Акрасия

      Пуля ударяет в одну из ступеней, потакая прицелу хозяина. Никаких своевольностей. Из дула вылетает кроткая струйка дыма, змеёй скользящая мимо незваного гостя. Джин — везунчик, живчик, затылком упирается в стену и не моргает, наблюдая за своим возможным палачом, который, если откажет в слушании, точно не собьёт прицел в сторону. Но Юнги колется взглядом смятений, сквозь поры кожи ковыряется в чужих внутренностях, отыгрывая роль детектора лжи. И отчего-то верит. С такой противной горечью во рту, с треснутой улыбкой и ломотой в теле от жажды крови, но верит. Он прячет обезумевший взгляд за ладонью, бросает кольт на бетон и запрокидывает голову к потолку — небу, что хитро подкинуло в чистейший пруд паразитов.       Чон Хосок, несмотря на всю помощь, оказанную Чимину в трудные моменты, всегда казался жнецу скользким типом. Что-то было в нём такое отвратительное, сравнимое с низшими, падкими демонами, не имеющими за спиной силы, но всё равно умело гадившими. Дрянь самая настоящая. И эту самую дрянь Юнги запросто смог бы заподозрить в предательстве, мерзопакостной измене, прикрывающей исключительно личные мотивы. Но то, что Хосок бросит лучшего друга — буквально уничтожит Чимина, — этого даже вселенная не могла предугадать. Они же рука об руку столько лет, совместная слаженная работа и проблемы напополам. Как можно было позабыть всё это? Вычеркнуть из памяти даже моменты, где он, как полагает самому настоящему другу, помогает бороться за счастье Пака, говорит тривиальные вещи о втором шансе и обещает Юнги огородить Чимина от тёмной стороны мира?       Спасибо за верную службу, теперь жди награды — отравы высоких сортов.       Юнги приходится взять себя в руки и, скрепя зубами, впустить Джина в квартиру, хотя душа изнывает ринуться в бой. Но капля рациональности не помешает. Необходимо вытрясти из наёмника все тайны, что он знает и успешно прячет в кармашках плаща в целях самообороны. Он ведь больше информатор, нежели боец: обладает нюхом ищейки, способной сквозь миллионы километров учуять гниль, из которой спустя годы выйдет неплохой шантажный трюк. Этому его вроде как Намджун обучил, задумывал сделать из Джина очередную шавку. Но вот измена: он сидит за одним столом с неизлечимо больным (любовью) псом и вываливает ему всё, что только смог узнать о связях Хосока и клана Ким.       Оказывается, их общему делу по срокам полторы недели.       Мастер сам приполз к Намджуну, рассказывая всю правду о соулмейте Юнги, его неблагоразумном обмане, продолжающемся уже не первое время, прося взамен плату в виде одного человека с третьего этажа притона. Разгневанный глава был согласен на любой договор, лишь бы в нём значилась строчка о мучительной гибели Чимина, которая должна быть хлеще пули или острия ножа. При подписании бумаг рука Хосока не дрогнула, а совесть не прогрызла туннель в сердце. Для него другого выхода не виделось, без Тэхёна рядом вообще зрение напрочь сшибало, будто вечный передоз. А что Чимин? Как же он — парень золотого крыла — выберется из топи? Ну, как-нибудь, — думалось тогда Хосоку, — он ведь сильный и такой храбрый, — уговаривал он себя, забирая Тэ из двести тридцать пятой, счастливо обещая показать свою квартирку и угостить полусладким вином.       Вот так по щелчку пальцев, по заливистому смеху одного жителя бархата рухнула железная связь, дружеские улыбки и пара баночек пива после тяжёлого рабочего дня. Хосок не стал искать компромиссов, предпочёл отдать всё правой чаше весов, отрывая левую от земли — приковывая к невесомости, ощущению бесхребетности и бьющей слабости перед могуществом давящего пространства. Чимин без трёх минут труп, через четыре — холодная прослойка кожи, что повидала страшные вещи, ощутила их на себе. Мечтать оказалось вредно — вреднее выкуренной сигареты или губящей попойки длиною в чёртову жизнь. Потому что мечты носят отвратительное свойство не сбываться, оборачиваться кошмарными воспоминаниями, после которых уже ничего не захочется. Нужно было жить настоящим. Возможно, уступить жнецу в войне и подохнуть от разрыва сердечной мышцы, но при этом с неплохими раскадровками в голове, моментами истинного счастья. Где же оно теперь? Заблудилось в неоне.       А ведь всё казалось таким воздушным: хороший друг, работа, семья по ту сторону телефона, на «отлично» закрытые сессии, краски-кисточки-холсты и новоявленная любовь — Чимин обладал всем и всё потерял. Да, был перец, была соль и грудину временами щемило, но под босыми ногами чувствовалась твёрдая земля, а часы в гостиной отбивали ход времени. Жизнь била из чистейшего источника. Теперь повсюду смог, а выползать за пределы чужой кровати не хочется — к себе идти не хочется, — остаётся хлопать глазками, как кукле, и лишаться рассудка в непривычной стерильности помещения.       Такой судьбы сны не предсказывали — обманщики.       Или же это совсем не их вина, а предназначенных, что неверно истолковали природу своей связи?       — Как давно? — грубо спрашивает Юнги, сминая фильтр сигареты меж зубов. Из последних сил держит баланс, пока сердце сжимается от каждого шороха, доносящегося из соседней комнаты. Джин на заданный вопрос лишь хмурит брови, опасается всё-таки словить пулю в лоб, но план побега до сих пор не торопится вырисовывать. Наверно это покажется вам смешным: он просто бьётся в желании помочь, надеясь на остатки самообладания Юнги. Его наружность уже пропитана ядом, а в зрачках адские огнища — пускай хотя бы даст отсрочку, авансом поверит словам наёмника. Он ведь не враг ему, нет, не враг. — Не притворяйся дураком: как долго ты знаешь о том, что Чимин жив?       — Всегда, — не боясь чужого гнева отвечает Джин, хоть и понимает, что из списка подозреваемых в расстреле ангела его ещё долго не вычеркнут. Он буквально рискует, встаёт на сторону зла, борющегося со злом, покидая лагерь его разносчиков. А всё ради чего? Справедливости? Нет же: банальной мести. — Ещё тогда, в клубе, я знал, что ты не сможешь убить Чимина, — Юнги тяжёлым взглядом цепляется за Джина, глотает поток его слов, находя в каждом доверительную уверенность, — да, трюк с подменой не прокатил, извиняй, — пожимает плечами, вспоминая, как в приглушенном туалете клуба обнаружил команду зачистки клана Ким и Чонгука, наигранно предлагающего помочь в уборке за старшим. Мол, убил своего соулмейта Юнги, а убирать им, бедолагам. Ну, Джин почти поверил. Почти. Он же не дурак. — Моей основной задачей была слежка за вами, парни, и вы не особо старались прятаться. Я часто видел вас за пределами района, проверял на живучесть и поражался ей, — пропускает усмешку, сцепив пальцы в замок на поверхности стола, — ещё я долго не понимал, что ты нашёл в Чимине, пока мне не выпала возможность лично поговорить с ним, — тут Юнги напрягается пуще прежнего, до побеления сжимая кулаки, но наёмник быстро вносит ясность в диалог, — ничего такого, просто разговор о живописи в пределах выставки. Я, между прочим, совладелец одной известной итальянской мастерской.       — Почему ты не рассказал всё Намджуну? — перебивает его жнец, спрашивая единственно важное сейчас.       — А почему должен?       Действительно: почему? Юнги не знает. Он уже ничего не знает и копаться во всём этом не хочет. Джину решает верить, хотя бы по причине блеска волнения в глазах, что направлен в сторону спальни.       — Я убью их, — шепчет Юнги, вынося эту фразу, как вердикт услышанному, — каждого, в порядке очереди: Инсон, Хосок и Намджун, — он подрывается с места, по пути к выходу засовывая за пояс джинсов кольт, — сначала срежу скальп, а потом упакую внутренности в подарочные коробки и разошлю родственникам к ужину. Пускай, сука, жрут.       Теперь злость выплёскивается наружу жнеца, она им дирижирует. Достаточно на сегодня самообладания — демоны рвутся в кровопролитный бой, к самой Смерти, что, облокотившись на дверной косяк, любуется бурей своего Сатаны. Юнги отомстит, уж поверьте. Он каждую слезинку Чимина припомнит смертникам, обернёт против них весь мир, схватит за загривок и протащит по бескрайним острым скалам, заживо сдирая кожу со спины и лиц — придумает самую страшную, самую изысканную пытку, какую только видело человечество. Всё потому что не надо было трогать чужое, нарушать запретов и олицетворять себя невесть кем — Королём! Владыкой земного шара! Простите, Богом! Когда на деле — дерьмо самое настоящее — мизинца ангела не стоишь, его взмаха ресниц.       Юнги видел слишком много, чтобы сейчас выстраивать губительные планы, чтобы держать сердце в холоде, а голову — в тепле. Душа горит! О каком леднике речь?! На его ладонях до сих пор ощущается липкая кровь, густая сперма, солёная слеза, горькое «прости» и вымученный взгляд — как это оставить, расскажи. За такое надо взрывать королевства, устраивать прилюдные казни и пить из чаши победителя, давиться благородными винами, наблюдая, как на вертелах жарятся знакомые тела, что однажды забыли лицо Дьявола, уверовали в его маску собачонки. Юнги был верен, да, служил Намджуну правдой, ведь не имел другого смысла, отсчитывал формулы — старался, блять, как мог. Он принимал каждый приказ без отлагательств, бросался на противника, порой выходя с поля битвы разбитым, израненным псом. Но победителем. Даже успел поработать милосердным другом: прикрывал Хосока и Тэхёна, тайно желал обоим удачи, хоть и не верил в счастливые концы историй. Что получил? Звонкую пощёчину. Отрезвляющую такую, возвращающую во времена, когда знака «стоп» на трассах жизни жнеца и мимолётно не проскальзывало.       