Акрасия

      — Чимин? — Хосок удивлённо оглядывает друга с ног до головы, находя его бледный вид слишком уж болезненным. То ли испугался чужого внезапного визита, то ли опять кошмарами измучился, потихоньку сходя с ума. — Что ты здесь делаешь? Я же дал тебе выходной! — руки в боки, и вот он хозяин салона, недовольный поведением одного из своих работников.       Хотя это недовольство мало кого волнует. Чимин редкий раз прислушивался к речам старшего, думая, что сам знает, как ему лучше жить и сколько таблеток снотворного выпивать за ночь. Так проявлялась не его гордость и даже не мальчишеское эго — это всё драматизм, привычно обитающий в светлой голове. Хосок надеялся на Юнги, мол, вытащит эту дрянь клещами и поселит нечто новое, приятное и не дёргающее нервы, словно верёвочки шарнирной куклы. Но ошибся, видимо. Чимин, вон, ещё хрустальнее стал — тронешь, и с криком разобьётся на мелкие кусочки. Собирать и склеивать жнецу придётся. А терпения-то хватит?       — Я искал эскиз, — вымученно отвечает Пак, складывая небольшой листок в несколько раз и пряча его в карман джинсов. И вид у него такой при этом, словно он воришка, чью руку судья позволит отрубить на дворцовой площади перед сотней людей. Это чтобы каждый знал в глаза предателя Короля и ненавидел, считая местным изгоем. Но они не в средневековье, где кони насмерть затаптывали врагов на поле битвы, а принцесс насильно выдавали замуж за наследников соседних стран. Отчего же ты так, Чимин, робеешь?       — Ты Чимин! Я тебя знаю! — отмирает Тэхён, неожиданно близко подходя к художнику и бесстыже гуляя взглядом по его телу — прямо как в их первую встречу.       Только теперь всё иначе, совсем по-другому ощущается свет ангела на собственной коже. Жжётся, зараза, и обещано не лечит, а, наоборот, калечит, пригвождая к полу обессиленным трупом. Чимин измучен. Его волосы выцвели — позолотели — в глазах поселились крошечные льдинки безумия, а осанка небесного жителя поравнялась с обыкновенной, испорченной годами, проведёнными за школьной партой. Художник стих, усмирил свой пыл и больше не ищет приюта для треснутой души. Потому что уже нашёл, да?       А, так наш ангел превратился в падшего.       Тэхён вязкой горечью принимает эти изменения. Он смел думать, что жнец побережёт мальчишку, решит сам перейти на его сторону, а не перетащит того на свою, полную крови, надёжно спрятанную в неоне. Юнги же считал Чимина великолепием, образцом идеальности, хорошо скрывая данное под напускным раздражением. И Тэ не дурак, он понимает: если любовники живы, то о судьбе кого-то из них ещё не оповещён Намджун. В нашем случае речь идёт о художнике, защита вокруг которого ныне не идёт в сравнение с силой любой атомной бомбой. Казалось бы. Но вот Чимин, и на нём лица нет, сплошняком залегла тревога, ошибочные страхи, что проедают дыры в районе груди, точнее, сердца.       Он тащит на себе тяжёлый груз моря, приручает волны, надеется так усмирить надвигающийся шторм. Слишком много отдаёт, получая взамен лишь капли. Видно, что жнецу Пак вручил целую жизнь, перевязанную подарочным красным бантом. Забирай, мне для тебя ничего не жалко! Ему же рикошетом вернулся густой туман, укусы в ключицу, ну и кривое «прости». Тэхён думает, что Юнги в этом плане инвалид. То есть, на время дел, касающихся любви, он — оглохший слепец, растерявший возможность двигаться после мировой катастрофы «нравится», о которой в новостях отчего-то никак не сообщают.       Но Юнги не сдаётся. Он заново учится ходить, вспоминая, что трава зелёная, а будильники имеют дурную привычку противно звенеть по утрам. Что жизнь не заключается в гордой осанке грешника и звуке лопнувшего лёгкого одного из окрещённых смертником. И нет смысла в беспрекословном выполнении чьих-то задач, в то время как свои собственные пятый год подряд не могут сформулироваться. Это же некого рода насилие: заставлять себя вплавь добираться до левого берега моря, если хочется утопиться, если хочется впервые подчиниться судьбе, а не грязным помыслам Короля. Юнги разонравилось «подкладываться» под кого-то, он исчерпал все демонические силы на последнем свидании с костлявой, платой за которое стала смерть ребёнка, маленькой девочки, неповинной в назревшей войне.       Но об этом — молчок.       — Тэхён, верно? Рад тебя видеть, — Чимин и правда рад, не врёт, хотя по его внешнему виду хочется сказать обратное.       Пак устал и ужасно хочет есть, а ещё он перерыл весь салон в поисках единственного дрянного наброска, что этой ночью ожил на смуглой коже жнеца. Ошибки быть не может. Те волны и те песчинки — дело рук Чимина. Это он выводил кораллы под прозрачной водой, это он расселил вокруг них стайки мелких рыб, одетых в яркую чешую. И что же приключилось со спокойствием моря? Откуда в его недрах появились черепа да склянки разбитых сердец? Хосок, будь он неладен, всю живность истребил, добавил в чистейшую воду капли любимого чернильного отчаяния, полностью меняя пейзаж. Первозданный вид утерян, и Чимину от этого горестно. Родитель эскиза ощущает предательство со своей стороны, мол, не смог отстоять красоту солёностей, позволил разграбить дом Посейдона. Хочется исправить. Нет, заставлять Юнги вновь ложиться под машинку, перекраивать тату он не станет, но постарается изменить ход существования морского побережья. По-своему, по-золотому.       — Как Юнги? — спрашивает Тэ, боясь выронить свой взгляд, полный сожаления, на поверхность. Сейчас он воодушевлён, ему действительно нравится Чимин, хотя в первую их встречу он был слегка иного мнения. Стыдно. Тогда Тэхён вроде как был с Юнги, они вроде как трахались, неплохо так, кстати, и птичка имела виды на жнеца. Обманчивые, впрочем. Ей просто была нужна капля настоящего внимания, некого принятия, чтобы без усмешек и осудительных вспышек глаз. Одиночество убивало, а Мин умело отмахивался от его ударов, заставляя продолжать жить (существовать). И это не могло не вызвать привыкание, фантомное ощущение любви.       Но то былое, пройденные этапы — собранные монетки. У Тэхёна появился Хосок, который в крупных дозах восполняет любой пробел души, скрупулёзно штопая раны. Он плющом обвивает безымянный палец, клянясь в вечности, в возможно глупой смерти «за» («нравится»). А про интриги Тэхёна и Юнги, построенные лишь на глубоком разочаровании, потерянности в этом огромном мире Чимину знать совсем не обязательно. Совсем. И так плохо спит.       — Он… хорошо, — отвечает Чимин, делая паузы в словах, потому что понятия не имеет, как там жнец. Он потерялся в блестящем районе и не отвечает на звонки — впрочем, всегда это делает. Чонгук заступается, говорит, мол, Юнги телефон в машине наверняка оставил или не зарядил — всякое бывает. Ну, а художнику остаётся только соглашаться. Сжимать ключи в кармане посильнее и соглашаться, надеясь урвать разговор с их хозяином. Самый серьёзный и самый важный, такой, который должен был состояться ещё месяц назад. Пора раскрыть раковину, прячущую тысячи проклятий демона и принять, сожрать вместо десерта на ужин и обязательно остаться довольным.       Такие вот планы.

