Тихий омут

Его нашли у реки — скулящим, изломанным. Еле живой, он ничего не соображал от боли и вид имел настолько жалкий, что даже бодрумские нищие, на своём веку повидавшие, право, всякое, не смогли пройти мимо: перенесли в тепло, насобирали медьки на помощь целителя... Кем был он? Неудачливый беглый раб, выбранный для показательной расправы? Должник, прогневивший опасных меров? Чужак, сразу ясно — но окровавленные, пропаленные лохмотья, которые даже на тряпки пустить бы не получилось, не давали иных подсказок. Ценных или приметных вещей при найдёныше тоже не было — ни денег, ни оружия, ни даже самых простеньких цацок. Кто-то нарочно его “обезличил” — аккурат перед тем, как бросить на берегу Приай? Или лихие, разбойные меры наткнулись на бедолагу и обобрали его ещё до того, как голяки из Северного конца нашли его? Всё это рассказывала Варона: из всех, кто взялся за ним ухаживать, она оказалась самая разговорчивая. Остальные робели, стыдливо отводили глаза, меняя повязки и помогая справить нужду, но только не эта вёрткая, до странного жизнерадостная молодая женщина. Шрам от плети, когда-то наискось перечертивший лицо и чудом не лишивший правого глаза, разорвал Вароне Седрас и губы, но реже она улыбаться не стала. Никогда не считалась красавицей — может, поэтому не унывала? Северные сходились на том, что сэру Седрас удивительным образом не портили ни огромный багровый рубец через всё лицо, ни скошенная набок улыбка. Ухажёров у Вароны была тьма тьмущая, друзей — и того больше, и не в последнюю очередь благодаря её отчаянному заступничеству нищие Северного конца и приютили беднягу-найдёныша. В Храме, наверно, его бы тоже за порог не выкинули, но где жрецы, там и стража, и кто знает, не принесла бы такая помощь больше вреда, чем пользы? Да и волочь его, полуживого, через весь город... Варона щедро делилась размышлениями со всяким, кто был готов её слушать — или не мог убежать. – Ушли поутру нарвать нам болотный тростник, а притащили — гостя, вот это номер! – посмеивалась она, прикармливая подопечного кашей с ложечки. – Знаешь, мы этот дикий тростник и грызём, и сушим, и курим, и на примочки пускаем, и травникам иногда продаём. Полезная штука, этот тростник — тебя он и вовсе от смерти спас, Тай. Кличкой найдёныша тоже Варона облагодетельствовала: вначале — прозвала литерой “Тайем”, потому что нашли его в турдас, а имя своё назвать он был не в состоянии; потом — по собственному почину сократила до ласкового, какого-то детского даже “Тай”. Сам “Тай” против подобных вольностей не возражал. Первых дней пять провалялся в горячке — выл, и стонал, и бормотал какую-то околесицу... не до возражений тут было! Потом понемногу начал в себя приходить и заговорил: хрипло, односложно, словно бы несмело, но имени не назвал: утверждал, что не помнит. Так и остался “Таем” для всех, с кем делил кров и пищу. Варона, жалеющая его, одинокого и забытого — всеми, даже самим собою, — щедро делилась весёлыми байками и маленькими секретами. Наверное, в глубине души она смутно надеялась, что сумеет внушить Таю чувство сопричастности, что своими рассказами сделает жителей Северного конца родными и близкими, но, несмотря на энтузиазм и артистизм, видимого успеха не добилась. – “...