У Юнги отобрали самое ценное — погубили единственно важного человека, вырезали пробу у золота, — а теперь он вырежет воришкам лёгкие, чтоб не дышали, чтобы больше никогда не позволили — даже мысли не допустили — глотать один и тот же воздух с Чимином. То новое табу, и никто его оспорить не сможет.       — Подожди, — Джин перехватывает Юнги в коридоре, когда тот наполняет магазин пистолета, судорожно рассовывая остатки патронов по карманам. Потрясывает, конечно, от жажды, неутолимого желания схватить за горло, артерию, вырвать к чёртовой матери. Это жнец уже не однократно проходил — главный энтузиаст-врачеватель. Папа тобой гордится. — Инсон уже мёртв, — неожиданно оглашает Ким, хватая Юнги за плечи и обращая его к себе лицом. Он ручается за каждое слово, вспоминая, как, зайдя в кабинет главы, наткнулся на остывающий труп мужчины, и воодушевлённый рассказ, воспевающий могущество Владыки бархатного района. Он сидел в излюбленном кресле, попивал виски, хвалясь перед наёмником своими грандиозными планами, уличая его в беспомощности. Отвратительный пейзаж. — Или ты думал, что Намджун так просто позволит тебе отомстить за Чимина? — Мин вырывается из хватки, скалясь в пустоту. Сука, какая же Намджун, ты, оказывается, сука. Даже возможности выстрелить в осквернителя святыни — и той лишил. Опять впереди на полшага. — Притон сейчас окружен по периметру, в него не войти так просто. И, я думаю, ты обязан об этом знать: у Инсона никогда не было жены и ребёнка. В ту ночь ты убил Госпожу Чон и её дочь.       Ах, вот оно что…       Ясно.       Нет же — пасмурно, дождливо, погано на сердце жнеца.       Одномоментно становится понятно, почему Инсон не был похож на скорбящего семьянина, почему клан Чон разорвал сотрудничество с Кимами, прекращая поставку оружия и заграничной травы. Юнги сейчас словно погрузили в чашу прозрения, смачно обмакнули ядами и вежливо попросили задохнуться правдой, кислотным откровением. Как же здорово, оказывается, быть в курсе насущных действий, находиться в эпицентре. Настолько хорошо, что хочется все волосы на голове с корнями самолично вырвать. Невиновные мертвы, Инсон подобно гниёт в какой-нибудь яме, а Юнги — простак, вырезал не тех, опоздал придушить того самого.       Проиграл, ещё не начавши играть.       — Когда всё обнародуется, за тебя объявят цену, — добивает Джин, плескаясь ненужным сожалением в глазах, — просто знай это и не делай поспешных выводов.       Выводы? Да что вообще эти «выводы» подкрепляют собой? Идеальные значения? Нолики в конце уравнений? Это ведь плохо сыгранная партия шахмат, из которой ты обязан вынести урок — вывод — дабы не ошибиться в следующий раз. Угадывать ходы противника заранее, научиться «есть» крестоносных «ферзей» и обходить «коней», дойти до конца поля и загнать оппонента в «шах и мат». План хорош, неоспоримо. Но у Юнги на это нет времени, рациональности и терпения. Он хоть и был взращён ласковыми поцелуями матери в лоб, успокаивающим шумом солёных волн и литургиями горячего солнца, а удерживать баланс чувств, оказывается, не научился. За боль ответит болью, за боль Чимина воздастся вдвойне — это несложная формула, запоминайте. Ваше домашнее задание.       Юнги отгоняет видения мёртвой девчушки из-под век и, обогнув Джина, проходит в гостиную, не сбросив обуви. Грязь теперь не претит. Пускай себе остаётся жить на бежевом ворсе — с годами отстирается окончательно. С годами, как известно, многое проходит. Даже, казалось, непроходимое. Жнец тормозит у спальни и, тихонько скрипя дверцей, ныряет взглядом внутрь комнаты. Достаточно сумрачно для залитого лучами утра. То ли блэк-аут штор виноват, то ли свет избегает нового приверженца бархата. Осуждает? Боится обжечь. Чимин теперь слишком уж тонок, болезненно бессилен. Он спит или только притворяется спящим. Юнги не пытается проверять, а лишь довольствуется его свернувшимся в калачик силуэтом, макушке, зарытой в бугры подушки. И думает он, что пытаться уничтожить ангела — это высшего рода преступления, это обязательная смертная казнь. Чимин — запретный плод этого государства, а Юнги — глупые Адам и Ева: вкусивши пал, возрождаясь в новое существо, готовое творить свой мир на земле.       Начнём с сегодняшнего дня, — думает жнец. Он в последний раз оглядывает мальчишку и идёт назад, к выходу, искореняя жгучее желание сгрести того в охапку и, жалеючи, пригреть. Юнги терпеливо смотрит в отражение — там исхудавший за ночь парнишка — и, водрузив себе на плечи невидимую броню из ненависти, просит Джина остаться в квартире, добавляя непривычное «пожалуйста». Наёмник безо всяких прищуров кивает, понимает, что пробудь Чимин наедине с одиночеством хоть минутку, то распрощался бы с ясной головой. А этого, как ни странно, Джину совсем не хочется. Проникся симпатией к художнику, сам того не осознавая — вот чудак.       — Юнги, — окликает его «чудак» в последний раз, готовясь закрыть массивную дверь на ключ, — «убить Намджуна» звучит как-то просто, не находишь?       Даже хуже — добросердечно.

***

      Город превращается в парилку за считанные минуты — чёртово адское пекло. Тёмный Феррари прижигает, расклеивает машине детали, пока та воет на каждом повороте. Всадник апокалипсиса вжимает педаль газа в пол, накручивая счётчик извещений о штрафах. Миллиона как раз хватит, чтобы покрыть. Главное не сбить пешехода, а то как-то много смертей на один несносный городишко получается.       Район, где живёт Хосок, Юнги знает чуть ли не наизусть. Там частенько отшивались перекупщики дури, из-за которых Намджун устраивал скандалы: не любил, когда его покупатели переходят к другим торговцам, объясняясь разницей цен. Жнецу приходилось подчищать храбрецов — по-другому противников клана Ким не назовёшь, — а заодно, по инерции, запоминать лабиринты мёртвого района мастера. Излишки профессии порой бывают полезны. Квартира Хосока находится в высокой новостройке, достаточно далеко от его салона, ближе к центральной части, где по ночам не используют лампы — из панорамных окон открывается потрясающий вид на инфицированный безразличием город. Не то чтобы Чон любит роскошь, но падок на чувственную красоту, помогающую отыскивать вдохновение. Очередной ценитель искусства, только не завоевавший доверия.       Юнги ведь с самого начала его терпеть не мог, потому что отыскивал в парне частичку себя. Такое же бесчувственное животное. Хосок игнорировал законы, веселился ночами, погружаясь в атмосферу липких массовок пьяных тел, а ближе к восходу тащился в салон, раскладывая на кушетке аккуратные дорожки порошка. Пробивал дно — если в двух словах. Он не убивал людей, как это делал и делает жнец, но умело уничтожал самого себя, заодно прихватывая отражение измученного мальчишки. Не хотелось страдать в одиночку, всё-таки. Хотя ныне Хосок покаялся за содеянное, попытался вернуть Тэхёна к жизни — реанимировал, — но взамен заплатил бесконечную цифру. Где только сил взял, чтобы предложить таков обмен? Его родители вроде бы совсем по-другому воспитывали: они набожные, складывают ладони перед собой, вычитывая строчки из признанных храмом книг, и лишь после принимаются за еду. Мастер же читает молитвы, когда поток пены льётся изо рта, намекая на крупный передоз. Но то бывало лишь единожды, а значит не считается.       Зато ведро токсинов в лицо другу считается. Да, оно считается этаким относительно неплохим поступком — наилучшим исходом, выходом, через который можно вытащить птичку на волю. И заточить ангела в клетку. Обмен (кислотный). Знай Чимин об этом «дружеском» поступке Хосока, то точно бы выплакал последнюю капельку надежды, высох, понимая, что потерял давнюю родственную душу, когда-то готовую и в огонь, и в воду ради друга. Он ведь откликался о Чоне именно так: всегда красочно рассказывал про хорошее отношение мастера к нему, ещё неокрепшему мальчишке, рьяно любящему набор кистей с жестким ворсом. Это Хосок предложил Чимину работу, это он помог ему поступить в университет, заплатив часть суммы, он нашёл квартиру, приходил с пакетами еды, дабы Чимин не помер с голоду, купил в студию огромный графический планшет — специально для Пака.       И это Хосок позволил обколоть мальчишку кокаином, насильно раздвинуть ноги перед мерзкой улыбкой незнакомца.       Можно тут, конечно, оправдаться безумной любовью, её желанием подчинить всех и каждого, обратить обезумевшего обладателя бьющегося сердца спиной к миру, а лицом — к человеку, что нравится до покалывания грудины. Можно так сказать, но при этом не забывать про сноски.       Любовь не равна бессилию.       Она способна затмить всё остальное и привязать к себе, но сделать гадким, пронырливым червем — отнюдь. «Ради», «за» любовь надо бороться, ранить и быть раненым, проигрывать и улыбаться проигравшим, ненавидеть победителей и стать им. Хосок со своим «другого выхода никак не отыскалось» сюда просто не вписывается. Давайте будем откровенны: он всегда искал более лёгкие пути — обходные. Сложности претили мастеру, запутанные клубки вызывали раздражение, а возможность разбить колени, в попытке ухватиться за приглушённый аромат лаванды — вызывала нескрываемую неприязнь. Хосок любил Тэхёна, готов был исцеловать тому каждую ранку и принести себя в жертву — что, собственно, и сделал, — но воевать за общее счастье отказался. Ну, сложно это, понимаете?       