***

      Чимин попадает домой вечером, успешно вырвавшись из лап неугомонного Тэхёна. Он оказался довольно разговорчивым и вообще безумно обаятельным парнем, что помимо прочего хорошо разбирается в живописи. Его знания сравнимы со знаниями преподавателя истории искусств, работающего на кафедре не первый десяток. Это впечатлило художника, позволило отвлечься от всяких бренностей и разделить с Тэхёном мнение о недавней выставке кубизма в Лондоне. Он действительно понимал каждую мелочь работ Пикассо, опровергая его явную деградацию. Ведь, если автора не смогли понять, не рассмотрели важного, то, порой, это совсем не заслуга творца — то воздыхатели прогадали. Чимин был солидарен.       Многие его сокурсники прогорали из-за необыкновенной сложности композиции, её нераскрытого начала, незавершённого конца, по мнению экспертов. Но что они могли знать! Заученные критерии и втиснутые в книги правила, которые ученики обязаны знать лучше молитв, только разбавляют краски. Из-за них теряется истинный штрих мастера, он встаёт на конвейер к остальным таким же ничего не значащим, но угодившим людям, сидящим на лекционными столами — профессорам. Наверное, потому Чимин скандально проиграл на последней выставке, отпугивая написанным пейзажем каждого проходящего конкурсанта. Зато на каком сейчас он находится месте! Алтарь демона пригрел смертельно красивое полотно, завещав тому свой сон. Стена в местной галерее даже рядом не стояла со стерильным пространством Юнги — оно оказалось приятней миллионов оценивающих взглядов. Художнику достаточно одного — антрацитового, полного невысказанной темноты содержания.       Среди кучи использованных полотен Чимин находит чистое, совсем недавно обтянутое льном и ставит его на перепачканный мольберт, надеясь не испоганить тот посторонними кляксами. Он собирается совершить ритуал воскрешения: достаёт из кармана изрядно помявшийся листок и вешает его на противоположную стену для лучшего обзора. Рука хватает кисть, по инерции тянется к нужным краскам — исключительно тёмным, походящим на чернила. Если уж не на теле, — думает Чимин, — то перед глазами Юнги должно находиться первородное море, содержащее в себе сплошные отличия от кровавой реки, застелившей горизонт спальни.       Выводя водянистые полосы на холсте, Пак случайно вспоминает капли у висков Тэхёна, что в состязании солёности не уступают бризам южного побережья. Единственная разница в их консистенции. Ведь в специфичном привкусе морей виноваты химические реакции, в то время как холодный пот птички вызван слабостью организма, никак не жарой — в салоне и двадцати градусов не наберётся. У Хосока на лбу Чимин обнаружил идентичное испарение, а, обняв его на прощание, ощутил влажность растянутой футболки. Оба испорченные, растерявшие свежесть фрукты, вот-вот готовые свалиться в мусорный бак. Дёрганые, с треснутыми зрачками, выискивающими, как радары, лишь одно — таблетку в привлекательной оболочке.       Пак не вспомнит, когда в последний раз он видел закидывающегося Хосока. Раньше это был чуть ли не ежедневный ритуал, сравнимый с выпитым стаканом воды или пополненным бензобаком автомобиля. Никакие уговоры, резкие пощёчины и телефоны наркологических клиник на мастера не производили впечатления. Он жил дорожками наслаждения, боясь проснуться с чистой головой и увидеть мир без цветных контрастов, то есть, таким, какой он есть — разрушенным, погибшим под плащами мафиози.       Теперь же с появлением Тэхёна шприцы исчезли со дна ящика мастера, а запечатанные в целлофановые пакетики пилюли смылись в канализацию. Довольно резко для многолетнего торчка, зато как отважно. Ким, видимо, схоже повернулся: спрятал подальше от самого себя любимые сладкие наклейки, вычистил из-под подушки остатки дури, выбирая фантомно вывернутые наружу кости нежели отчаянье в зеркалах. Они ведь только в минуты сильного желания, безумной печали — любого всплеска эмоций — могут лицезреть отражения друг друга. Наркотики не должны становиться основой их связи — необходимо трезветь.       Дерьмовые из них всех соулмейты вышли, — подытоживает Чимин, занятый оживлением пары водорослей, а оттого не замечающий очередной телефонной трели. Наверно они промахнулись временным отрезком или в принципе жизнь начали иначе, напрочь испортив корни будущего. Возможно, ему стоило заняться грабежами или хуже — убийствами, чтобы сейчас между ними с Юнги не существовало обрывов недопонимания. Или же это жнецу нужно было выучиться на обычного менеджера по продажам и встретиться с овеянным золотым сиянием художником в более располагающей обстановке — без пушки за поясом джинсов. Хосок мог бы перестать быть мудаком ещё на первых этапах взросления и помочь мальчику в отражениях справиться с навалившимися опасностями. А Тэхёну… Ему следовало не отставать от матери, стремиться к лучшим позициям и учиться искать выходы даже из самых глубоких подземелий — хоть по разросшемуся мху.       Но тогда бы все они не встретились, правда?       Если бы один из самых мирных районов Кореи не покрылся блёстками, то Чимин и Юнги, Хосок и Тэхён — они бы заняли другие роли, совершенно отличные от нынешних и не сводящих их пути воедино. В этом сок: любое изменение в картине повлечёт за собой перестройку, полностью меняющую сумбурную композицию на ту правильную, выполненную по книжным трактатам, уготовившим холсту место на железном конвейере. А данное — катастрофа ещё более обширного масштаба.       Сильный стук в железную дверь заставляет Чимина вынырнуть из дымки перламутровой воды. Закончено. Он смотрит на настенные часы, понимая, что провёл перед мольбертом пять часов, потому его спину ломит от напряжения, а веки так и просятся быть закрытыми, дабы смочить пересохшую роговицу. Но результат, то, ради чего художник вырвался из реальности, падая в воронку массивных волн, стоил боли в теле. Вот оно — настоящее, когда-то вышедшее из-под руки Чимина море, стекающее на паркет синевой и разбрасывающее по нему жемчуга. Здесь нет места слоям разложившейся кожи и торчавшим из песка основаниям костей. Такие громадные воды просто обязаны ассоциироваться с теплом, а не с могильным холодом.       От процесса созерцания получившегося Чимина отвлекает очередной стук в дверь, но уже более агрессивный и неготовый к молчаливому отказу. На циферблате десять вечера, и для парня остаётся загадкой, кто же такой нахальный, самоуверенный и совершенно бестактный решил потревожить его «обитель мазни». Полный замешательства, оставив идею посмотреть в глазок для начала, Пак скрипит замком, дёргая за ручку и являя своему взору ночного гостя.       Кто же этот наглец?       Ах… Юнги. (Ну заходи).       Он встревоженно смотрит Чимину в глаза, проверяет на наличие новых пулевых ранений — словно с войны встречает — и, не найдя изменений, ровно выдыхает. Облегчённо. Сам разбитый, сбуровленный холодными ветрами и разобранный на составные части. Вот руки, и они хотят коснуться плеч, талии, скул, ладони ангела; ноги — из последних сил держатся, чтобы не унести бренный организм подальше от ожогов солнца; губы — ломаются в подобии улыбки, на самом деле умоляющей стать искренней; спина — кривится, оседает под тяжестью осколков собственных держав.       А ведь обещал и не такое вынести!       — Почему Матильда? — лучше вопроса для начала диалога не придумаешь.       — Ты смотрел «Леон»? — ответа тоже.       Чонгук смотрел, ведь он такой непревзойдённый фанат культовых фильмов. А Юнги просто поневоле пришлось оказаться рядом и застать развернувшуюся на экране большой плазмы драму между профессиональным убийцей Леоном, не знающим чувства жалости, и его очаровательной соседкой Матильдой, семью которой расстреливают полицейские, торгующие наркотой. Не сложно догадаться, какой болезнью сердца оборачивается их знакомство. И жнец видит в этом забавную иронию жизни, а оттого усмехается, не смелясь расспрашивать о смысле татуировки конкретно для Чимина. Юнги даже слушать не хочется его глубокие замыслы, потому что концовка фильма ему известна. Чонгук почти ревел.       — Чимин, я… — набирает в лёгкие побольше воздуха, мужаясь как перед прыжком в бездонную пропасть. По сути дальнейшее для жнеца сродни страшнейшему бою или даже хуже. — Мне так жаль, я такой идиот… я не должен был уходить, нет я… Просто вчера или всегда я… — художник затыкает рот Юнги ладонью не в силах больше слушать его сумбурную эпопею.       — Я знал, с кем связываюсь.       И в этот момент Юнги чувствует себя таким невинным и неумелым: подобно слепому, ищущему шрифт Брайля на чужом теле и находящему его в прижатом к собственной груди мальчишке. Чимин — одно сплошное спасение для погибающего демона. Он его самое действенное плацебо. Эмоции этих двух поистине тяжёлых дней слазят выцветшей заборной краской, оголяя каждый нерв — коснись пространства и сдохни от шипучей боли. Раствориться бы в моменте, запомнить тепло, исходящее от Чимина — носить этот жар как свой самый лучший костюм и хвастаться перед подобными Юнги монстрами, мол, смотри, у тебя же такого никогда не будет. Никогда! Прятать по карманам, кошелькам и полкам в начищенной до блеска квартире урывки ароматов ванили, фотографии веснушек на любимых щеках, даже взгляд из-под густых ресниц и тот утащить, объясняясь своей беспомощностью, объявившейся нелюбовью к лютому одиночеству. Такому обглоданному ощущению ненужности и всецелой отстранённости от общей картины мира, будто бы оторвали тебя как кусок пенопласта и бросили куда-то в сторону — ну не нужен ты, прости уж.       А Юнги не простит! Себя или мир?       Никого не простит.       Вы наверняка знаете: наступает миг, когда усталость переполняет баки, выливается поверх них лужами с сыворотками чувств, выталкивает все избытки будь то злость, грусть или отчаяние. Тогда наступает опустошение. Словно вся та вода, что ты не ценил и считал обязательной субстанцией, присвоенной создателем, на самом деле имела вес — значимость, делала из тебя человека. Оказывается, без неё сохнут внутренности, черствеют проводки между органами и настолько становится безразлично происходящее вокруг, что начнись прямо сейчас война, ты бы по привычке зажёг сигарету, не спеша выбраться из-под упавшего на тебя снаряда бомбы. Засуха. Она губит растительность в пустынях и, оказывается, людей, испытавших на себе нечто сокрушительное, убившее подводное королевство души. Несчастье — оно ведь не лечится лекарствами, психологами и даже психиатрами, прописывающими успокоительное в комплексе с антидепрессантами. С такой чумой надо справляться самому, вновь и вновь выпивать стаканы ощущений, восприятий, мыслей, эмоций, в конце концов.       Юнги старается эти стаканы наполнять от встречи с Чимином. Распрямляться после сжатия, дышать ровно, думать не поверхностно — глубоко и ценить то, что дают — брать наконец-то. Не как раньше, конечно. Больше не использовать силы к мягкой сущности «нравится», а пробовать с ней познакомиться, расспросить её про всякие потайные лазейки, благодаря которым можно быстрее заслужить расположение богов и позволить себе быть рядом с художником. Именно «быть», а не «присвоить», не «заставить принадлежать». Мы же все люди — не предметы. Нас с полочки нельзя взять просто так, рассмотреть получше содержание и редакцию, что издала сие творение. Человек — существо многогранное, многосекретное, и привязать его к себе, даже задумываться о его принадлежности к вашей персоне как-то дико и неправильно.       Сложнее удержать, а не заставить стать удержанным.       — Что ты делал? Я столько раз звонил тебе, — Чимин дышит у самого уха, а Юнги кладёт подборок на светлую макушку, ловя всплеск умиротворения, того самого опустошения, но с его спокойной стороны, когда боль не блестит ножом в печени, а голова не взрывается из-за скольжения мерзопакостных дум. Жнец очищается, избавляясь от опухолей и миазм, благодаря своего врачевателя неослабевающей хваткой на талии.       — Я был у Намджуна, — теперь стараемся жить без секретов, и это начало, — он мой босс, начальник — поясняет жнец, замечая чужое замешательство.       Сбежать из притона было великим подвигом, а не попасться под горячую руку главы — ещё большей победой. Намджун был взбешён, пропитан злостью до самых кончиков волос после услышанного откровения жнеца. Ведь никто не знал о настоящей причине долгожительства Чонгука кроме Юнги, который сам не испытывал восторга от обладания этой информацией. Он узнал её случайно, подловил пьяного мальчишку, в добавок ко всему обкаченного дурью и готового рассказать о каждой язвочке старшему, раскаяться, объясниться в своей несостоятельности идеального соулмейта. Чонгук откровенно предал Хёрин, их нити-чувства и те дрянные конверсы, которые вот-вот порвутся в момент очередной прогулки. Он ощущал себя настоящим кретином, внезапно разглядевшим любовь там, где её не должно быть в помине. Чонгук — неисправная шестерёнка системы, что обязательно должна быть исключена из общего потока. Но, о, чудо: Смерть целует его в лоб, загадочно не прощаясь, но и не позволяя питаться спокойной жизнью. Парень обречён, и совсем скоро настанет день разочарования, неожиданного прозрения — Тэхён ведь останется с Хосоком — это чёртов хэппи-энд.       Джин, как и Намджун тоже не оценил правды. Он напрочь забыл про щемящее першение в горле, оставшись прижатым к стене невиданной силой, которая заставляла его взгляд терять всякую надежду на спасение. Юнги не понимал чувств наёмника, да и не старался, честно говоря — ему хватает собственных запутанных клубков. Но то, как Джин опустел, словно растерял весь запал, сок — зацепило. Жнец осознал, что в этой комнате он не один такой прозрачный, растерявший силы жить, и если у него есть некий катализатор, последняя надежда на счастье, то Джин — одинокий ястреб, явно не пытающийся отыскать себе пару. Что у него там на уме? Какие цифры под длинным рукавом рубашки? И сколько ему одинокому отведено на опасные игры Намджуна? Юнги правда хотелось бы узнать это. Когда-то. Несколько лет назад — до того самого случая, когда наёмник исчез, а потом оповестил о себе яркой открыткой из Италии. Молодая девушка с густыми кудрями, что покрывают её загорелое тело, словно щит от палящего солнца, и поля виноградников где-то вдалеке до сих пор пылятся на дне одного из ящиков стола жнеца. Не смог выбросить.       «Non essere triste, cara. La vita è lunga — ci vediamo dopo»*.       — А потом я прождал тебя около института часа четыре, если не больше, — Юнги закатывает глаза, поражаясь собственной глупости. И как он только мог подумать, что Чимин заявится на пары во второй половине дня, если первую успешно и без зазрения совести пропустил?       — О, нет, я был так занят, — хихикает Пак, вжимаясь в чужое тело сильнее, — буквально позволяет заглотить всего себя без остатка.       — Чем же?       — Подарком, — чуть слышно, словно боясь нарушить воцарившийся покой. Он ведь такая редкость для этой пары. Им бы всё пули да гранаты в окопы, чтобы подрываться и раскидываться по земле ошмётками. Надоело. Чимину хочется тишины. Всепоглощающей, подающей надежды на безоблачное небо с яркими звёздами, испоганившими (преобразившими) чистоту космоса. — Твоим подарком.       Лёгкая улыбка озаряет лицо жнеца. Зола мистическим образом слезает с обгоревших плеч, обновляя обшарпанный веками организм. Маленькие костры обещают зажечься вновь, осветить всю округу — подземелья смертников, что посбегали из домов, стремясь укрыться от урагана в Королевстве. Пересборка-перестройка-высчет новых формул, более подходящих для образовавшихся складочек в уголках антрацитовых глаз.       — Расскажешь мне? — Чимин неожиданно отстраняется, вцепляясь тяжёлым взглядом, полным подогреваемого ожидания, уверенности в том, что сегодня откроются все козыри своего бывалого противника.       — Что? — спрашивает автоматически, и так прекрасно зная, каков будет ответ художника.       — Всё.

