий так, словно лично познакомился со Смертью, получил от неё поцелуй в подарок, а теперь лечит сквозные раны на всём теле. Это золотой Пак Чимин, который, заметив гостей, смотрит на них, как на привидения, обнаруживая птичку неизвестной породы знакомым персонажем.       Тэхён тоже замирает, понимая, что видит ангела своего дорогого демона.       Так вот они какие, жители небес!