Лучше же лечь ковровой дорожкой под ноги разгневанного Сатаны, чем попросить его о помощи, мол, а давай вместе искать выход — мы же практически в одной лодке. Ты — мне, я — тебе. Помоги спасти птицу с обрезанными крыльями, а я помогу в бою с Королевством бархата. И пускай Хосок не воин, даже не чёртов стрелок, но он мог бы попытаться, рискнуть, бросить некий вызов судьбе с просьбой не подкинуть ему гнильцы. Страшно, конечно, дико, безусловно — а кому-то бывало легко в этой восточной части вселенной? Даже Намджун по началу глотал речной песок, собирал кожей занозы полов вышестоящих. И где же он теперь?       А ты, Чон Хосок?       Страх породил смерть; слабость подкормила побеги ядовитого плюща, что окутает шею мастера в ближайший час. Больше никаких стратегий и планов — никаких сожалений. Выбор мастера низкосортен, не достоин малейшего понимания или жалости. Парень он уже взрослый, со своей головой на плечах — очевидно, пустой, заплывшей сухим порошком, — а значит он искренне (!) предпочёл продать Чимина одному из мерзких ядер Кореи. У Хосока, оказывается, свой чёрный рынок — самый подлый и бескомпромиссный.       Но это жизнь, скажете вы, борьба за шматок воздуха — значит, все средства хороши. Ещё и Тэхён спасён, его мирок страхов рухнул, сменился простором многокилометровых улиц, полных людского гама. Ну, стоило того, стоило. Открыты все горизонты, неоспоримы желания, а просьбы выполнимы — запретов более не существует. Он может уснуть под деревом, простудиться и мешать кашель со смехом, понимая, что воспаление глотки — это не здорово, это больно, но это стояще — чувственнее. Болезни — в новинку, красочные закаты — в диковинку, а возможность передвигаться без чужого тщательного надзора даже пугает. Свобода сводит людей с ума.       И даже убивает, — думает Юнги, стреляя в магнит на двери подъезда нужной многоэтажки. К чёрту домофон, когда любой замок безопасности можно «вскрыть» дулом кольта. По периметру разносится свист одиночной пули и хлопок железной двери. Добро пожаловать.       Смерть ходит поблизости, она вбегает по бессчётным ступенькам лестницы — хохочет в преддверии кровавой трапезы.       Юнги спешит за ней, глазами — окна Преисподней — ищет нужный номер квартиры. Двести тридцать пять. Какая же, блять, ирония. И неожиданно осознаёт, что Тэхён никак не спасён — он, наоборот, погублен руками собственной любви, которая, наобещав полёты, только создала их искусственный эффект, временно подарила надежду. Хосок умрёт — жнец клянётся, что тот сдохнет самой позорной смертью, — а за ним уйдёт Тэхён, так и не ощутив порывы ветра в волосах. Связь просто так не рвётся, и если Чонгуку чудом удалось обогнуть могилу, то птичка точно канет в лету. Она же слаба и не приспособлена к нормальной жизни — жизни без мастера. Юнги это понимает (кается), но бега не замедляет: всё также полон уверенности, мести, что кипятком заполнит студию мастера и сварит его наживую.       Тэхён жнеца за такое никогда не простит. Тэхён никогда не узнает правды.       Плотность воздуха возрастает, когда Юнги останавливается на одной из лестничных клеток. Все они схожи, только цифрами на дверях отличаются да обитателями — внутренностями. Капелька пота слетает с виска жнеца, сталкиваясь с бетоном, и, кажется, что звук её самоубийства разносится этажами выше. Соседи вымерли: они поглядывают своими глазками, полными страха, сквозь другие глазки — искусственные — и сглатывают густую слюну. Испуг обычное дело, он в сложившейся ситуации наиболее компетентная эмоция. Только глупцы, ощущая возможность насильственного погребения, продолжают давить улыбочки, гордо встречая темноту в зрачках. Или же то сильные люди? Знаете, такие, что без криков переживут любое наводнение или пожар — сдохнут, но лицом ниц не падут.       Юнги этих «силачей» оставляет без оценки, потому что сам им является и гордости не питает. Пуленепробиваемость, холодность и безжалостность едва ли можно возвести на пьедестал. Но иногда они играют выгодную партию для жнеца. Например, сейчас, когда он без промедления хватается за ручку двести тридцать пятой квартиры, обнаруживая ту открытой. О, кто-то ждёт гостей? Ну, так встречайте, вот же они, пришли рука об руку: Ненависть, Месть и Ярость. Юнги и Смерть чуть поодаль стоят, ждут своей очереди, дабы поприветствовать хозяина — мастера великих талантов. Великих поражений.       Кольт наготове, дыхание становится тяжелее в преддверии скорого надругательства над виновником бед. Да, жнецу доставляет неимоверное удовольствие представлять, как Хосок частичками разольется по гостиной, более не способный собраться воедино. Не пазл же, ну. Как многоэтажка увязнет в страшнейших воплях отчаянья и молитв, вспоминаемых смертником мучительно и коряво. Юнги хочет это слышать, хочет видеть, наслаждаться, словно картинами знаменитых художников — картинами любимого художника. Он бы и ему позволил лицезреть эту казнь, да мыслит остаться непонятым, в одночасье возненавидимым.       Потому что Чимин жнеца за такое никогда не простит. Чимин никогда не узнает правды.       Юнги, не пытаясь остаться незамеченным, достаточно громко отстукивает массивной обувью по паркету марш самой Смерти. Та хлопает в ладоши — видно, довольна, нравится представление. Оружие в руке, безразличие во взгляде — это ловушка, бегите. Куда? Демон и в Аду достанет, и до Рая доберётся. Хотя какой Рай! Хосоку и напротив его золотых ворот постоять не позволят. Слишком уж велики грешки. Готов поплатиться?       Готов, конечно.       Когда Юнги заходит в гостиную, то обнаруживает Хосока, стоящего чуть поодаль со стаканом виски и смотрящего на пробуждение Сеула сквозь панорамные окна. Запоминает моменты чьих-то жизней, жалеет, что не может так же торопиться на работу, нырять в поток машин, метро, глотать на ходу кофе и выкрикивать в телефон претензии нерадивым подопечным. Такое существование обречено на скуку и дважды уточнённые расписания, но внезапно это оказывается всяко лучше, чем щелчок предохранителя позади.       Он ждал Юнги ещё с ночи, всё поглядывал в темноту коридора, пытаясь разглядеть там знакомые черты лица, когти Сатаны, блеск глаз демонов. Те непременно бы добрались до мастера, обглодали каждую косточку, не подавившись. Внезапность их визита заставляла Хосока дёргаться от шорохов и разговоров в подъезде. Он ведь жнецу даже помог слегка — не закрыл дверь, понадеявшись показаться пиздецки гостеприимным. Это для скидки, чтобы не сразу пулю лбом встретить, а хотя бы спустя минуту. Сейчас секунды кажутся чёртовой вечностью, и пускай это звучит тривиально. Жить-то, сука, хочется, как никогда до этого не хотелось. Дышать, нажираться в хламину, еле двигая ногами, открывать связкой ключей двери салона, выкуривать одолженную вишнёвую сигарету — любить вишню, очень сильно любить — и целовать, исцелять, пытаться сохранить улыбку драгоценного мальчика, мечтающего совершить побег от свирепого Короля.       Но желания Хосока — не обещания Юнги.       И оттого неимоверно горько, плаксиво, что стекленеет радужка — карий цвет теперь застывшая смола, никакой тягучей карамели. Спина сутулится, губы вытягиваются в бледную линию — нет настроя на запах могильной земли. Хосок больше не смотрит на город, обходит излюбленное зазеркалье, обращая внимание на палача, что так же хорошо виден в панораме. Его черты лица огрубели за сутки, плечи стойко выдерживают непомерный груз, а оттого вздымаются в нервном ритме — поддерживают баланс страшнейших вещей, которые совсем скоро обвалятся на них. Взгляд Юнги так же тяжёл, непоколебим, и в отличие от взгляда мастера наполнен трезвой болью, какую лишь преданный испытать способен. Это отражение Чимина. Смотри и кайся.       И Хосок кается: он поворачивается лицом к жнецу, надламывая брови в гримасе сожаления. Так глупо считает, что этого достаточно.       — Я хотел спасти Тэхёна, — летит первое оправдание, — я должен был это сделать, — второе, — у меня не было другого выхода, — и вот оно, третье.       Но по итогу ведь спасение не удалось! Хосок, возможно, сам того не подозревая, вознёс острое копьё над телом Тэхёна, а Юнги осталось лишь на него надавить, применить капельку силы. Судьба убийцы разделена напополам, всё ровно — поровну. Позади заразительный смех и восхищённый блеск глаз Тэхёна, а впереди неминуемо плохая концовка, переиграть которую не смогут даже самые отчаянные. Очередная неудавшаяся история любви не сотрясёт и части мира, но найдёт отражение в сердцах тех, кто за ней наблюдал, ощущал себя сторонником действа. Имён перечислять не стану (вы поймёте), но, однажды, пропуская через организм кипяток заваренного чая, один паренёк страшно покается за содеянное, даже задумается обратить время вспять. Увы, уже не сможет. А другой неровно выдохнет, не боясь пропустить слезинку в память о лучших, лучшем. Друге (ли)?       Конечно, друге. Для Чимина Хосок навсегда останется ярким светом, первой уверенностью в себе и переполняющим счастьем. Потому что первых друзей, впрочем, как и любовь, никогда не забывают. А Юнги лишь позаботится о том, чтобы Чимин помнил о мастере исключительно хорошее и не узнал страшнейших предательств.       Это и будет твоя «скидка», Чон Хосок.       — Ты продал своего друга, — безжалостно бросает в ответ Юнги, наблюдая, как снижается уровень чужой уверенности. Больно за золотого художника — тошно от самого себя. Получай по заслугам. — Ты только представь эту картину: я нашёл Чимина полностью голого в знакомой нам обоим комнате, обкаченного дрянью до упора, избитого, — запинается, обрезаясь о флешбеки в глазах, — перепачканного спермой и кровью, со слезами на щеках, — тело пронзает холод, закаляет, делает сильнее и увереннее. Отступать некуда. Любой кодекс мафиози чтит смерть крысы. — И ты действительно смелишься думать, что другого выхода не было?! Ты, сука, говоришь о сраном долге и желании спасти?! — Юнги срывается на крик, подходя к Хосоку и отбрасывая стакан из его рук в сторону. Заведомо пахнет мертвечиной. И, не удержавшись, жнец шмаляет пулю в чужое бедро, наградой получая выбитый стон боли. И это только начало.       