***

Чтобы двигаться вперёд, мы обязаны вернуться назад.

      Погода на побережье всегда стояла солнечная. И это какой-то надоедливый канон, ведь порой очень хочется словить смолью волос капли тёплого дождя, освежиться поздним вечером, чтобы прийти и упасть в мокрой одежде прямо на кровать. Простыни можно и завтра высушить — осадков не прогнозируют. А болеют от таких глупостей лишь задохлики, не приученные к ныряниям в холодные воды осеннего моря — так думал Юнги, пока не слёг с горячкой после очередного времяпровождения под кондиционером.       Он был мал — всего десять лет, когда его отца послали на стажировку в далёкие, японские земли, которые тянулись южной стороной. Та должна была продолжаться два года, а потому Господин Мин решил взять с собой любимую жену и сына, дабы не разрушать связь семьи. Юнги, конечно, в восторг не пришёл от этой идеи, ведь в Сеуле у него куча друзей, с которыми после уроков он привык зависать в виртуальных кафе или просто играть в уличный баскетбол; в родном городе он знал чуть ли не каждый закоулок, дешёвые забегаловки и магазинчики, где на карманные деньги можно прилично так закупиться. А что предлагает Япония? Языковой барьер, незнакомые лица и кварталы с аниме стаффом, которое парень не то чтобы ненавидел, но и бурной радости не питал. По итогу, плюсов совсем не находилось.       Но кто станет потакать желаниям ребёнка?       Спустя неделю сборов, расчётов на работе матери и подготовке документов о переводе Юнги в новую школу, семья Мин временно сменила место жительства. То был небольшой домик с тремя комнатами и верандой, со временем ставшей обыкновенным подобием захламлённой кладовки. Двор был под стать дому — маленьким обрывком, обросшим зеленью. Южные цветы окутывали ароматами всё вокруг себя, придавая участку необычности, какую в родной сеульской квартире Юнги не встречал. Но самая красота пряталась за окнами родительской спальни: огромных размеров море разлилось вокруг куска пляжа и как-то отчаянно подвывало пролетающим чайкам. Оно слегка закрывалось зеленью деревьев и бесчисленным потоком отдыхающих, но в целом производило сильное впечатление. На Юнги в особенности. Хоть ему и досталась дальняя комната, отличающаяся от остальных разве что наличием кондиционера, он любил проводить время в спальне, наблюдая за бегущими наперегонки волнами, выплёскивающими на берег различные морские внутренности.       Другие занятия в незнакомом месте казались для него неподходящими. Школу он часто прогуливал, чем расстраивал маму и заставлял отца проводить воспитательные беседы; друзей завёл спустя время, но понимал их изрядно плохо, как и они его, впрочем; прогулки по городу мальчишка тоже не чествовал, предпочитая сбегать к побережью и высиживать там часами, надеясь увидеть ползущего меж песчинок краба. Из-за таких вылазок кожа Юнги быстро становилась бронзовой, а соль завивала волосы, превращая обыкновенного паренька в сына морей, друга самого Посейдона. По вечерам его плечи покрывались пузырьками, а пятки оставляли следы крови по вине острых краёв ракушек — но это уже придирки.       Господин Мин большую часть суток проводил на работе. Матёрый хирург был нарасхват, а пациентов хватало всегда. Потому он возвращался домой поздно, сигнализируя в окна кухни фарами старого пикапа, который был взят напрокат. Юнги никогда не пропускал ужин именно по этой причине: уловить глазами яркий свет и выбежать навстречу папе — ну, разве не сравнимо с кусочком счастья на языке? А потом, за круглым столом, слушать всякие интересные рассказы о прошедшей смене, позволять еде стынуть, а маме воротить нос от жутких тем. Юнги нравилась такая своеобразная идиллия. Это, наверно, единственная причина, по которой он перестал жаловаться на тоску по родным закоулкам и домику на дереве, построенному совместно с друзьями. Он вообще-то дороже всякого доллара, лежащего в подарочном конвертике!       Так проходили месяца. Мин медленно начинал привыкать к местным, любить их блюда и смайлики в чате; обжился за школьной партой и даже выучил азы японского; он взял за привычку ходить с матерью на пляж, прятаться от палящего солнца под зонтом и облизывать пересушенные губы — те обязательно солёные. В редкие дни, когда город настигал шторм, Юнги оставался дома, прятался в спальне родителей и до покалывания слизистой рассматривал завитки крупных волн, несущих на гребешках всякий мусор, водоросли и обрывки морских обитателей. Ему нравилось ощущать себя таким маленьким, уязвимым перед разбушевавшимися водами, будто сделай он шаг навстречу, и эта мокрая неизвестность поглотит его. Ещё и воздух стоял такой влажный, даже грубый, оттого мама позволяла мальчику включать кондиционер чаще.       Она очень любила Юнги. И отец тоже его любил. Единственный ребёнок в семье, да ещё и сын, в меру воспитанный, в меру добрый, в меру озорной — всё, как и полагает излюбленному типажу детей. Он часто помогал по дому, охотно бегал за покупками в магазин на углу, старался получить хорошую оценку на уроке математики и обыграть старшеклассника в баскетбол. У Юнги не было каких-то высоких целей, даже мечты и той не сыскалось. Ему просто нравилось проводить всё своё свободное время у моря и смеяться с шуток отца за ужином. А ещё уверенно обещать тому стать врачом — хирургом (!), вступающим в борьбу со Смертью за чужие жизни. Господин Мин гордился рвением сына, похлопывая его по плечу и нахваливая за выученное на уроке биологии строение скелета человека. Он говорил, что такие знания в будущем Юнги ещё пригодятся.       И надо же, не ошибся!       Воспользоваться знаниями о местонахождении сонной артерии или центральной точки солнечного сплетения Юнги пришлось спустя пять долгих лет, когда море во второй раз заполнило его радужку, а краска слезла с волос при долгом пребывании в йодированной воде.       Очередная командировка, очередное напоминание об обязанности сохранить семью вновь побудило Господина Мина взять жену и сына на три месяца к побережью, в тот самый дом, окутанный ароматом цветов; к тому самому окну, не раз защищавшему от набега северных ветров.       Юнги семнадцать. Он учится в старшей школе, пробует курить за забором и легко подмигивать девчонкам. Парень уже не так увлечён медициной, а биологию с её различными видами белков и аминокислот вообще не ценит. Но отцу не говорит — расстраивать не хочется, он ведь уже успел присмотреть парочку хороших институтов для будущего хирурга. Мама остаётся всё такой же хорошей домохозяйкой, любящей своего сына за банальное существование и улыбку дёснами. Она охотно соглашается ходить с ним к морю в обед, надевая очаровательное платье с белым кружевом, и всё также хмурится, узнавая, что Юнги опять переписывается с Намджуном. Отчего-то новый друг парня ей не нравился, но она и это сносно терпела, лишь иногда стреляла взглядами, мол, уважаемый Мин Юнги, отложите гаджет в сторону и уделите время матери.       Женщина вообще терпела многое, слишком многое.       Она блёклой усмешкой встречала мужа с поздней работы, подогревала ужин, варила кофе; умалчивала про замеченный в саду на дорожке пепел и запах ментола в комнате сына; листала измятые странички купленного журнала мод, разглаживая складки фотографий вечерних платьев; она каждый день проходилась влажной тряпочкой по поверхности мебели, смахивая несуществующую пыль. А ещё иногда, очень редко, Госпожа Мин позволяла себе выйти в город, заглянуть в магазины и закупиться новой одеждой, словно для выхода в свет подобранной. Она могла зайти в ресторан и позволить себе оставить там пол своего кошелька, а домашним разогреть вчерашнюю собу с овощами. Это уже изнаночная сторона её жизни, о которой ни муж, ни Юнги не должны были знать.       Но парень знал. Понимал, что не от гормонов счастья она раз в неделю сбегает из дома, вслед бросая отговорку «по делам». Одиночество поселилось четвёртым жителем в мансарде, упрашивая женщину налить и ему чашечку чая. То было странным, непонятным для старшеклассника чувством, ведь у его матери было всё, чего желает любая женщина: муж, дети, место, куда можно вернуться, коллекция помад на тумбочке, страничка в соцсетях с фотографиями заката, который сожрали волны, и лотерейный билет с выигрышем в миллион вон.       Что ещё? — думал Юнги, провожая её до такси в солнечный обед, — что ещё ты хочешь?       Оказалось, женщине хотелось самого обыкновенного, даже обязательного, такого, чтобы спалось по ночам крепче, а жилось легче. Но об этом Юнги узнал слишком поздно. Слишком.       Попрощавшись с матерью, Юнги по привычке побрёл на пляж, не забывая снять обувь и словить ступней острые краешки ракушек. Опять она будет злиться. В песке копались компании детей, строили замки, воображая, что те коснутся облаков. Их родители отдыхали под зонтами, боясь обгореть и растратить величественную белизну кожи. Мин в сравнении с ними был бронзовой фигурой мальчика из музея искусств, не страшащегося испортить волосы солью. Ему эти рамки красоты претили, и он не то что выходил за них, а просто обходил за версту, бросаясь без защитных масел прямо в море, наслаждаясь бьющимися прямо в лицо брызгами. Ощущение непередаваемое — словно вся грязь, весь смог смылся за секунду, даря телу лёгкость, крылья, если хотите. Голова пустеет, мышцы расслабляются, а веки медленно закрываются, позволяя волнам забрать бренного человечишку и отнести его к соседнему берегу, где лучи солнца водят хоровод вокруг деревьев, где нет места пьющему чай одиночеству.       В этот момент Юнги задумался о матери, о её развевающемся на ветру лёгком сарафане и сохранившим мягкость рукам. Она гуляет где-то «там», смотрит сквозь витрины, заказывает улунг вместо кофе, достаёт из кошелька мелочь для продавца и, не снимая печальной улыбки, покупает какой-нибудь жакет, совсем неподходящий под местную погоду. Зачем? Почему ей до сих пор холодно, хотя они покинули зимний Сеул? Юнги хотел бы знать, хотел спросить и хоть раз в жизни выступить перилами для уставшей женской души, но оставался в стороне, зная, что ответом на его метания станет вымученная улыбка и заезженное «всё хорошо».       Неожиданно в небе сверкнуло. Юнги пришлось открыть глаза и с прерывистым вздохом вынырнуть из воды, чтобы увидеть надвигающийся на городишко шторм. Ряды посетителей пляжа поредели, остались самые отважные (немного выпившие), хотя и те уже начинали паковать вещички. Мин тоже поспешил покинуть опасное сейчас море и, встряхнув мокрой чёлкой, отправиться домой. Прямо так: в необсушенной одежде, с обрезанными пятками и изгаженным настроением — дождя ведь не обещали! Опять синоптики наврали, перетасовали планы тысячей жителей, разрушив своей ошибкой одну небезызвестную в округе семью, живущую в домишке, окружённом цветочными ароматами.       Всё превратилось в прах.