С’час я вам покажу, мальки, как с бабами обращаться! Учитесь, ять, пока я живой! С’час я вот эту вот ледю и обработаю!” Так он и заявил, Айем и всеми святыми ручаюсь! Идёт, значит, наш Арвелет… А он так упился суджаммой, что на ногах почти не стоит, – посмеивалась Варона. – Идёт к тому чародею и говорит: прелестное, мол, создание, не скрасите ли мне вечер приятной беседой? А тот его взял да и в номер к себе зазвал — и так, верно, на совесть скрашивал, что Арвелет дня три потом сидеть не мог! “Тай” на её истории реагировал слабо: кивал, и угукал, и почти никогда не вступал в беседу; лежал, свернувшись под пёстрой рогожкой, и молча пялился в стену. Зяб, несмотря на то, что на дворе стояла весна, вот-вот готовая переродиться в лето — нищие Северного конца облюбовали себе под жилище гулкий заброшенный склад, и скупое тепло здесь быстро рассеивалось. Здание склада было добротным, строилось когда-то на совесть. А вот хозяин подкачал: поссорился с ханом Ильвесом, с данью подзадержался, а следом и вовсе взбрыкнул… Говорили, что здесь же его — да со всей семьёй! — и наказали, не пожалев даже подростка-сынишку. Злое место — и выморочное, отошедшее городу, но к делу так и не пристроенное. Никто не позарился — вот его и облюбовали бодрумские нищие, а духи убитых… Им ли тревожить тех, кого благонравные меры и так заживо похоронили? Таю не было дела до призраков или чужих тревог. Ни до чего ему не было дела, если начистоту. Варона и те, другие, в чьих именах он безбожно путался — и потому не обращался к ним вовсе, — давали какое-то зелье, но… было больно, всё время больно — так больно, что мысли слипались комьями липкой грязи, забивали глаза и уши, заползали червями под кожу и грызли, грызли, грызли... Сколько он так лежал, прежде чем осознать, что дело не в боли? Что он теперь видит неправильно, чувствует неправильно, думает неправильно? Что кровь в его венах — свинцово-тяжёлая и немая, напрочь лишённая магии, а лицо под повязками — застыло слепком будущей погребальной маски, не отзываясь мыслям и чувствам? Имя своё “Тай”, к сожалению, помнил — и прошлое помнил, и кто его изукрасил, тоже помнил прекрасно. Воспоминания — каждое грёбаное мгновение! — въелись в него, отпечатались огненной вязью на внутренней стороне век... Тай силой гнал от себя блудливую стерву-память, щеголявшую издевательски-пухлогубой улыбкой бывшей любовницы. Казалось, стоит открыться, назвать себя, и беспробудный кошмар окончательно станет явью — кошмар, где он, осквернённый и оскотиненный, ходит под себя и даже ложку до рта донести не в состоянии. Долго, слишком долго довелось ему проваляться в густом пограничном безвременье. Боль была Таю привычной спутницей: да, ему давали какие-то зелья… не зелья — дешёвую дрянь! Проку от них было мало, но всё же со временем нерасчленимо-всеобъятная боль начала расслаиваться, распадаться — на ноющие кости, сведённые судорогой мышцы, болезненно стянутую, зудящую кожу… Возвращалась подвижность; порою Тай подносил к лицу руки — почти обычные, хоть сколько-нибудь знакомые… да, прибавилось шрамов, а на правой не хватало пары ногтей… да, он догадывался, что ослеп на один глаз, и лицо у него не ради красы обмотано… Но вид собственных рук его успокаивал — якорем держал рассудок. Хоть что-то, пусть даже и малая часть… хоть что-то было таким же, как прежде! Тай выздоравливал долго, до изнеможения долго. Он заново учился ходить, самостоятельно есть, одеваться, делать простейшие вещи — и держать в узде природную язвительность, не срываться на Вароне и остальных, потому что — вот ведь блядство! — со временем начал заучивать их имена и видеть вокруг не безликую грязно-серую пену, но меров немногим хуже себя самого. В какой-то момент Тай поймал себя на мысли, что боится выздоравливать — или, вернее, узреть пределы своего “выздоровления”. Постепенно с него начали снимать повязки, стяжки и прочую дребедень — но радости не было совершенно. Тай не мог на себя смотреть и по-детски жмурился, когда подмывался или справлял нужду. Ночами, не