Кровь не плещет фонтаном, но крохотной струйкой стекает на паркет, а Хосок и не торопится сдавливать рану. Он оседает, осадком хлорки устраивается на полу, пальцами хватаясь за ворсинки ковра позади. Пуля наверняка прошла сквозь кость, кроша ту — чего уж теперь рыпаться-то? А вот от пронзительной боли так просто не отклепаться. Хосок дышит сквозь плотно стиснутые зубы, давится воздухом, лишь бы не начать выть, и имеет наглость поднимать уголки губ. Премерзко улыбаться. Это что же, крошки гордости проклюнулись? Вот только её сейчас не хватало.       Юнги на этот всплеск лишь харкается слюной, что прилетает прямиком на футболку Хосока. А хотелось бы в морду! Дабы поскорее стереть насмешливую гримасу. Навечно, если можно. Но жнец не торопится: у него в запасе добрая часть суток, наточенное танто и полный магазин патронов. Развлечёмся ещё. Он скидывает с себя кожанку на диван, дабы не перепачкать в кровотоке, и садится на корточки перед мастером, олицетворяя полное бесчеловечие.       Но не стоит забывать, насколько жесток Хосок. Он закашливается, ёрзая на месте, и приглушённо шепчет:       — Ты ведь такой же, — кивает, поддакивает сам себе, — такой же, как и я.       — Что ты несёшь? — щурится Юнги, не сводя взгляда с Чона, а рукой отыскивая нож за ремнём джинсов.       — Ради Чимина ты готов убить человека, его чуть ли не самого близкого человека, — Хосок давит безумную улыбку, находя в себе силы залиться смехом, — у тебя тоже нет другого выхода?! Это твой долг, да? Же-ла-ние, — уже кричит, надавливая фактами. На его лице проступает пот, появляется неестественный румянец, говорящий о наступающей горячке. Но Хосок не бредит! Он говорит сущую правду, а оттого Юнги кажется, что он теряется в этой небольшой гостиной. — Ты тоже беглец, мы оба беглецы… А ещё мы ужасно слабы, раз прикрываемся любовью, творя кошмарные вещи. Юнги, ты не мстишь за Чимина, — Хосок вертит головой в разные стороны, делая взгляд серьёзным и слегка жалостливым. Ему жалко! Жалко жнеца, понимаете?! — А всего лишь спасаешься от ответственности, — переходит на паузный шёпот, — потому что вина всего происходящего с ним — ты. Ты.       — Заткнись, — металлически отвечает Юнги. Это апогей его терпения, вершина взрывной ненависти и невиданной мирами злости. Все непересекающиеся прямые вдруг неожиданно пересеклись, изрезая графики и заведомо искажая хрустальную идеальность. Огоньки ярости дотлевают в зрачках жнеца, делая их ужасающе пустыми, капроновыми — неживыми. И Юнги неподвижно застывает на секунды — вершит страшнейшие думы, — а после вонзает танто в глазное яблоко Хосока по самую рукоятку. Кровь летит в лицо убийце, удушающие вопли разносятся по углам многоэтажки, и мастер валится на спину, прогибается, кашляя алой и задыхаясь ей же. — Сука, даже не смей произносить его имя, — Юнги хватает Хосока за волосы и провозит по паркету на середину комнаты, раскладывая, как обыкновенный кусок мяса на тарелке. Всё беспристрастно и откровенно безразлично. Страдалец уже на периферии сознания и без — скоро отойдёт в кому по причине болевого шока.       Какая-то отвратительная, несчастная концовка складывается у Хосока. Не такой он последнюю страницу своей книги ожидал, представлял более радужные пейзажи. Был уверен, что завяжет с порошками, алкоголем и взбалмошной ночной суетой, обретёт счастье в объятиях любимого и в них же отойдёт на покой лет под семьдесят с морщинами около глаз и обвисшей кожей в местах татуировок. Кто-то, конечно, посчитает это безынтересной и вообще среднестатистической точкой жизни человека, но Чону она по нраву — он готов считать её счастливой, какой лишь самые замечательнее люди достойны. Не Хосок. Не Тэхён. Дерьмо и заканчивает дерьмово — а-ля, как жил, так и умрёшь.       Таков пасьянс судьбы.       И последнее, что Хосок слышит перед тем как испустить остаток кислорода из правого лёгкого, становится пропитанное ядом:       — Мы ужасно разные. Не потому ли сейчас ты умрёшь, а я останусь жить?       Мастер усмехается (!), прикрывая веки, а Юнги, выдёргивая нож из его черепушки, констатирует смерть.       Запомните: Юнги борется, а Хосок искал выходы.       И времена у них, кстати, отличные друг от друга.       Сами решайте, какой способ действеннее.

***

      Чимин просыпается из-за неприятного ощущения гуляющей по телу ломоты и сухости в глотке. Он разлепляет опухшие от соли глаза и расфокусировано пялится на опустевшую половину кровати. На неё падают лучи солнца, но Чимин видит густую черноту. Его охватывает паника, он чувствует, что заблудился, и скорее, скорее, начинает ощупывать кругом, искать нечто знакомое, твёрдое — стену, лампочку, стул, дабы уцепиться, удержать равновесие, гнёт вселенной.       К поверхностям прижимает гравитация, она бетонирует конечности, делая их неподъёмными, бесконтрольными. Даже ржавые шестерёнки в мозгах и те подводят, заставляют судорожно хвататься за складки постели и скулить от накатившей волной паники. И суть её совсем неясна. Чимин словно наэлектризован, охвачен огнём, изнутри залит бензином, что подорвёт слабое тело в считанные секунды — только спичку поднеси. Мысли — запутанные клубки, они отчего-то более неуправляемы, или же наоборот, очень даже поддаются указам, но чужим. Голосам, вопящим из глубин, заставляющим соскакивать с кровати и сразу же падать, сдирать коленки в кровь и жмурить глаза от ноющей боли, что по другую сторону кожи разыгралась пожарищем.       И тут по призрачному щелчку пальцев приходит озарение, хлёсткая пощёчина, ведро холодной воды на голову или же укол в сердце — называйте, как хотите. Корка налёта, сберегательная оболочка, обросшая вокруг художника за ночь, громко лопается, выплёскивая наружу горячий мазут. Он топит комнатку взрывными брызгами, волнами, сокрушает утопленника своей мощью, что тот даже не смелится поднять взгляд, столкнуться с отражением в огромном зеркале шкафа-купе. Зудящие запястья, пульсирующие вены, изуродованные гематомами рёбра, напрочь разодранная губа, и кошмарно болящая поясница — всё, что ниже, — этакими яркими вспышками напоминают насильственное заключение бархатом. Под веками кроваво вырезана мерзкая улыбка, уродливый шрам на пол-лица, которые теперь увидишь в каждом уголке, обернувшись.       Но Чимин не оборачивается. Он соскребает себя с пола, смотрит исключительно прямо, промаргивается и, превозмогая адскую агонию тела, подходит к прикроватной тумбочке, открывает и потрошит внутренности — стопка бумаг, обезболивающее, пустые коробки из-под лекарств. Ничего. Хлопает дверью спальни, волочит убитые ноги до кухни, обыскивает шкафы, духовку, холодильник. Молоко. Курица в розовом пенопласте. Бутылка пива. Кочан капусты и лук. Чимин трогает прохладное стекло баночки арахисового масла и громко хлопает дверцей холодильника. Знает, что за спиной кто-то есть, на расстоянии чувствует чей-то приторный одеколон — не Юнги, — а потому бежит в гардеробную, кабинет, гостиную, ванную: отдёргивает душевую занавеску и смотрит на белый кафель, вдыхает запах очистных химикатов.       Ищет-ищет. Кого?       Себя.       «Потерялся художник золотых кровей. Отличительные черты: непорочность взглядов, нимб над головой и отвага в кармане. Нашедшему просьба обратиться на небеса».       А как же вознаграждение? — А давно ли за мертвецов накидывают монету?       Чимин по стене сползает на холодную плитку ванной, безвольной куклой роняя руки по бокам. Понимание, что его теперь даже искать не станут, бьёт обухом по голове, пронзает сердцевину ножом. Раньше была хоть какая-то защита свыше — нет-нет, внутренняя самоуверенность. Мол, завтра я проснусь в семь утра, допью чай, оставшийся с вечера на столике и, истратив деньги на билет, появлюсь на предзащите выпускной работы, наверняка получу «отлично» и, набрав другу, позову выпить. Да, планы, дневник с расписанием дня, знание о том, что глаза будут смотреть, а уши слушать — непоколебимое знание. У-ве-рен-ность.       Сейчас её нет, и голове тяжело, полной шума, дребезга, всякой мерзости несмешной. Хотелось бы, чтобы кто-нибудь родной протянул сложенные ладони да опоил тишиной, наобещал мирных дней и накрыл своей душой, будто пуховым одеялом. Чтобы Чимину не пришлось нести вахту без минуты смертника, отвоёвывать у хаоса крошечный вершок за вершком, говорить всем: смотрите, Вы — всемогущие, а я тоже не слабак. И всё это наигранно, конечно. На самом деле, хочется рассказать — прокричать, — как Чимин сильно устал, как днём назад даже воздух казался цветным, а теперь приходится экономить движения, уступая жилье сомнениям и страхам; как раньше всё находилось поблизости, в шаговой доступности, но то обман подсевшего за год зрения, и единственный, кто рядом с тобой находится, — это ты сам.       Хотя тоже спорный факт.       Чимин не ощущает себя: касается ранки на губе и даже не морщится — не понимает, его ли это боль и в праве ли он её при себе иметь. Возможно, всё вокруг — сон. А у художника там всегда одни психопаты, грызущие других, таких же психопатов. Потому, наверно, он всегда просыпался от грызи, до начала большой резни, а вот сейчас угодил прямиком в неё и не понимает, реален ли. То есть, Чимин взаправду остался жив после такого-то кораблекрушения?       