Интересный факт: если человека обидели, нанесли ему травму или злоупотребили его доверием в период полового созревания, то в нём до сих пор скрыта частица, воспринимающая мир и человеческие отношения с позиции обиженного подростка. Чем продолжительнее и болезненнее был наш прошлый опыт, тем сильнее его влияние на нашу сегодняшнюю жизнь.

      Юнги ненавидел находиться во время непогоды один. Его паранойя подсказывала ему, что обязательно случится беда, которую уже никто не сможет предотвратить. Казалось, отец не сможет правильно выполнить продольный разрез грудины, а мама затеряется в центре города, попадёт под сильнейший ливень и после сляжет со страшнейшей лихорадкой. За море парень тоже переживал. Он боялся, что то растеряет своё могущество, поддастся ярким вспышкам молний и расскажет все секреты о местонахождении подводных сокровищ.       Но это всё такие мелочи! Такая незначительная чушь в сравнении с настоящим, гнилым плодом, увиденным семнадцатилетним мальчишкой, только научившимся задерживать дым в лёгких и улыбаться проходящим мимо девушкам. Такая мелочь!       Глупая привычка воевать со штормом в комнате родителей сыграла с Юнги злую шутку. Обернулась ужаснейшим предательством, позволившем вырасти ему из своих возвышенных мыслей, как дереву. После сгнившему, кстати. Вспоминая сейчас, он навряд ли расскажет, отчего так поступил, почему сразу не учуял противный запах чужеродных духов в гостиной и по чьей вине не обратил внимание на пару красных шпилек в коридоре. Лишь появившись на пороге комнаты с видом на море, Юнги ощутил всю мерзость, подключил систему рецепторов, вдыхая поглубже запах поганого предательства — измены, которой в выстроенном на идеальности мире соулмейтов просто быть не должно. По крайней мере, он так думал.       Что же Юнги увидел? Расправленную кровать родителей, смятые простыни, дорожку из вещей, заброшенный на подоконник бюстгальтер и два голых тела, выбивающих друг из друга октавы стонов. Спиной он ощутил дорожки пота, в ладонях — вечную мерзлоту, а на своём лице — томный взгляд незнакомки, который вмиг превратился в испуганный. Заметила всё-таки: тревожно завопила, отталкивая любовника и натягивая на себя съехавшее одеяло. В её зрачках читался страх, и это можно считать первым разом, когда Юнги почувствовал свою всеобъемлющую любовь к этому чувству обыкновенного смертника.       Думаю, и так ясно, кто именно оказался с девушкой в одной постели. Господин Мин был ошарашен не меньше её, он всё открывал и закрывал рот, поглядывая на настенные часы, словно ожидая момент, когда стрелки остановятся, заставляя персонажей мерзотной сцены замереть. Но время шло, а постановка спектакля не менялась. И самое печальное в нём — завязка, интригующий факт.       Юнги всё знал.       С самого начала этой затянувшейся истории с привкусом соли на губах он знал об изменах отца. Но всё равно продолжал верить, свято, сука, верить, что тот образумится и вернёт в семью честность. Как оказалось, облажался — не вернул. Он даже пальцем не пошевелил, не задумался о совершенном проступке, зато, наверняка, с грацией аристократа откидывал заправленные женой одеяла в сторону, приглашая любовницу в их нажитую воспоминаниями постель; он с непоколебимым видом целовал незнакомку в губы, нашёптывал сладкие речи, пока Госпожа Мин пережёвывала грубой прожарки стейк в одном из ресторанов, отработанно запивая его красным вином.       Юнги ещё в детстве, в тот десятилетний период, посчастливилось встретить шпильки у входа в обросший цветами дом, самолично слушать симфонию гортанных звуков, бессовестно льющихся из спальни. Мама тогда только пришла с местного рынка, застряла в дверях, возясь с ключами в замке, а мальчик перехватил её внимание на себя, заставляя бросить пакеты с продуктами на веранде и бежать к пляжу, к концентрированной воде, готовой унести отвратительный клубок мыслей, спрятать неестественную горечь слюны на самом дне. Там вообще целые сундуки этой убийственной, удушающей горечи — любой бы водолаз позавидовал.       И после каждый вечер Юнги стойко выносил речи отца, отсыпал горстку восхищения и смеялся, как же он, блять, заливисто смеялся, стараясь потешить эго мужчины. Постоянно кивал, как китайский болванчик, обещал спустя годы облачится в белый медицинский халат и быть как отец — настоящим героем! Понимаете, на-сто-я-щим! Парень думал, что его отец — самый лучший на земле. Он и Рой Кастл. Ну, Рой Кастла мужчина всегда чуть обходил. А теперь Юнги не знает, кто он вообще: тот самый одарённый хирург, любящий муж, замечательный отец или же обожатель ярких помад, изменяющих цветовой гамме коллекции матери. Те ведь были не настолько броскими. Такие, казалось, нравились ему. И правда, только казалось.       Но вот как все получилось на самом деле: две пары длинных ног унесли шпильки подальше от спальни, а сын и отец ушли в кухню. У одного налит стакан коньяка, а другой дымит ментолом. Семейная идиллия. Мужчина сидит за столом, его спина сгорблена, а руки сжаты в кулаки — стрессует, переживает, боится упасть в глазах сына, даже не подозревая, что давненько потерпел кораблекрушение. Примерно в тот самый день, когда чуть не забыл спрятать упаковку от использованного презерватива; в тот самый день, когда Юнги не выпускал руку матери от самого дома и до пляжа, а после наоборот, обнимал её, словно та вот-вот рассыплется от нависшей тени предательства.       Юнги думалось, что нельзя изменить своему соулмейту. Он был настолько уверен в этом знании, не раз пытаясь оправдать отца. Применить к нему формулировку какого-то редко заболевания и отыскать лекарство, отвернуть мужской взгляд от проклятых шпилек, чьё цоканье мальчик ещё не раз слышал на садовой мощеной дорожке. Разве могла та женщина сравниться с драгоценной аурой нежности его матери? Разве отыскался бы ещё один человек в мире, кто налил бы Юнги кружку горячего чая поздней ночью, кто затушил бы бычок сигареты в пепельнице, скупясь на упрёки, кто просидел бы с ним у моря добрую часть суток, а потом заклеивал пластырем ранки? Кто?! Назовите хоть одного человека, походящего на Госпожу Мин — самую заботливую мать.       На тот момент не сыскалось таких безумно любящих. А оттого злость плескалась с большей силой в крови Юнги, заливала радужку глаз беспросветной ненавистью, заставляла упускать каждое гнилое слово отца из виду, терять его на фоне прожитых годов, полных предательства. Всё блёкло на фоне застывшей под веками мальчика измены — буквально измены смыслу своей жизни. Значит и ходить по земле больше незачем, переводить кислород больше нет обязательства? Все каноны ведь преданы — постулаты спущены в унитаз.       И смутно, нехотя, Юнги вспоминает, как прервал ничего не значащую речь отца (и сейчас ничего из неё не вспомнит), засадив кухонный нож ему в спину. Прямо по самую рукоятку, слыша чавканье крови меж слоёв кожи. Мужчина громко воскликнул от испуга и холодной боли, даже попытался встать, нащупать телефон в кармане домашних штанов, но так и свалился на паркет, харкая алой слюной.       И пока чужое тело отдавало последние крохи тепла хозяину, пыталось помочь ему выдать хотя бы никчёмный звук, сообщить своему сыну нечто важное, Юнги, склоняя голову набок, наблюдал за этой картиной, ощущая странную лёгкость — словно все сдерживающие рычаги наконец-то отпустили, дали возможность самолично шевелить конечностями. И не было сожаления, какого-то раскаяния или желания броситься к ногам родителя, дабы помочь, вымолить прощения. Юнги лишь выдернул нож из спины отца, позволяя крови хлынуть из раны фонтаном, а с острия стечь каплям арбузного сока. Вроде бы его с утра резали, да? А теперь вот собственного отца. И разницы, как оказалось, никакой нет.       Юнги уверенно думал, что тот заслужил именно такого конца; он утверждал мысли о том, что в праве вершить судьбу провинившихся. Возомнил себя жрецом — Богом — который напустил на город лихой дурман и теперь давится улыбкой, растирая стопой лужицу крови по полу. Кризис времени, кризис места и кризис роста ребёнка. Сладкие песнопения закончились — теперь хватает за горло неопровержимая правда и сыпет золой абсолютной, окончательной. В подъязычье наслаждение: Юнги ходит кругами вокруг трупа, украдкой запоминает застывший отцовский взгляд, лёгкую щетину, взмокший халат, слипшиеся волосы и застрявшую под ободком ногтей печаль.       Был ли этот хирург заботливым родителем, охотно отдающим сыну последний кусок, позволяющим забрать все богатства? Был, конечно. Он вручал всего себя, на последние деньги покупал ему диск с новой игрой или упорно учился готовить любимые блинчики Юнги. Старался! Правда, из кожи вон лез, чтобы пораньше уйти с работы и поужинать с сыном, рассказать очередную историю (хорошо выдуманную, потому что на побережье редки случаи вызова оперирующего хирурга — даже здесь ложь) и выпить по чашке чаю, просто провести время с любимым ребёнком.       И несмотря на все старания, Господин Мин остался в проигрыше.       Такая никчёмная смерть! — думал тогда Юнги, усмехаясь, — а следующая будет такой же? — размышлял он, пока медленно шёл в темноте коридора, прислушиваясь к скрипу проклятых шпилек о плитку.       Это ведь они виноваты — они разрушили якобы нерушимое и раскрасили руки ребёнка в отвратительный цвет крови, позволили ощутить одобрительную хватку костлявой на плече. Если бы только не тень молодой женщины на двуспальной кровати, если бы не отпечатки чужих рук на дверях дома, то, возможно, эта «образцовая» семья действительно бы приобрела статус образцовой без этих чешуйчатых кавычек, что постоянно зудели. От них не отбиться самому, но беспроблемно можно вырезать. Прямо как опухоль, как сердцевину яблока.       Опять же, так считал Юнги — то были мысли семнадцатилетнего мальчишки, обросшего налётом смертельной монотонности.       