в силах заснуть, он отчаянно убеждал себя, что это слабое, изувеченное тело — чужое, заёмное, подаренное Верминой, и если получится проснуться, то всё пойдёт по-старому! Впрочем, умом Тай понимал, что напрасно баюкает страх сладкой ложью. Он не мог на себя смотреть, но то, как боялись смотреть на него остальные, — хотя, казалось бы, не было среди них красавцев! — доходчивее любых речей разъясняло, как скверно его переехало. Тай долго держался, но всё-таки сдался: среди вещей, которые Северные притащили домой после очередного набега на городской мусор, отыскал зеркало — большое, хорошее зеркало с пооблупившейся позолотой на некогда пышной резной деревянной раме. Тогда Тай впервые себя разглядел — и отреагировал бурно. Его рвало — прелой никсятиной, желчью, ошмётками прежней гордости… И никогда ведь не был особо тщеславен! Но наконец осознал, что… перестал быть. Превратился из мера в чудовище из детских сказок — кривую образину, у которой рубцовая ткань сожрала большую часть лица, а шрамы будто боролись за территорию — с остервенением, что не снилось даже Великим домам. Как сильно она его ненавидела, чтобы… вот так?! Не просто убить, чтобы подняться на освободившуюся ступеньку, но разрушать, с упоением и азартом? Что он теперь? Не мер, но мясо — падаль, выброшенная догнивать в заросли тростника. Вот только выжил — себе на беду. Не повезло. Тай выждал ещё пару дней, пока встревоженная Варона не ослабила хватку, и совершил самое длинное путешествие в своей новой, бодрумской жизни: выполз за городские ворота и доковылял до топкого, тихого берега Приай, поросшего опостыло-полезным, спасительным болотным тростником. В общественную баню его, такого красивого, наверное, бы не пустили — но Тай и не рвался позориться. Впервые за бытие “Таем” он догола разделся; аккуратно разложил по земле одежду, тряпки, обмотки — и взялся каталогизировать свои увечья. Волосы ему сбрили — и подбривали потом во время лечения, — но постепенно те начали отрастать: неровно, клоками. Немудрено, когда большая часть головы — сплошной шрам: бугристая, изъязвлённая кожа, местами влажная от проступающей сукровицы, а местами — стянутая сухой хрусткой корочкой. Меткий удар рукоятью хлыста лишил Тая левого глаза; рубцовая ткань, наползающая на пустую глазницу, шла дальше: вниз, к шее и по груди, и кругом, к затылку. Вместо левого уха зияла дыра, которую и волосами теперь прикрыть не получится… Тай вздрогнул, сплюнул под ноги сгусток желтоватой слюны, и указательным пальцем ощупал рот. Зубы большей частью целы — и то хлеб! Слева ожог почти подчистую стёр губы; справа — получше дела, пусть и остались шрамы от поцелуев ножа… Нос сросся неплохо, но у него срезан кончик — тут уж ничего не поделаешь… Спина, плечи... здесь всё срослось куда хуже — даже выпрямиться толком не получалось! Хотя и повода нет — чем гордиться? Разве что кисти рук каким-то чудом остались почти не тронуты… Судя по аккуратности, левое яичко ему отъял лекарь; возможно, что и два пальца на левой ноге — тоже. А вот правый сосок Таю срезали скиннером — вместе с серёжкой-стрелкой из адамантина, которую он когда-то так сильно любил... Тай ощупывал и осматривал, а шрамы вторили воспоминаниям: пламя и лёд, молнии и кислота, плети, ножи, крючья из двемерита… Это тело было осквернено, отсечено от мира нормальных меров — равно как и от прежде покорной магии. Тай ощущал странную тяжесть, предвосхищающую провал, и всё равно попробовал зажечь огонёк на ладони. Его предсказуемо вывернуло — желчью и полупереварившимися комками рисовой каши. Тай чувствовал, словно по венам ему пустили раскалённый металл… Хотя, пожалуй, он