Получается, да, — думает он, остужаясь на мраморной плитке, сваливаясь в плачевную позу эмбриона. Эмоции стали неким безразличным металлом, оргстеклом, креплением, напылением и кремнём — никакой спешки и суеты, лишь сплошное окаменение. Хочется закусить край футболки, кулак или кончик языка, чтобы вернуть остроту, начинку. Потому что в мыслях не укладывается, как за сутки можно потерять всё и не отыскать способа это «всё» вернуть. Значит, оставшись живым, Чимин всё-таки мёртв или же слегка недосуществует — завис в подвешенном положении. И непонятно, нужно ли двигаться дальше, падая, подниматься, вновь продолжая извилистый путь в никуда. Кто подскажет?       — Чимин? — доносится сверху взволнованный голос, кажущийся знакомым в стойкой тишине ванной комнаты. Он навевает странные воспоминания маслянистых красок и ожидаемого проигрыша, отчего Паку приходится поднять свой незаинтересованный взгляд чуть выше и столкнуться с парой глаз, прокипячённых в тревоге.       В дверном проёме стоит хорошо известный Чимину профессор Ким Сокджин и принятый нами как бывалый наёмник Джин. Рукава его рубашки закатаны по локоть, волосы аристократически уложены назад, а любимый одеколон заменён на прогнившую печаль — именно она напугала мальчишку, пока тот хлопал кухонным гарнитуром. Джину выпала возможность видеть эту катастрофу, этот немой крик о помощи, который по расценкам отчаянья мог сойти за самый дорогой слиток в банке. Но что он мог сделать? Схватить Чимина и заставить наглотаться седативных до полной заторможенности и безразличия? Хотя куда уж больше апатичности.       — Вы? — осипшим голосом давит Чимин, меняя окраску тона на лёгкое удивление. Всего лишь «лёгкое» — ничего такого глобального, будто бы один член коллегии жюри недавней выставки чуть ли не каждый день забегает к нему в гости. «На чай». Но тело всё равно напрягается, соскребает остатки сил, позволяя Паку вновь занять положение сидя. Некомфортно валяться в чьих-то ногах.       Джин словно понимает, читает мысли парнишки и тоже садится на плитку, не переживая за сохранность чистоты брюк. Это ведь квартира Юнги, а значит страх лишней пылинки можно смело отбросить. Здесь же всё стерильно, словно на столе хирурга — проспиртовано.       — Да, не пугайся, это всего лишь я, — он держится на заметном расстоянии, боясь потревожить чужие хрупкие границы, старясь выглядеть как можно более дружелюбно. Сейчас очередная истерика Чимину на пользу явно не пойдёт. — Прости, что не сказал сразу, ещё тогда, при нашем первом знакомстве, но я — давний друг Юнги, — Джину хочется потянуться за рукопожатием, но он обрезает эту мысль на корню, понимая, что запросто сможет остаться без кисти. Чимин не в себе, а потому от него всякое ожидать нужно.       — Где он? — громко кашляет, заглядывая в чужие глаза самой тоской, — где Юнги?       Ответь, Джин. Ты — ответчик. Автоответчик. Говори по записи, как учили, как заставили.       Но Джин понятия не имеет, каков должен быть его ответ (растерял все кассеты). Вернее, трезвостью ума он осознаёт, что в этом случае необходимо хорошо соврать, наплести про аптеку, магазин, сломанный лифт, закончившийся стиральный порошок или внезапное собрание соседей — такое, с чаем и печеньками, дабы диалог о капитальном ремонте лучше шёл. Нельзя же кричать о настоящей причине отсутствия Юнги, нельзя сообщать о кончине лучшего друга раньше надрывного родительского плача в телефонной трубке. Но проблема: Чимин видит глубже, знает больше — говорит, правда, мельче (это уже если придираться и отыскивать ошибки — поправимые, кстати). Возможно, он и так в курсе всех правил, что-то слышал или лицезрел сквозь сны, а теперь просто требует подтверждений. Потому Джину страшно ступить на мину в этом вроде бы спокойном диалоге и словить грязи в лицо. Всё-таки ему необходимо обзавестись доверием художника, какой-никакой, а дружбой (не надружились ещё?). Он ведь хочет помочь! И это искренне.       — Юнги скоро придёт, — вот такая корявая «вроде бы» не ложь. Жнец же придёт, он не проиграет Хосоку в схватке. А вот про неё Паку знать необязательно.       Чимина ответ устраивает, он кивает Джину и, обняв колени руками, кладёт на них подбородок — походит на маленького ребёнка, заплутавшего в паутине собственных ощущений. Но это только внешне. Изнутри он покрыт трещинками от того, что человеку, который давно уже и прочно занимает пусть небольшую, но постоянную комнатку в его голове, наверняка очень плохо сейчас, а Чимин ничем не может помочь. Как если бы к нему подошёл Ван Гог и попросил выслушать, а он, всплеснув руками, зашёлся бы междометиями и почувствовал кошмарную беспомощность. Ещё и обида на мир гложет — на Бога, который вывалил на Чимина всю мерзость, казалось бы, очень даже незаслуженно.       За него больно, и за себя больно — этакий коктейль кровохарканья.       Им необходимо долгое, целительное безмолвье, безураганье — тишь да гладь. Иначе художник не возьмётся дать клятву, что проживёт хотя бы год. Эти американские горки забросили его слишком высоко, а после так же резко толкнули вниз, прямиком с обрыва и без возможности пристегнуть ремни безопасности. Ему препарировали сердце, вскрыли тугие мембраны, вынули комки ощущений и иглы эмоций. Прежних швов не найти, но легко увидеть свежие раны, ножевые и рваные — господи, как оно ещё бьётся?.. В клетках разлита бессилия злая отрава, хоть на дне их и лучатся осколочки божьего дара, да только не греют уже как раньше. Слишком горьки разочарованья. Но Чимин старается мыслить здраво: он болен. Болен горячкой или более страшным недугом — своим ночным кошмаром, что каждый раз повторяется наяву без отклонений.       (Но)       — Значит, на самом деле, Вы никакой не заместитель главы художественной академии Флоренции? — с явной печалью спрашивает Пак, наклоняя голову набок. То ли думается таким образом лучше, то ли жидкий металл черепа перевешивает. А вообще, Чимин чувствует себя обманутым мальчишкой, который поверил актёру, хорошо вжившемуся в роль бывалого иностранца. Даже немного обидно.       — Стоп, — недовольно протестует Джин, хлопает себя по брюкам в поисках чего-то, а потом выуживает телефон, щёлкая блокировкой. Подождите-подождите, тут кольнули эго итальянца! Он быстро листает галерею, цыкает, хмыкает и бурчит себе под нос иностранную речь. Очень красивую, кстати. Чимин невольно заслушивается и немного расслабляется, ровно выдыхая и расцепляя замок рук. Рядом с Джином нет запаха опасности, зато достаточно специй, этакой остроты — наверняка он недавно что-то готовил или ел. Удивительно, но пахнет будто бы домом или даже уютом. Хотя от друга жнеца ожидать нужно обратное. Удивительно. — Вот оно! — радостно восклицает Джин, довольно оглядывая экран смартфона, а после протягивая его стушевавшемуся Чимину. Резкие звуки до сих пор выводят из равновесия.       Он аккуратно перенимает гаджет из чужих рук, засматриваясь на сочные краски зависшей фотографии. На ней Джин одет более представительно: в костюм-тройку с наглаженным воротничком, лакированные туфли, туго завязанный галстук (точно слышит свой пульс) и, кажется, гордость. Да, гордость хорошо сидит на подтянутой фигуре парня — прямо вписывается в его величественную ауру. Ким пожимает руку какому-то дядечке лет под пятьдесят и ярко улыбается, буквально светится от счастья. И вокруг солнечно, запланетно тепло и неземно волшебно: справа — огромная зала с масляными полотнами, перенесшими не одно столетие человеческих войн, а слева — витая лестница и колоннада огромных скульптур, сохранённых ещё с древнегреческих времён. Такие атлетические тела бывали только там. Джин, конечно, поясняет, но Чимин и сам понимает, что на фото запечатлена «Академия изящных искусств» — первая академия живописи в Европе. И это настолько воодушевляет, в каком-то смысле заряжает, наполняет радостью, что Пак начинает проявлять интерес — оживать — расспрашивать подробности.       Джин неподдельно получает удовольствие от этого, позволяет листать галерею дальше, а сам попутно рассказывает историю каждой фотографии. Оказывается, что заместителем он стал сравнительно недавно, около трёх лет назад, сдружившись с нужными людьми в нужном клубе. Вот так делаются все важные дела, именно так люди становятся значимыми! Но эта должность не далась Джину настолько просто. Его любовь к искусству, желание ютиться с ним целые сутки и килограммы старания заставили изучить сотни книг, издательств, архитектурных работ, репродукций, их исторические справки и язык, в том числе. Ну, и пара бокалов вина с владельцем лишними не оказались.       — А правда это, что Италия как сапог? — неожиданно спрашивает Чимин, рассматривая очередную фотографию бесконечных полей и увесистых гор. Красота в каждом пикселе. Неудивительно, что именно Италия знаменита таким количеством выдающихся художников.       Джин слегка зависает от заданного вопроса и почему-то долго думает. Моргает пару раз и больше не видит рослого парня с правильным профилем. Чимин теперь походит на десятилетнего мальчишку, который хочет знать, сам ли Джин видел страну из иллюминатора самолёта или же слышал от других — проверяет; хочет, чтобы ответ был короткий и уверенный, понятный и серьёзный. Это вот таким образом одна ночь способна изменить мышление человека? Как бы вернуть к начальной точке недоверия даже к элементарным вещам. Ведь о причудливой форме Италии говорят ещё в начальной школе.       — Правда, — всё-таки соглашается Джин, замечая детский блеск глаз напротив. Чимин, находясь в состоянии подбитой птицы, всё равно успевает поражать своей привлекательностью. Тёмные брови, щекотный загривок, нежная шея, узкая молочная спина в родинках, сбитые костяшки пальцев и, конечно, припухшая от ранки нижняя губа. — Хочешь туда? — вдруг и так серьёзно. Ким кивает на фотографию длинной улочки, где находится самая вкусная пекарня в мире. Он клянётся в этом знании.       — Хочу, — улыбается Чимин и протягивает гаджет своем обладателю, — очень хочу.       Это то самое «но» говорит, что было выше взято в оборот противных, склизких скобок. Чимину вроде бы всё безразлично, прямолинейно и без кривизны, но очень хочется дожить, доумереть, дорисовать и договорить последнее слово в предложении этой, возможно, самой несчастливой судьбы, но не самой плачевной истории.       Ну, бывали же и хуже дни, правда? Люди и не с такими дырами в грудине живут! Склеимся, протрём глазки ото слёз, зажжём ночник и вспомним, насколько иногда бывает хорошо, насколько больно бьёт град по лицу и как мягко по нему проходится снег.       Потому что надо помнить важное — смертельна только Смерть.       А Чимин жив. Частично, в глобальном смысле и без деталей. Он уже не так сочен, янтарно-густ, как капельки меда, не извилисто-страстен, словно арабские песни; Чимин — далекое море, что грозно и белобородо, скрывает в себе тайники и изумруды. На поверхность лишь ради одного! Только за ним!       И это неплохо, это ставки на жизнь. Биткоины и три семёрки, что выпали на дисплее игрового автомата. Мальчишка уже никогда не будет свободен от злого недуга — до могилы его сохранит, — но постарается стать бесстрашным, тем, кого, казалось, за ничтожные двадцать четыре часа позабыл. И однажды его глаза вернут цвет небесной лазури, улыбка приобретёт ангельский вид, а уверенность сравнится с королевской. А пока Чимин безбожник — стёртые запястья, запёкшаяся под ногтями и в сердце кровь. В нём не кипит жизнь, не зудит перец, но воет настоящая буря, ноют раны и гематомы.       Так и до новорождённой души недалеко.       — Только перед тем, как паковать чемоданы, давай сначала поедим? — подмигивает Джин и протягивает руку. Руку, которая не единожды держала оружие и стреляла на поражение.       Чимин уверенно за неё хватается.

***

      Юнги сидит на краешке ворсистого ковра с поднятой кверху головой и считает количество мух, кружащих у потолка. Слетелись на падаль, на разбросанные по углам комнаты частички единого организма. Поправочка: когда-то единого. Сейчас Хосока не узнать: он разобранный робот, с открученными болтиками и вытащенным блоком питания — смотреть страшно. Лицо его обезображено, облито кровью, что запеклась у губ и струйкой спустилась вниз по шее. Одежду словно через мясорубку пропустили, а после туда же засунули живчика, не скупясь на мощные обороты железной машины. Это комбайн Смерти. И не каждый может похвастаться, что прошёл сквозь него, оставшись всё тем же жалким потребителем кислорода. Мастер вот точно не заливается хвальбой; он — обезображенный манекен, которому найдётся место на свалке, среди идентичного мусора.       Юнги бы с удовольствием самолично его туда отвёз, выбросил в гору непереработанного пластика и не поклонившись бы исчез. Но мозг варит другие планы. Там выстроена команда: сидеть смирно в ожидании зачистки и постараться удержаться от очередного порыва резануть чужое лицо. Всё-таки Хосока придётся показать миру — Тэхёну, — и только ради него необходимо поумерить пыл. И так ведь пол-лица обезображено. Этого, конечно, маловато для мерзости типо мастера, но уже больше, чем многовато для мальчишки, взращённого бархатом.       Даже представлять не хочется, насколько ему будет больно и ужасно от увиденного, принятого одиночества, словно неизлечимой болезни. А разносчик-то один знакомый паренёк, что был часто вхож в комнату атласа, лаванды и несбывшихся надежд. Сегодня вот последняя сгорела, позорно превратилась в остывшие угольки, смотрит оставшимся в сохранности пустым зрачком куда-то вбок, продуманно не попадая в отражение огромного зеркала. Стыдно. Хосок хоть и заделался мертвецом, да всё равно сохранил это чувство. И это его личный грех, что объест в Аду каждую косточку, болезненно высосет остатки живительных соков. Заслужил. Наверное.       Юнги вытирает лезвие танто о белоснежные ворсинки и убирает его обратно, за пояс джинсов, которые местами перепачканы алой. Неаккуратность не была привычкой, но порой устраивала неприятности с одеждой и запахом. Кровь невыносимо воняет, знаете ли. Особенно, когда её много, когда она разливается морями и реками — топкими водоёмами. Жнец, привыкший к её сладковатому аромату, и то старается дышать через раз, дабы потом, придя домой, не вывалить эту дрянь в чистоту. Потому что теперь Юнги за двоих дышит, фильтрует и живёт — отважно берёт на себя бремя ещё одного безумно важного (для него) человека. Чимин неприкосновенен, волен и всеобъемлющ — это табу.       Законодательство и власть в скоростном режиме меняется, всё перестраивается, меняется численность населения и их убеждения. Из игры выходит мастер, прихватывая с собой исстрадавшуюся по ветрам птичку. Дальше — больше. Юнги даёт клятву убрать каждого, кто капнет яду на кожу золотого мальчишки, кто посчитает его недостойным счастья. Жнец ради такого даже харакири совершить не прочь, если понадобится. Это, конечно, случай крайний, но не исключённый. Настолько велика любовь? Настолько страшно «нравится».       В прихожей слышится знакомая поступь разодранных кед. Чонгук один, сегодня он выполняет всю работу на пару с бывалым другом по странной просьбе последнего. «Приходи без команды, по дороге купи крупных медицинских иголок и прочных ниток. Адрес скину в сообщении» — Юнги выразился без подробностей, и, наверно, потому Гук пришёл быстрее установленного времени. Мчался на помощь, без задней мысли о том, какая же грязь его поджидает. Это розочка на торте — тошнотворный сюрприз, что придётся слегка доработать.       Он молча проходит в гостиную, сразу же видит знакомую фигуру и хочет что-то сказать, даже вроде бы бросить претензию, но вместо этого обрывается на первой букве и роняет из рук портфель. Да, Чонгук не первый раз на деле, частенько довольствовался видом разложенных по комнате органов или размотанных кишков, он их и не прочь был собрать — того требует отыгрываемая роль в клане Ким. Но картина, представшая перед ним сейчас, не даёт и с места сдвинуться, а выпитый с утра протеиновый коктейль подкатывает к горлу, буквально заставляет выхаркнуть его вместе с желчью. Гук рукой хватается за косяк двери, ногтями зацепляя дерево, и загнанно дышит — в груди сжимается сердце, просится наружу и отбивает такие ритмы, что рёбра хрустят.       — Принёс? — безразлично спрашивает Юнги, поднимаясь с места и шагая по грязному паркету к парню. У него нет времени на чувственные сцены — нужно скорее заняться делом. Но Чонгук так совсем не думает. Он кашляет, пряча нос в рукаве ветровки, и бегает взглядом по комнате — пытается прийти в себя.       Дальше всё как в самой страшной считалочке: вот левая рука — у самого окна, любуется видом на шумный город, правая — валяется под столом, собирает крошки хлеба, заставляя те разбухать, фаланги пальцев — прячутся в уголке обивки дивана, сжимаются в непонятные знаки алфавита немых, коленная чашечка — выворочена, стоит на столе, полная крови вместо чая, а рядом сердце аккуратно стынет на блюдечке, заманивая быть вкушённым маленькой десертной ложечкой. А чуть поодаль кухонного гарнитура лежит остаток человеческого тела с пробоиной в черепе и грудной клетке, с растащенными конечностями и омертвлённым миром чернильных жителей — походит на насильно вывороченного из-под земли покойника.       И в этом настоящем Аду из живых остался лишь Юнги — умыт кровью, окрасился в её цвет, пропитался насквозь. Он преспокойно лазит по портфелю Чонгука, выуживая оттуда набор медицинских игл и специализированные нити, одобрительно кивая.       — Надо привести его в божеский вид, — комментирует жнец, кивая в сторону… Хосока? И осознавая это, Чонгук вжимается в стену, отыскивая силы удержать рвотный позыв при себе. А вот тремор конечностей незамеченным не остаётся. Юнги хмурится и предлагает младшему взять выпивку из бара, мол, расслабься. Да, расслабься и не рассматривай таким взглядом мои мокрые от крови джинсы, ведь ударами ног я ломал чужие кости, а пальцами раздирал мясо, дабы добраться до сердцевины — основы жизни с медицинской точки зрения.       — Зачем? — единственное, что способен выговорить Гук, наблюдая за тем, как старший с невозмутимым видом вдевает нитку в крупную иглу и идёт отыскивать завалявшуюся правую руку.       — Убил? — спрашивает тот, примеряя руку мастера на положенное место (чёртов портной), и улыбается бледной гейше, — потому что был должен, — идеально, конечно, не получится всё вернуть назад, но если одеть Хосока получше, в непроницаемые ткани, и не дёргать лишний раз, то поломанные части робота даже не заметят, — или зачем решил податься в дизайнеры? — усмехается Юнги, протыкая кожу острой иглой, — потому что Тэхён любит совершенство.       Чонгук зарывается пальцами в волосы и сползает по стене, старается привести в порядок мысли, ощутить себя существующим. Ведь всё кажется таким нереальным, хорошо спроецированным сознанием сном. И Гуку думается, что Юнги не сошёл с ума, нет, он просто слишком ярко отражается в этом сновидении, что походит на настоящего, того самого жнеца, который забросил повадочки терзать людей перед смертью ещё несколько лет назад и перешёл на короткие выстрелы.       Но Юнги усердно делает стежок за стежком, создавая вокруг склизкую симфонию звуков, а значит реальность разлилась безумием по белоснежному ворсу ковра.