Но он упускал нечто главное, прислоняясь к стене и выжидая, пока любовница пройдёт дальше, в гостиную — забыла, видимо, что-то, бедняжка. Мин больше пяти лет вынашивал в котле своей души жгучую обиду, скребущую безвыходность перед пожеланием доброго утра отцу. Он жил постановкой: притворялся хорошим сыном, хоть и давно облазил с Намджуном дрянные закоулки наркопритонов — на тот момент из интереса; Юнги боялся говорить с отцом о своём знании, ведь понимал, что он просто сбежит от ответственности, запрётся в своём кабинете, механически перелистывая контакты в телефоне; а признаться матери в замеченной измене не хватало смелости. Да, парню не хватало той броской смелости, которая поможет без дрожания в голосе выкрикнуть всё нутро, гнившее годами на дне желудка. И пускай делают с ним что хотят — только мальчику верните белизну.       Юнги жил в болоте, в вязкой трясине, прогибаясь под тяжестью местных водорослей. Он вместо ужина жрал ил, ковырял в зубах ошмётки рыб, широко улыбаясь и поддакивая байкам отца. И всем не было до этого дела. Позиции мировоззрения маленького счастливого ребёнка треснули, как старая мамина ваза, а чувства поставили на блокировку, пароль. По экрану так и не осмелились провести за все эти месяцы, никто даже не подумал о сложных алгоритмах, начавших высчитывать нули в сердце Юнги.       Машина идеальности, творящая подобную себе идеальность.       Уставший мальчик, с выбившейся из-под ног почвой, растерявший все ориентиры.       Выбирайте верный ответ — Вам виднее.       По паркету слышится лёгкое шлёпанье, и парень замахивается на тень ножом, скользя заточенным лезвием прямиком по сонной артерии. Это уже выученный материал: кора головного мозга испытывает сильнейшую гипоксию, что вызывает полную потерю интеллекта; кровь фонтанирует, а тело бьётся в судорогах — непередаваемый вид, который хочется созерцать в полном объёме. Потому Юнги выходит из-за угла, представляя своему взору чарующую, заслуживающую аплодисментов картину.       Или же слёз?

Чем продолжительнее и болезненнее был наш прошлый опыт, тем сильнее его влияние на нашу сегодняшнюю жизнь. Человек начинает рассматривать мир с позиции прежней, застывшей в его подсознании, проецировать давние чувства на новый день своей жизни. Следовательно, мы неосознанно снова и снова повторяем «детскую» модель поведения и её реакции.

      Всё происходит как в замедленной съёмке: Юнги смаргивает пелену тумана, в ушах звенит — там воют ветра морских штормов, конечности трясутся — это ненормальный тремор, за который прописывают успокоительное, из-за которого нож валится на пол, грудь пронзает пустота — острые пики, заставляющие парня свалиться на колени — в океан крови. Голосовые связки сами давят болезненный стон, а руки тянутся к бедной, одинокой, заставшей грозу в центре города, заварившей не одну кружку чая и купившей очередную упаковку пластырей матери. Юнги зажимает рану, кричит что-то неразборчивое — но так похожее на молитву — брызжет слюной, походит на бешеного пса, не готового проходить вакцинацию. Скорую вызывать смысла уже нет: разрез ровный, глубокий, явно задевший вторую артерию, а значит «заштопать» не получилось бы даже у известнейшего хирурга побережья. Даже здесь не пригодился!       Женщина задыхается, дёргается в руках сына, все мышцы расслабляются, мочевой пузырь прекращает свою работу, отторгая содержимое. В воздухе стоит грубый запах мочи и металла крови — больше никаких придорожных цветов. Рассудок Юнги стекает вместе с каплями пота, с морской водой по щекам, соскальзывая в изогнутый громкими всхлипами рот. Страх накрывает волной, душит, застревает в черепе пробоинами. И деваться от него уже некуда. Единственный ночлег, место, куда можно было вернуться, где всегда ждали с распростёртыми, главное, тёплыми объятиями, умирает на коленях убийцы, да ещё и такой печальный взгляд давит, что Юнги хочется совершить последний, коронный разрез на собственном сердце. Он самолично уничтожил свою душу в живом обличии, а теперь рыдает в голос, цепляясь пальцами за перепачканный нашейный платок матери, склоняется прямо над её лицом, топя комнату в безумном шёпоте, полном извинений. Знает ведь, что никто его больше не слышит, но всё равно продолжает бредовый лейтмотив; гладит женщину по волосам, бледной коже лица и губам, которые совсем недавно произносили обещания вернуться к ужину — к приходу отца со смены.       Сейчас всё замерло — всё мертво. Крики-извинения не воскрешают мертвеца, а прижатая к порезу рука не восполняет вылитые запасы крови. И кажется, что сходишь с ума. Не просто гиперболизируешь, а действительно теряешь крупицы трезвости, рушишь важнейшие нейронные связи. Задыхаешься от кашля, пока грубо трясёшь остывающее тело за плечи — думаешь, так точно очнётся; безрезультатно хлыщешь по щекам, наделывая притворный (живой) румянец; а потом бежишь к стоящей бутылке коньяка на столе — просто первый попавшийся под руку полный сосуд — безразлично обходишь тело бывалого хирурга, наступая тому на ладонь, и, схватив бутылку, полностью выливаешь её на лицо матери — якобы отрезвляешь. На деле же, просто добавляешь грязи паркету, а мёртвому телу — ненужный градус, заходящий внутрь через приоткрытый рот и ноздри.       Убить человека легко, а осознать это — нет.       Юнги отрешённо смотрит на обездвиженную женщину, закрывает веки — а там её взгляд, он вечность преследовать обещает — и валится на колени, ложится на пол, прямо в лужу испражнений и крови, подбираясь под материнский бок. Там всегда было так надёжно, так тепло, что никакие штормы за окном не могли напугать мальчика. Вместе с ней он был всемогущ, имел некий щит — вместе с ней он был уязвим, не мог лишний раз повысить голос, потому что до безумия любил. И сейчас ничего не меняется: Юнги хватает отяжелевшую руку матери своими двумя, прижимает к лицу, целуя и судорожно выдыхая — теперь ничего не страшно.       Мама рядом, мама всегда будет рядом.       В тот день, когда Юнги рыдал до самого утра, демоны смеялись.

Следовательно, мы неосознанно снова и снова повторяем «детскую» модель поведения и её реакции. Айсберг старого опыта проявляется, и сохранившийся внутри нас ребёнок способен неожиданно вырваться на поверхность. Истинная личность человека останавливается в душевном (эмоциональном) развитии и как бы отделяется. Впоследствии внутри формируется огромная «семья» из младенцев, детей, подростков, молодых людей, которые растворяют чёткое «Я» — возвращают человека к началу, заставляют помнить и жить в моментах болезненного отчаянья. В конце концов, мстить за них.

      Юнги отрывками помнит, что именно делал, находясь в окружении трупов три дня. Три чёртовых дня он не отходил от матери, разглаживая её смявшееся платье и подрисовывая контур бледных губ помадой, взятой с туалетного столика. Разливал чай по кружкам, даже отца не обделил кофе, а женщине предложил кусочек любимого торта, оставшегося в холодильнике ещё с прошлой недели. Иногда плакал, иногда кричал, соскребая застывшую на паркете кровь пальцами и выбрасывая очередную грязную тряпку в мусорный пакет. Юнги резал заветревшийся арбуз тем самым ножом, не думая ополаскивать лезвие. А потом, сделав пару надкусов плода, еле доносил комья рвоты до туалета. Просто запах в доме стоял ужасный — слегка сладковатый, но в то же время гнилой (трупный), вызывающий жуткую тошноту, так что принимать пищу оказалось невозможным.       Надо было что-то делать.       Бежать.       Командировка отца подошла к концу, а значит пора возвращаться в Корею. Билеты мама (спасибо ей) купила заранее и убрала в документы, а пароли от карты спрятала в карман кошелька. Денег хватит на такси и первые недели скитания. Осталось только каким-то образом подделать нотариальное согласие родителей на выезд их ребёнка из страны и собрать вещи. По поводу документа Юнги сразу принялся названивать Намджуну, извиняясь за тотальный игнор и такую спешку. Друг, конечно, обматерил его, но помочь обещал — каким образом? Это же Ким Намджун! У него всегда туз в рукаве.       А вот у Юнги все рукава в крови, которую обязательно нужно отмыть из-под каждой дощечки в доме. Убраться за собой: ополоснуть кружки и выбросить гнилой арбуз, собрать осколки разбитой бутылки коньяка. А ещё сходить к морю. Только на этот раз обязательно с родителями! Всем вместе, понимаете? Хотя бы теперь стать дружной семьёй, что устраивает пикники на побережье и собирает ракушки после прилива. Осталось лишь принарядиться, одеться чуть теплее, ведь по ночам вода опасно прохладная — так и заболеть недолго, а Юнги случай с кондиционером хорошо запомнил.       Да, эти семьдесят два часа одиночества, разговоров с самим собой пошли парню на пользу (ли?). Он успел о многом подумать, выстроить какие-то хилые ориентиры, расчертить план для постройки своего Королевства, где приютит маму и папу — это чтобы не скучали, чтобы всегда были рядом. Юнги даже простил мужчине все измены, перестал «случайно» спотыкаться об его тело. Правда, любить всё равно отказался. Нет повода для возрождения этого золотого чувства. Его в принципе теперь нет. Схоронили.       Убийца красиво притворяется порядочным парнем, пряча свой ярлык от палящего солнца, пока бегает по комнатам, собирая разбросанные вещи родителей и бросая их в разведённый костёр на заднем дворе. Не повезёт же он с собой всякий мусор! Только захватит пачку пластырей, кулёк ракушек, парочку своих футболок, случайно запихнёт в рюкзак розоватую помаду; и, схватив за руку мать, поравнявшись походкой с отцом, отправится к морю, к броским волнам, обволакивающим острые скалы. Там он обязательно поцелует женские обветренные губы, поправит задравшуюся чёлку папы и позволит им спрыгнуть с утёса, дробясь об огромные валуны.       Да, море действительно прекрасно в свете луны.       Вы видите?

***

      — А вчера я убил женщину и её маленького ребёнка, — без предупреждения выпаливает Юнги, не даёт художнику отдышаться. Тот переполнен чужими откровениями, зарывается рукой в волосы и возвращается к воспоминаниям об их совместной ночи, когда на утро он обнаружил полосы крови на теле. Думал его, а оказалось-то совсем иначе. — Маленького такого ребёнка, Чимин, — добавляет жнец чуть тише, не скрывая блеск слёз в глазах, не осушая позорные мокрые дорожки на щеках.       Заставленную коробочками краски кухню наполняет тяжёлый, прерывистый вздох. Он отдаёт воздуху повышенную концентрацию углекислого газа, содержит яды тяжёлых металлов — ещё пара таких вздохов, и планета самоуничтожится. А казалось, ангелы обязаны спасать, а не губить живность. Но Чимин выходит из игры: не в силах больше разглядывать чистоту там, где её и не было вовсе. Надежды, оправдания — это так по-человечески. Только люди готовы давать второй шанс, прощать иуд и назначать насильникам в качестве приговора жалкие два года колонии. Под землей или на том же самом небе такие законы не действуют. Может быть, поэтому парень отказывается играть роль судьи или профессионального адвоката — он просто жмурится, проглатывая ужасающие картинки, как бы проглотил рыбью кость.       — Мне уйти? — режет тишину трясущийся баритон. Юнги еле выносит вес собственного тела, балансируя на стуле — лишь бы не свалиться на паркет. Пальцы подрагивают, словно прошли сутки после принятого пакетика дури, а глаза слезятся, будто смотришь на солнце. Его подавляет внутренняя речь демонов, калечит знакомый сладковатый запах в носу.       Это же первый раз, когда жнец проповедует свою историю, прямо и без сокрытия тайн рассказывает о прошлом, что обещал забетонировать. Ведь это самые худшие воспоминания — метастазы в каждом органе. Юнги до сих пор не понимает, как смог прожить столько лет с ними, как ему удалось без давящей верёвки на шее прятать в пыльной тумбочке старую фотографию моря, с которой парню улыбается счастливая семья, немного обгоревшая за первые дни на побережье. Страшно, правда, страшно открывать тот ящик и встречать взглядом женщину в кружевном сарафане, мужчину, светящего своей доброй улыбкой, и мальчишку, довольно держащего в руках какие-то цветные камешки. Юнги к таким заданиям не готовили, он просто не вынесет этого свидания с ушедшими днями безмолвных истерик.       — Нет-нет, останься, — отрицательно мотает головой Чимин, наконец-то бросая робкий взгляд в сторону жнеца.       Лицо Юнги стало бледнее ещё на несколько оттенков, а глаза будто впали, многократно постарели за короткие десять минут. Сожаления там внутри крупицы, больше печали, забитой солёными волнами. Душа парня повесилась рано утром несколько лет назад, ушла, не оставив предсмертной записки — одному Богу теперь известно, что она хрустальная в себе хранила. Дешёвый футляр (грудина) жнеца не прижилась с её чистейшим сопрано, а потому она улетела туда, где плещется море и луна заливает светом эфемерность; туда, где тёплые руки заклеивают бактерицидным пластырем ещё кровоточащие раны; туда, где душа может объять всё, а всё может объять её. Это отпуск, это как продолжительные каникулы школьника, готового за новую найденную ракушку отказаться от домика на дереве.       И Чимину сложно винить Юнги, невыносимо трудно притворяться этаким божеством, исповедующим грехи. Да, понимание того, что он сотворил — мерзко, отвратительно и — я думаю, Вы понимаете — не простительно. Юнги — пустой, он дырявый ботинок, из которого выглядывает голодная крыса, поджимая голый хвост. Ничего уже от него светлого не отслоится, зато нечистот целый багаж. Но даже так Чимин не бросается на парня с криками, не нарекает «монстром» и даже не бежит в ванную, чтобы смыть с себя чью-то фантомную кровь (хотя очень хочется), а просто отходит к окну, прихватив пачку сигарет.       Это, возможно, странно для понимания, быстрого принятия, но Чимин возлюбил баланс страсти и хладнокровия. Сейчас это осмысление больно бьёт под дых — только и остаётся крепко держаться за подоконник. Идеал в голове парня сформирован: он проникся симпатией к физической силе, полнокровию, грубой речи и бесцельной стрельбе. Покажи ему сейчас сотню людей, дай возможность выбрать нового соулмейта безо всяких последствий, Чимин бы без раздумий отказался, понимая, что никто, никто кроме Юнги его более не привлечёт. Создана некая бескомпромиссная шкала, делающая невозможным рождение «нравится» к какому-нибудь доброму пареньку-бариста, дарящему подарки на каждую годовщину и ласково обнимающему по пришествии утра.       Наверное, поэтому Чимин ожидал от Юнги чего-то такого мерзкого, в каком-то смысле испытывал жгучую потребность быть вовлечённым в эту мерзость. И это запросто можно наречь отказом от разумности — поражением — мятеж против интеллекта. Прошлая чистота теперь кажется игрой, сплошным притворством, нежеланием видеть суть мира. Чимин ведь умный мальчик — дитя небес, помните? Но сейчас он выдыхает вишнёвый дым, кивает сам себе и откидывает голову на чужое плечо. Так более правильно — это верный исход.       — Твоё тату… Это ведь работа Хосока, да? — шепчет Чимин, смахивая пепел и вновь затягиваясь.       Юнги согласно кивает, одной рукой приобнимая парня за талию, а второй достаёт никотиновый ментол и позволяет смешаться двум разношёрстным туманам. Такие разные, но так хорошо гармонирующие. Сигареты расслабляет мышцы, даже вроде бы снимают боль на сердце, а аромат ванили выступает в роли наркотика — разжижает мысли, дарит лёгкость и некое облегчение, за которое очень хочется сказать «спасибо».       Чимин не сбежал после окончания истории, не ткнул пальцем в каждую соринку, обвиняя в страшнейших поступках. Любой другой обязательно бы хлопнул дверью, выбирая Смерть вместо того, чтобы сейчас тереться кончиком носа о шею убийцы, выхватывать у него сигарету и пробовать горьковатый ментол. Художник — обыкновенный безумец, он превращает оправдания настоящей твари в пустяки и мелочи, переводит часы — выступает мерилом всего живого. И да, ему не принять тот факт, что Юнги сбросил собственных родителей со скалы, перекрыл им дыхание лезвием ножа; ему не усвоить привычку провожать жнеца на очередную скотобойню с улыбкой — но он собирается устроить забастовку своим принципам.       Потому что Чимин любит Юнги, и на этом фоне меркнет всё остальное. Даже неповинные жизни людей.       Представляете, насколько страшно воздействие генома «нравится» под кожей?       — Я хочу тебе кое-что показать, — Чимин отстраняется от Юнги, подхватывая его под локоть и настойчиво выпроваживая из кухни, хотя у самого губы поджимаются из-за неуверенности. Опять задумал нечто разрушительное, губительное для внутреннего мирка жнеца — там наверняка уже все комнаты Королевства повзрывались, а памятный набор помад упал с полки. Но Чимина это не способно остановить — отравился смелостью, видимо. Он подводит Юнги к мольберту, а сам делает пару шагов в сторону, дабы открыть лучший вид на знакомый пейзаж.       Сначала Юнги хмурит брови, взглядом этакого профессионала рассматривая полотно, а после одномоментно округляет глаза, подхватывая приступ слабости в ногах. Он качает пустой головой, словно всё понимает, словно вновь мальчишка, бегущий по высоким холмам, горячим пескам, по дикой мяте и осоке, а вокруг только гладь маслянистая, волны безграничного моря — янтарный сок. В волосы въедается соль, когда жнец подходит к картине чуть ближе; когда он касается засохших мазков краски — брызги воды летят прямо в лицо; а, падая на колени перед мольбертом, Юнги чувствует, как острые ракушки дырявят кожу ног, как сверху на кровоподтёки накладываются пластыри и они вмиг заживают.       Спрятав глаза под веками, он превращается в ясновидца: не пророка или жреца, но конкретно ясно видящего человека, который за один взмах ресниц возвращается в домик у моря, к его зарослям иностранных цветов и мощёной дорожке. Юнги свободно гуляет по комнатам, включает кондиционер, чтобы спастись от смертельной влажности, и на крики матери из столовой о том, что ужин стынет, просто отвечает: «давай дождёмся папу, его смена уже закончилась». Женщина ворчит себе под нос, но кастрюлю с едой накрывает крышкой, а мальчик торопится прорваться в родительскую спальню, к огромному окну, спрятавшему от шторма. Море опять беснуется, а значит завтра на берегу можно найти кучу водорослей — думает Юнги, прижимаясь к стеклу. Пляж наполняется одиночеством, а парень какой-то странной тоской, осуждением к нему и владыке густых вод. Потому что они всё видели, видели нарушенные запреты и каждый раз молчали, принимая в свои объятия сокрушённого болью паренька. Друзья так не поступают. Настоящие друзья говорят правду, несмотря на количество соли в ней и мёртвых рыбёшек. Но шанса отругать могучие волны мальчику не предоставляется — перед домом слышится скрип тормозов старого пикапа. Папа вернулся с работы. Вся семья в сборе. И ужин почти не остыл.       — Эскиз для твоей татуировки рисовал я, — неуверенно начинает Чимин, подходя к втоптанному в песок Юнги, — он был именно такой: без мрачных оттенков и черепов меж камней. Мне казалось, что море должно быть свободным, искрящимся, полным собранного за столетия тепла. Но Хосок изменил заказ. Думаю, ты сам его об этом попросил, — он садится рядом со жнецом, который даже не моргает, продолжая скользить взглядом по подводным цветам и кораллам. А мозг грызут черви, аорту в сердце разрывает тромб — напоминает о бегстве от самого себя, от остальных родственников, которые разыскивали мальчика и его родителей, от квартиры на той стороне Сеула, что до сих пор хранит ряды компьютерных игр и убранных в коробки детских игрушек.       