***

      Спустя несколько часов квартира и её хозяин принимают прежний вид. Практически. Не считая каких-то мелких неточностей по типу гноящихся конечностей и дыры в черепе. В остальном всё отлично: тело Хосока собрано по частям, крохи костей и сгустки крови смыты в канализацию, а гостиная поблёскивает от чистоты. Только ковёр было решено не трогать: пускай останется единственной уликой, местом, где мастера лишили зрения и жизни. Юнги даже расстарался и отыскал в чужом гардеробе рубашку с длинным рукавом и брюки, кое-как нацепил их на мёртвое тело и разулыбался своим трудам, потрясающим планам. Так не видно подкожных строчек на плечах и бёдрах, так Хосок просто походит на неудачника, спрятавшего под плотной тканью штрихи страданий.       Чонгук, пережевав ком эмоций, притворился спокойным гостем квартиры, тем самым напарником жнеца, что всегда беспрекословно выполнял приказы. Он выдраил комнату, кислотой прошёлся по каждой дощечке паркета, поверхности окон и мебели, отмыл забрызганный сервиз — замёл следы страшнейшей нечеловеческой бури. Битую посуду и окровавленное тряпьё забросил в чёрный, непроницаемый пакет, собираясь после макнуть в раствор щёлочи. К Хосоку он и на шаг не приблизился, всё обходил кругами, предпочитая не обращать внимания на сосредоточенного Юнги, который больше походил на маленького ребёнка, штопающего любимую порванную игрушку. Но (увы?) в его руках находился некогда живой, в действительности существующий человек, и он был прочно связан с Тэхёном — другом Чонгука и тайным смыслом биения в груди. И с этой информацией смириться сложнее всего. Чувство того, что произошло ужасное предательство, невиновному нанесён болезненный удар, не покидает Чона. А ведь он ещё и соучастник! Соучастник, обязующийся нести в себе этот секрет до конца истории, даже больше — стать его хранителем. От такого кожа покрывается шипами. Они делают финт и вонзаются прямиком в кожу, источая яд. Чонгук не уверен, что долго протянет с ними наедине.       Зато Юнги, кажется, принимает тяжелейший груз с неприятной лёгкостью. Он быстро ополаскивает руки и лицо, натирая их мылом, а потом стаскивает из шкафа длинный плащ, надевая его на себя, тем самым пытаясь прикрыть измазанные кровью одежды. Хорошо получается, кстати. Хосок немного выше Юнги, а потому подол плаща упирается в чужую щиколотку, не закрывая разве что обувь, которая тоже изрядно потрепалась. Всё подлежит незамедлительному выбросу. Но об этом жнец обещается позаботиться после. Сейчас он в последний раз обходит квартиру, забирает с дивана любимую кожанку, проверяет местность на наличие недочётов. Тех, конечно, не обнаруживается. Эти напарники никогда не подводят. Друг друга, тем более. И Юнги решается отблагодарить Чонгука за хорошую работу, находя в этом своём милосердии геройские нотки.       — Хосока должны найти в квартире мёртвым, — командует он, наблюдая, как младший проходится спиртовыми салфетками по ручке входной двери, — не важно кто: доставщик, соседка, любопытный мальчик из соседнего подъезда или врач скорой помощи — мне плевать. Главное, чтобы первыми о его смерти узнали родители и только после Чимин, — неожиданно спотыкается на слове, поджимая губы. Всё-таки чутка мерзости к самому себе испытывается. — Тэхён, я думаю, уже и так успел почувствовать неладное.       — Будет сделано, — твёрдо отвечает Чонгук, хотя в глазах блестит тоской. Не по Хосоку, конечно. Он его видел-то лишь единожды и, между прочим, сразу же невзлюбил. Слишком уж липким и неприятным показался мастер, неподходящим Тэхёну по всем параметрам идеальности. Параметрам, выдуманным младшим в порыве отгородить птичку от всяких нечистот. И вот вроде бы отгородил. Не саморучно, конечно, но свою лепту успешно внёс. Да только легче не стало — всё усугубилось тысячекратно.       Как же теперь смотреть в глаза Франции?! Как не упасть Тэхёну в ноги, прося прощения за страшный грех — буквально пособничестве в убийстве любви и его самого?       — И, кстати, у Хосока была к тебе просьба, — а вот и «благодарность», что, по мнению Юнги, должна восполнить радость чужих зрачков, — он хотел, чтобы ты забрал Тэхёна из притона, — Чонгук неподдельно удивляется, немо открывая рот, — с Намджуном никаких проблем не возникнет, — опережает его жнец и, запахнув ворот плаща, собирается уйти. Дело сделано, больше в квартире Хосока его ничего не держит — мести сполна наелся, испил её нектар, как старейшего вина, испачкав штанины каплями. Не пожалел. Было вкусно, спасибо за угощение.       — Почему? — окликает его Чонгук, — почему Намджун должен послушать меня и отпустить Тэхёна?       — А ты спроси его сам, — улыбаясь, отвечает Юнги и, не оборачиваясь, исчезает за перилами лестничной клетки.       И только солнце танцует ромбиками сквозь оконное стекло, освещая каждый шаг демона.       Извини, Чимин, задержался.

***

      Когда Юнги возвращается домой, Джин домывает последнюю тарелку и её же неаккуратно роняет в раковину, встречаясь взглядом с чужим глубоким антрацитом. Жнец выглядит как никогда плохо для победителя. Он словно только вылез из чрева матери — весь в крови, мерзкой слизи и, кажется, вот-вот закричит, зарыдает и попросит вернуть ощущение тепла в организме. Или это просто мираж наёмника, и, может быть, он зря морочит голову, спрашивая, всё ли в порядке, и получая в ответ металлическое «да».       — Где Чимин?       — Он спит. Кажется, у него скоро начнётся ломка, — вердикт.       На этом диалог закончен. Юнги лишь кивает, своеобразно благодарит и, пока не успел попасться в этом виде художнику, направляется в ванную, по пути сдирая с себя прилипшую к телу одежду. Это всё надо выбросить, запихнуть в мусорный пакет и поскорее избавиться, дабы скрыть тошнотворный сладкий запах. Маловероятно, что Чимин узнает его, отличит от того же душка сгнившего персика, но знание о том, что в этой светлой квартире валяются шмотки, полные крови, душит Юнги. Это не стыд или сожаление, а понятный страх — вдруг художнику удастся узнать о проделках его любовника. Некрасиво получится.       Всё-таки Хосок был Чимину не чужим, а очень даже близким другом, с которым он, кстати, имел более тесные связи непродолжительный срок. Да-да, они провстречались около двух недель — провели их больше, как друзья с привилегиями, — даже успели посмотреть коллекцию фильмов Марвел и переспать. Об этом Чимин рассказал сравнительно недавно, когда в очередной раз осыпал жнеца историями о былом-прожитом. Он посчитал Юнги достойным знать про их краткосрочную интрижку, которая оборвалась обыкновенным «что-то мы заигрались, не находишь?». Чимин находил, правда. Хосока он любил, но иной любовью — той самой, что способен испытать к члену семьи, брату, например, и не больше. Потому от расставания было слегка неловко — создавалось ощущение родственной содомии, смешения одинаковых генотипов.       Но никто не пожалел. Общение парни продолжили, даже с пущим натиском, будто бы проведённые под одним одеялом ночи помогли открыть больше дверей в сложной системе взаимоотношений. Они стали более искренние друг с другом — ближе, — и этот факт Юнги долго утрясал в своей голове, ковырял потоком мыслей. Он, конечно, тоже был грешен, в девственниках не ходил и, сам того не осознавая, «мстил» Хосоку на атласных простынях Тэхёна. Квиты, получается? Жнец ведь и по срокам больше взял: он к птичке наведывался два с лишим года, принимая того в свои ледяные объятия. И это, в сравнении с ничтожными неделями, неплохо так выделялось. Но змеюка-любовь больно жалила от признания Чимина — она в очередной раз напоминала, как сильно Юнги облажался перед ним — начал совершать ошибки ещё до знакомства.       Сейчас уже всё ро́вно. Ну, всякое бывало, да. И Чимин спал с другими, и Юнги не отставал. Главное, что нынешним днём многое переменилось — многие отошли на тот свет — и переживания (лютая ненависть) жнеца вместе с ними. Хосок — мразь — оно ясно, ведь будучи другом (бывшим любовником) смог так поступить с Чимином. А значит, жнец ошибки не допустил, выбрал верный вариант развития событий. И нет человека в мире, кто имел бы право его судить. Даже ангел. Ему-то сразу дозволено осуждать — под решётку на льон лет. И, если будет нужно, Юнги отсидит, глотнёт из кувшина бессмертия и отмотает полный срок, дабы после проведённых наедине с самим собой веков наконец-то заслужить прощения.       Но это Юнги забегает вперёд. Ему бы для начала размягчиться в горячей воде, вывести из каждой поры засохшую мерзость. Благо, не свою.       — Намджун? — Джин появляется на пороге ванной комнаты и кивает в сторону мешка с кровью — на деле, мусорного пакета с грязным тряпьём.       — Хосок, — отмахивается Юнги и, открыв кран, улыбается отражениям прозрачных капель, — по поводу Намджуна ты был прав: просто убить его будет слишком простым наказанием, буквально прощением. Не в нашем стиле, правда?       Джин усмехается. «Нашем». Забавно, но за всё время молчания, жизни в Италии он не забывал про Юнги — помнил всю грязь, что они развезли, и, возможно, немного жалел. Жалел девушек (а иногда парней), которым они причиняли боль, выкупали с чёрных рынков и подсаживали на наркотики; людей Ким, что, становившись неугодными Намджуну, коварно истреблялись пулей жнеца, нескрываемым безразличием наёмника; и, конечно же, Джин жалел об их с Юнги неправильном знакомстве, страшнейшей связи, приводившей к гримасе ужаса на чужих лицах. Ведь если бы они не являлись известными стране воинами батальона демонов, то наверняка смогли бы стать отличными друзьями, которые пропускают по стаканчику пива по пятницам, а по понедельникам видятся в общем рабочем офисе. Всё сложилось бы очень неплохо, будь парни светлее и чище — обыкновенными людьми из огромного потока населения, не вникающего в распри мафиози.       Но чаще всего судьба движется не в том направлении, какое угодно нам самим.       Джин больше не возвращается к теме убийства Намджуна и, забрав плотно завязанный пакет с вонючей одеждой, уходит, бросая напоследок лишь осмысленное «ты знаешь мой номер». Юнги кивает в пустоту, а когда входная дверь хлопает, с головой ныряет в кипяток, открывает под водой глаза и засматривается на белый кафель. Под черепушкой мгновенно обнаруживается нужная сейчас пустота, морское спокойствие и тишина. Хочется поглубже вдохнуть, насытить лёгкие хлоркой, да пока рано умирать — в комнате по соседству смысл всего. А Джин наверняка пообещал ему, что Юнги вернётся, причём очень скоро. Мин привык выполнять обещания. Потому он протискивается сквозь толщу воды и задушено ловит воздух ртом, расслабляясь от ощущения тепла вокруг. Он выдавливает на мочалку чуть ли не половину бутылочки геля с запахом мяты и с силой натирает ей кожу, не боясь продырявить, ободрать каждый слой к чертям. Вода приобретает неестественный красный оттенок, раздражая глаз. И Юнги спешит избавиться от неё, сливая в канализацию, а сам быстро ополаскивается и кутается в халат, скорбя по любимой футболке, которая из-за собственной неаккуратности теперь грустит на просторах свалки.       Он закрывает дверь за Джином и, не заглядывая на кухню, где, кстати, наготовлено на целую ораву (спасибо заботливому итальянцу), стремительно идёт в спальню, стараясь как можно тише шлепать сырыми ступнями по полу. Внутри комнаты полумрак. За окном вечереет, и закат режет шторы красноватыми переливами, норовя пробраться на соседнюю стену с картиной, которая хранит в себе схожие оттенки. Юнги прячет крадущиеся лучи солнца за своей тенью и, остановившись около кровати, нахмурившись, рассматривает закутанное в одеяла тело. Простынь сбуровилась и теперь клочками свисает на пол, подушки растасканы по бокам постели, а Чимин, подложив руки под щёку, тихо сопит.       — Притворяешься? — мягко спрашивает Юнги, присаживаясь на краешек кровати.       — Да, — в ответ охрипшее, и Пак разлепляет подрагивающие ресницы, обращая взгляд на неожиданного гостя.       Ложь — очень даже «ожиданного», долгосрочно ожидаемого.       Юнги не жалеет ему улыбки, и на пробу касается разметавшихся по подушке волос, слегка приглаживая. Чимин молчит, не вздрагивает и не шугается, а лишь отрывисто дышит, боясь зареветь. От страха? Нет, простого счастья. Он ведь весь день мог думать только о Юнги, его безжизненном огоньке глаз, что всю ночь охранял от кошмаров, а по утру скрылся за дверью. Вдруг навсегда? Джин, конечно, пытался успокоить своим «он скоро вернётся», вкусно накормил, рассказал с десяток историй, больше походящих на сказки, но всё равно не смог наградить такой же умиротворённостью, какую безвозмездно дарил Юнги. С этим, казалось бы, монстром, никакие седативные в сравнение не идут.       Он воздействует иначе, смотрит устало, но вместе с тем нежно, уже без опаски перебирает волосы Чимина, поглаживает по лбу, макушке, с волнением рассматривая острые черты лица — боготворит, без смятения. И это спасает, служит крепким плотом в море, настигнутом ураганом. Все метаморфозы тела отходят на второй план, а кости, что полчаса назад буквально рвали кожу насквозь, крепчают, возвращаясь в строй, в хрупкий скелет. Даже сердцебиение в ушах утихает, а непроизвольно дрожащие руки теперь неподвижно лежат на простынях. Чимин хоть и понимает краткосрочность этого спокойствия, помнит, что сутками ранее был накачен наркотиками под завязку и теперь до скрежета зубов нуждается в новой дозе. Но просить не станет. Даже не заикнётся о сыпучей дряни — пойдёт в отказ и лучше сдохнет от невыносимых головных болей. Но зависимым не станет. Он на таких уже достаточно насмотрелся и за ролевую модель никогда не возьмёт. Нужно всего лишь немного потерпеть, правда?       Завтра станет лучше, скажи мне?       Но Юнги молчит, ложится рядом и сжимает в своих объятиях художника, дыша ему в растрёпанный затылок. От него пахнет жгучей мятой, а от Чимина — обыкновенным мылом — ваниль осталась в родной квартирке, как и пачка любимых вишнёвых сигарет. Но тоски это не добавляет, лишь какое-то странное волнение: вдруг нет больше права пахнуть ими? Вдруг придётся начинать новую жизнь с обязательным избавлением от старых вещиц?       Жалко же.       Кашляя от духоты, Чимин слегка отстраняется, засматриваясь на чужие синяки под глазами. Кажется, жнец годами не спал — измучился бессонницей и навсегда заправил кровать, взбив на прощание подушки. Но нет же, это одна прошлая ночь сошла за неисчисляемое количество страшнейших месяцев бодрствования. Быстро вернуться в прежнее состояние собранности помогут лишь спокойные дни, где Юнги вот так же будет лежать рядом с Чимином, крепко обнимая, словно немо обещая не бросать.       — Я хочу в Италию, — вдруг оглашает Чимин, получая в ответ нескрываемое удивление. — Джин рассказал мне об Академии и огромных горах с подножьями, что усыпаны цветами и всевозможными травами. А ещё показал несколько снимков из Галереи Уффици — я такое видел только на распечатках лекционных занятий.       — Хочешь увидеть в живую? — Юнги не понимает, о чём идёт речь, не извивается желанием подрываться и лететь на другой конец света ради окологорной травы. Но этого хочет мальчишка. А потому жнец согласен на многое (на всё), ведь если Чимин (без объяснений) попросит его прыгнуть, то он просто спросит «как высоко?».       — Да.       — Значит, увидишь, — уверенно, безотлагательно.       Чимин благодарственно загорается, улыбается и, протиснувшись в жару, обнимает Юнги за плечи, укладываясь на одну сторону кровати. Тесно. Чувства в облипочку, склизку такую обёртку из-под невкусной конфетки. Тяжесть выливается в один бокал с лёгкостью и жителей собственного отчаянья рвёт на части: к какой же команде примкнуть? Или, может быть, стоит растерять последние крупицы разума, смешать смех со слезой в стоградусную жижу — спирт, выпив который, ты определённо помрёшь.       Всё спутано в клубки, в морские узлы, прославившиеся своей прочностью. Это немного угнетает, немного страшит и совсем немного делает безразличным. Чимин ощущает себя новоявленным постояльцем дна — лежит в тишине, кричи или не кричи — и не хочет быть потревоженным кем-то сверху, кем-то расы человеческой. Он — песок, и большой океан лежит на нём, мерно дышит во сне, таинственном и глубоком. Не буди.       Юнги же — волна — проходится по чужой спине успокаивающим теплом ладони, просит поспать хотя бы пару часов, нафантазировать под веками итальянских просторов, что совсем скоро превратятся в явь. Он хоть и плохой слушатель — буквально худший из худших хранителей счастья, — но готов из кожи вон лезть, дабы мальчишка и дальше продолжал гнуть уголки губ, привыкал к хорошему.       Юнги хотел бы сохранить улыбку Чимина на фотокарточке, не видеть раскол этой драгоценности, когда с утра в тишине квартиры раздастся телефонная трель. И она не будет звучать бодро, а наоборот, запомнится нотой несокрушимой печали, исчезнет с карты памяти навсегда. Делит.       « — Простите, кто-кто умер?       — Чон Хосок — лучший Друг (бессменная опора), отважный Любовник (или трусливый?), Мастер железного пера (дом стекающих из тюбика чернил), коварный Предатель (твоя опухоль, Чимин)».