Юнги не сильный — он, напротив, ужасно слабый, а потому все эти годы скрывал своё истинное начало. Он трусливый — боялся потерь, самого себя, неспособного хранить бесценные богатства. А тяжёлый взгляд, заряженный кольт и аура жителя подземелий — обложка книги, расценённая как брак. Вот таким «бракованным» жнец жил: воровал души, втирал всякую дрянь в десна, выпивал стакан виски после тяжёлой ночи и старался поспать хотя бы пару часов, чтобы после пробуждения не хотелось задохнуться от вод какого-нибудь далёкого моря.       И Юнги ни за что бы не подумал, что в один из солнечных дней этой дождливой весны ему встретится мальчик, который был бы здесь (рядом), в первом ряду, даже если бы никто не пришёл на его отвратительное шоу. В такое сложно уверовать — словно вновь примерить отметку Бога — но возможно, спустя тысячи секунд золотых переливов художника, его чистейшей любви.       — Я не знал, — шепчет Юнги, касаясь волны, жгущей кожу сквозь одежду. Чимин понимающе кивает, перехватывая его руку и сжимая в своей — по габаритам слегка уступающей, но явно намного сильней, по-настоящему отважной.       — То, чем ты занимаешься — ужасно, — прямо говорит Чимин, бросая куда-то под столешницу окурок истлевшей сигареты, — но уже поздно что-то менять, верно? Поэтому просто перестань отвергать себя и живи с этим, помни лицо каждого убитого тобой человека, — Чимин ладонью вытирает слёзы с щёк Юнги и крепко обнимает, пряча от всего мира маленького разбитого мальчика, которого, кажется, разрушить сейчас способна даже тень от шкафа. — Помни — это единственное, что ты можешь теперь сделать. И не жалей.       Жалость губит Королей.       — Ты пахнешь краской, — неожиданно усмехается Юнги, обнимая художника в ответ и смаргивая очередную слезу. Сегодня хочется — сегодня можно.       — О, ты испортил момент, знаешь это? — Чимин пытается казаться недовольным, но на самом деле приподнимает уголки губ, пряча этот секрет в чужом плече. От того несёт человеческим металлом (видно, не выветрился ещё с прошлого задания) и сочным цитрусом — даже нос воротить не хочется. Рецепторы игнорируют изъяны своей любви.       Их история кажется такой несовершенной, изрезанной отвратительными открытиями и мерзкими разворотами страниц — картинки кровавых рек или же иссушенных морей окружают непризнанную небесами пару. Но золото не теряет блеск в лапах монстра, а небеса до сих пор не задавили человечество весом звёзд — значит живём, продолжаем сверкать разочарованием в глазах и хвастаться сорванной кожицей губ в порыве глубокого поцелуя. Всё ведь до жути просто, если не пытаться копаться во внутренностях, а следовать желаниям, потакать им, словно очаровательной девочке, требующей купить ей очередную куклу. Обязательно купить! Добыть денег, остепениться и исполнить мечту маленького ребёнка внутри себя, который только и хочет, чтобы сердце цвело, а губ касалась улыбка.       Чимин не будет пытаться изменить Юнги, нет, — он рискнёт приручить его демонов самой настоящей лаской, глупо подкупить бликами солнца и луны. Это стократно сложней, чем провести операцию по извлечению недуга, но сохранней для настоящей личности жнеца. Вытащи из него привязанность к гробам, и он растеряет всю хватку, окончательно превратится в марионетку. Сейчас же в нём сила, непревзойдённая уверенность в себе и своему жизненному пути, хоть и усеянному помехами. Художник не внесёт корректировок, а постарается вынести металлолом из чужой грудины, дать крохотный шанс на спокойствие. Без молитв и жертвоприношений — это самовольничество, на которое Юнги даёт согласие лёгким поцелуем в лоб — печать Сатаны.       Никто не переменит характера, не станет многострадально гнуть брови, а наипростейшим образом придёт к выводу, что, изменив структуру любви, можно и растерять всю страсть. Помочь справиться с болью? Это всегда пожалуйста, это приветствуется прищуром Чимина, когда холодная ладонь Юнги касается его крохотных синяков на шее — спасать разрешается, но не менять координаты спутников.       Просто поверьте: однажды наступит день, и Юнги отодвинет в сторону стакан с отравленной водой, возьмёт с полки другой и нальёт туда чистой. Он проспит всю ночь и встретит утро за завтраком, примет контрастный душ и заправит кровать — начнёт жить. Юнги увидит, что мир не блёклый, не гнилой, как могильная земля, и что в воздухе больше нет яда. Начнёт вдыхать. Дышать! С рук спадут кандалы, а повадки верного пса мимолётно заменятся рефлексами, присущими обычному человеку, исчезнет тяжесть плеч, и жнец подойдёт к зеркалу. Посмотрит и выстрелит прямо в отражение лица. В тот момент рухнет прошлое, задохнётся под осколками стекла, более никогда не собираясь в полноценную картину.       То будет самым красочным падением жнеца — воскрешением мальчика глубоководных морей.       — Прости, — теперь вслух произносит, проклиная свою жёсткую хватку, оставившую гематомы на святыни. Всё не должно было произойти таким образом, но произошло, а оттого Юнги ужасно жаль Чимина, что достоин намного большего, чем секса на эмоциях и пустоты кровати по утру. Но тот недовольно поджимает губы, мотая головой, мол, всё в порядке, я и так знал, какой ты мудак. Мин не спорит, а заглядывает в глаза парня самой надеждой, выискивая там что-то важное, сокровенное. — Ты взял ключи? — художник кивает, проводя пальцами по каплям голубой краски на паркете. Смущается. — Можешь приходить в любое время, даже без звонка.       — Это предложение? — смеётся тот, касаясь испачканными кончиками пальцев щеки Юнги. Теперь там волны. И никто не злится. Штормы, кажется, отыграли свою партию в этой стране провалом.       — Нет, это тебе просто повезло.       Чимин закатывает глаза, удивляясь, почему его зрительный нерв до сих пор не разорван из-за таких резких натяжений. Хотя от отношений с Юнги наверняка много чего стоит ожидать. Можно ведь вовсе лишиться зрения или хлеще — конечностей. Так себе перспективы, но художника всё устраивает, пока он всё ещё безумец, пока он может мыслить, буквально находиться на месте пары Юнги. От осознания этого на лице Чимина непроизвольно появляется улыбка, а сам он падает назад, на спину, марая свитер в цветной дряни.       Но пускай — это такая мелочь в сравнении с счастьем, поселившимся в сплетениях вен мальчишки. Приятно знать, думать, что теперь ты не один, а один из тех самых психически нестабильных, готовых за любовь потонуть в неглубокой луже и быть уверенным в том, что кто-то потонет за тебя. Даже крылья вроде бы вновь отрастают от сладкой игры сознания, и когда аромат цитруса подбирается чуть выше — теперь находится прямо над Чимином — хочется опробовать оперение на готовность к полётам — выпрыгнуть из окна. В этом случае риск оправдан.       — Ты видел сны обо мне? — неожиданно спрашивает художник, подвешивая своими словами Юнги как шкуру добычи на стене. Он опасается выдать ошибку словами, пульнуть правду в неготового к ней обожателя жизни, всего сущего (даже если то погано). Жнец колеблется: прислоняется своим лбом ко лбу Чимина, ищет в карих глазах чёрные крапинки — штрихи Смерти. И находит.       Сакура вновь расцветает на крупном полотне, а выстрел пронзает тишину хлопком лёгкого. Крики, кровь, блески моря вдалеке — всё мешается в страшнейшую работу руки любимого творца, чьё тело растекается тёплой кровью по паркету, унося вместе с ней под землю все краски мира.       — Да, снятся, — кивает жнец, проводя мякотью губ по чужому выступающему кадыку и ловя языком мурашки оливковой кожи — отвлекает от собственного озноба и страха, внушает чувство защищённости крепкой хваткой, нежным сплетением пальцев. Хватит коварностей на сегодня; достаточно острых валунов и ракушек, уродующих осквернённые тела. — В моих снах ты ужасно старый и всё такой же вредный, самонадеянный Пак Чимин, существующий в своём измерении кистей и красок.       (Но Юнги обещал не врать!)       — Ты рядом? — Чимин отводит голову, не позволяя оставить поцелуй на стайке веснушек. В складке на лбу залегла серьёзность, не напрасный страх перед будущим, которое порой оглушает пугающими сновидениями. Хочется быть уверенным в следующем шаге, в завтрашнем утре, что не встретит расстрелом в парадной.       — Конечно рядом, конечно, — Юнги уверенно кивает парню, находит в его глазах счастье и прячет стыдливый взгляд в прядях светлых волос, разметавшихся по паркету словно нимб. Он не может, просто не способен, отказывается, в конце концов, раскрывать тайну, неизменно напоминающую о себе чуть ли не каждую ночь. Сколько не жмурь болезненно веки, не стискивай умирающее тело, не зажимай рот в немом крике ладонью, что пахнет морской латунью — художник умирает.       То время ещё не пришло, но в голове жнеца уже срывает плотины. Он быстрее сам уйдёт со Смертью под ручку, но Чимина ей на растерзание не отдаст. Нельзя позволять золоту терять блеск, торчать в очереди на разговор с Богом, требуя вернуть святой лик и вновь обрушить на землю, к гнилому человечеству. К любимому убийце. Его же сочтут за продавшегося Аду и сошлют в чистилище, где душа мальчика никогда не сыщет покоя, а после умолит запихнуть её в адский котёл, дабы сыскать там породнившееся лицо.       Юнги этот намеченный судьбой план рвёт как лист бумаги и прячет в задний карман джинсов. Всё-таки сны-предзнаменования не просто так путешествуют по покрытым ночным мраком подушкам — они сигнал к началу действий, к скорой битве с центральными силами мироздания. Как вообще можно обмануть главного творца Вселенной и её Гробовщика? У Чимина вот всегда получалось, а жнец питает сомнения, не понимая, почему в их общем будущем не заметил летящей пули? Что за измена отработанной ловкости и врождённой боеготовности?       Неужели именно по вине Юнги погибнет приемник великих живописцев? Разве он может допустить этот знак отрицания в программе идеальности? Чимин же у демона повсюду: на донцах тёплых ключичных ямок, на сгибах локтей, изнанке ремней и лямок — живёт повсеместно, заменяя все истины (смыслы) существования. И как же так получается, что его одним неаккуратным штрихом вычеркнут из флаеров и программок? Всякий скажет, насколько это тяжелый случай и что всплыть из разложившейся вокруг грязи возможно лишь трупом — никак не словившим удачу счастливчиком. Юнги презирает таких предсказателей, верит в собственную силу — титулованность Сатаной — и, оглядываясь назад, составляет свой пейзаж убийцы: подбирает спасение мальчишки, словно оттенки краски.       Чья пуля разрежет впитавший резкий запах растворителя и ванили воздух?       Имя какого дурака возглавит список приговорённых к казни?       — Ты не со мной, — усмехается Чимин, и его руки скользят по бокам парня всё выше, обвивая шею. А у Юнги перехватывает дыхание от одной этой фразы, хотя он прекрасно понимает, что она сказана с упрёком на его нынешнюю отстранённость, словно жнец сейчас не нависает над лежащим на полу мальчишкой, а высчитывает формулы, интегралы и графики «чего-то» своего, того самого, недоступного для Чимина. В безоблачное будущее он уверовал — доверился и теперь льнёт ближе, прижимаясь всем телом. И пускай Юнги в этом никогда не признается, но он без ума даже от самых обычных объятий, если их жар принадлежит Чимину. Благодаря такой близости даже озноб спадает, а замершие от отчаяния лёгкие принимаются за работу — насыщают органы диковинным кислородом.       Губы Юнги касаются уголка губ Чимина — это извинение, — а пальцы считают рёбра прямо сквозь толщину свитера, хотя хочется без. И, наверное, жнец чуточку не сдержан, раз так нетерпеливо (даже как-то отчаянно) целует художника, шумно выдыхая воздух через нос. Его язык проскальзывает меж открытых губ, рука ложится на талию — второй Юнги вцепился в паркет, пытается удержать массу своего тела, — и из груди Чимина по горлу карабкаются совсем тихие стоны, когда она соскальзывает ниже, на напряжённые мышцы бедра.       Мягкость, плавность, нежность — всё вроде как у всех, но в то же время нет. Юнги десять сообщений назад — стойкий сплав отвращения к миру, монстр, убийца и все синонимы. Сейчас орбитали немного перекосило, и всё в новинку. Оказалось, любить довольно трудно, но ужасно стояще. Любовь вознаграждает смельчаков! Жнецу она позволила спасти строптивого ангела, вознести его до уровня Всевышнего и прятать взгляд в момент извинений. Чимин — он необычен: спит на изумрудной траве, сомлев от тепла солнечных лучей, и всё, что до него — сплошные слепые пятна, — Юнги потом отрежет их при монтаже. Сейчас жнец просто отображает в памяти новые снимки, с которых воспоминанием сияет мальчишка, как он дурачится, курит, спит, как его постригли, как он гнёт уголками ямочки, хохоча, как складывает ладони у барных стоек. Между ними джинсы и футболка — полоска кожи, а мир кренится всё больше, будто кто-то применил домкрат; они отчаянно непохожи, и от этого все забавней во много крат. Даже поцелуи слаще — патока, не иначе, а мозг не серая жидкость — густой сироп, ударяющийся о стенки черепной коробки.       Чимин ощущает сладкую тяжесть на языке — дикую смесь морозной вишни. И, чёрт побери, его неприкрытое наслаждение выглядит так, что дух захватывает! Он отбрасывает чёлку назад, даёт полный обзор на прикрытые глаза, чьи ресницы слегка подрагивают, а губы сохнут от частых вздохов, когда изуродованную засосами шею бережно покрывают поцелуями. Юнги же врачеватель — исследует, старается запомнить изгиб чужой спины и ямку над крестцом, точно больше возможности увидеть сей пейзаж не представится. Это помешательство, за которое не стыдно; это невосполнимая жажда, что коробит хлеще наркотической ломки. Это телесно-болезненное: ловишь оргазм одними глазами, истекаешь кровью (спермой) после холостого выстрела — якобы примитивной хватки в тёмных волосах. Почему-то Юнги ощущает это по-своему: подобно маленькому ребёнку бросается в чувство собственной нужности, настоящей необходимости, пока Чимин опаляет его ухо прерывистым горячим дыханием и что-то сбивчиво шепчет.       Но это «что-то» очень личное — Вы не услышите.       Руки-паразиты ныряют под свитер художника, проводят по чернильной надписи на грудине зигзагами, пока с щёк стекает морской пот. Чимин подхватывает его языком, мешая со слюной и впиваясь поцелуем в чужие искушённые губы. По венам гуляет адреналин, внутренности набухают, закипают подобно химическим реакциям, что жгучими искрами растекаются по всему телу. Это побочный эффект, аффект — действие, страсть, душевное волнение, которое фонтанирует, нет, правда, вырывается с такой грубой силой, сносящей на своём пути целые миры. И телефонная трель никак не вписывается в этот катарсис, её хочется обрубить как нечто реальное, существенное, будто ножницами истерично перерезать провода связи, окутывающие город паутиной. Это какое-то заезженное клише: в моменты наслаждения, уединения или просто припадка эйфории обязательно объявится крушитель замков счастья, что буквально считает своей обязанностью заземлить умалишённых.       В конце концов, если Вам ни разу не звонили во время секса, то, вероятно, Вы им никогда и не занимались.       — Ответь уже, — сбивчиво шепчет Чимин, заставляя Юнги отвлечься от его губ и раздражённо вытащить телефон из кармана. Экран светит склизкое «Намджун», и жнецу ничего не остаётся, кроме как бросить извиняющийся взгляд на парня под собой и ответить, сваливаясь на соседний свободный участок паркета.       — Да, — механически выдаёт он собеседнику, отличаясь при разговоре не только тембром голоса, но и выражением лица, которое может увидеть лишь Чимин, а Намджун — прочувствовать сквозь электромагнитные волны. Недоволен и разочарован — коктейль с зонтиком сверху и ананасами по краям стакана.       Глава начинает с наигранного «не занят?», а Юнги лишь прикрывает глаза и потирает переносицу, игнорируя вопрос. Ну зачем такие прелюдии? Зачем спрашивать, если интереса всё равно не проявляется? Того прошлого Намджуна уже не сыскать — жнец отчаялся, — потому не открывается парню, но всё также ярко помнит, как тот помог избежать преследования со стороны детективов и полиции, когда одежду пары Мин прибило к одному из берегов побережья. Помнит, а оттого на просьбу прибыть завтра к полудню в притон чеканить твёрдое «без проблем». Хотя проблема есть! Вот же она: лежит по левую сторону, хлопая ресницами и поджимая губы от услышанного. Юнги (не) проблеме подмигивает, пытаясь ободрить, а та слегка улыбается, глотая напряжённость, как противозачаточные таблетки — строго по часам, вернее, по вот таким напоминаниям о связях жнеца с бархатной вселенной.       В динамике телефона опять тишина, а в спальне творца шорох. Чимин попросил Юнги остаться у него на ночь — хотя уже совсем скоро наступит утро — и, не встретив никакого сопротивления, утащил в кровать, кутая оба тела в одеяло. У жнеца такого опыта нет: он не привык засыпать или просыпаться с тем, кто ему действительно нравится, кому Юнги отдал не часть сердца, а вот прямо всё, хоть и местами с пробоинами. Он не знал, как правильно прижимать к себе мальчишку — нужно ли? Правильно ли будет зарыться носом в его взъерошенные волосы и проспать оставшиеся часы, находясь в залёгшей по периметру комнаты дымке опустошенной расслабленности? И как встретить лучи солнца, не кривя нос от увиденных в окнах тёмных облаков, плывущих на город с южной стороны?       Чимин на этом уровне тоже новичок, но уверенно прижимается к Юнги, нисколько не выпутываясь из чужих объятий, а принимая их холодное тепло. Ему приятно ощущать себя в безопасной окружённости — окольцованности, — благодаря которой страхи опасаются ложиться на постель рядышком с художником и его демоном. Они лишь хмурят брови, порицая, осуждая данное слияние, и вновь прячутся по углам от алого восхода и наипротивнейшего будильника.       Мелодия заставляет Чимина открыть глаза и сфокусировать взгляд на Юнги, который за ночь не испарился, не утонул в солёных волнах, а теперь недовольно стонет, охрипшим ото сна голосом прося выключить механическое исчадие Ада. Художник на просьбу лишь коварно усмехается, стягивая одеяло с парня и ускользая в душ.       В планах сегодня посетить институт и отчитаться перед руководителем практики за пропущенные лекции. Конечно Чимину достанется за прогулы, ведь скоро начнутся экзамены, а преподаватели любят напоминать студентам об их успеваемости и посещаемости во время выбора оценки для зачётки. Юнги частично понимает это рвение, а потому обещает подвезти мельтешащего по квартире парня, крича из постели, что встанет буквально через пять минут. Ну честно! Чимин в честность его закрытых глаз плохо верит, а потому дёргает вновь объявившееся одеяло в сторону, а сам проводит мокрыми после душа ладонями по напрягшейся спине. В ответ на такую наглость Юнги притягивает парня к себе и сжимает в объятиях, буквально запрещая дышать и мешать ему отоспать оставшиеся секундочки.       После, уже сидя в машине напротив института, Чимин припоминает жнецу эту выходку и быстро ускользает из салона, не позволяя коснуться своих губ. Плохие игры затевает с отцом темноты, но не боится хвастаться заливистым смехом и заразительной улыбкой, благодаря которой цветовая гамма мира вновь меняет контраст. Юнги утомлённо, но в то же время не скрывая своего наслаждения, изнеженно моргает, пока Чимин складывает губы бантиком и отправляет воздушный поцелуй. Он знает (верит), что жнец обязательно поймает (сбережёт), и тот ловит, легонько ударяя себя по щеке, гордо расплываясь в улыбке — мол, смотри, поймал.       — Нет-нет. Это было в губы!       Нет-нет — в самое сердце.