никогда не был силён в метафорах — даже в уме это звучало до безобразия глупо... Но тонкие связи, пронизывавшие прежде его анимус, были разорваны — срастутся ли? Вряд ли когда-нибудь Тай сможет колдовать так, как раньше. Ничего “как раньше” уже не будет. Он оттёр рот от остатков рвоты и выпрямился, с трудом разминая плечи. Хотелось по шею войти в Приай и просто лечь — раствориться в воде горстью огненной соли. Она, ледяная речная вода, манила на зависть любой прелестнице, и Тай бы, быть может, поддался — но он не мог просто взять и уйти, не отдав долгов, не отплатив Вароне и остальным: всем, кто кормил, и ухаживал, и помогал наскрести монет на дрянные зелья. Легко быть щедрым, когда не знаешь нужды! Но эти меры отдавали ему последние крохи, а Таю не до конца выжгло порядочность — поэтому он поплескался, обсох под полуденным солнцем и вернулся в Бодрум. Начинался новый виток бесконечного лабиринта, в который он угодил, рухнув с блистательных телваннийских небес на холодную редоранскую землю. Тай толком не мог колдовать, но воскресил в памяти полузабытые навыки травничества и зачарования: делал грошовые амулеты, варил в суповых котелках микстуры и очень старался не быть бесполезным. Он даже пробовал просить милостыню, но ему плохо подавали — гордость мешала монетизировать уродство. Жалобным Тай мог казаться только тогда, когда у него не было сил ни двигаться, ни говорить. Бодрумские улицы он исколесил вдоль и поперёк; со временем почти перестал хромать и приучился ходить очень быстро: так было легче, меньше болела спина — а долго стоять и вовсе не мог. И Тай не стоял на месте: пряча лицо под шарфом, он смотрел, слушал и запоминал — добрые места, злые места, денежные места... – Да ты словно всю жизнь в Бодруме провёл, даэдрово семя! – цокала языком Варона. Тай и правда с лёту разобрался, как всё здесь устроено. Когда-то он, крестьянской пацан с голой задницей, худо-бедно освоился в Тель Аруне, заслужил ученичество у Голоса… верно, проиграл, поверив чувствам бывшей соперницы, но неужели теперь, в мелком редоранском городишке, да не поймёт, что к чему? У Бодрума был благообразный фасад, а вот сердцевина отчётливо отдавала гнильцой. Нижний город держал хан Ильвес, редкий мудак — мер жестокий, неумный и склочный. Его ненавидели все — нищие, карманники, проститутки, — но связи в страже служили засранцу отменной бронёй, и капитан Телемар охотно принимал ханские “подарки”. Тай слушал, запоминал, выстраивал всё в систему, чертил воображаемые глифы — патрули и тарифы, оптимизация, релокация… — лениво, неспешно и отвлечённо — пока на порог его дома не заявилась четвёрка головорезов. – Хан послал нас за данью, – заявил самый мордатый, поигрывая обитой медью дубиной. Тай его живо узнал: Модин Делос, бывший дубильщик, угодивший когда-то в шахты за то, что насмерть забил жену. Скверно, очень скверно: дань с нищих всегда собирал Альдис Рувенис. Тот пусть и сам был редкой паскудой, однако паскудой привычной, вдоль и поперёк изведанной. Что значило появление Делоса? По собственному почину пришёл — или же хан и правда решил внеурочно перетрясти Северных нищих? – Мы же платили уже! – возмутилась Варона: она всегда была в первых рядах, беспокойная баба... – Только неделю назад заплатили, Рувенису лично в руки! Делос не стал спорить: схватил Варону за волосы и ударил лицом о стену — а потом ещё, и ещё, и ещё... “Он же сейчас убьёт её, – пронеслось в голове у Тая. – Убьёт, и мне ведь придётся мстить за неё, дурищу!” Но параллельно, не в лад своим мыслям, не думая толком, он ударил — смял Делоса, как листок бумаги, заговорив его кровь, и с хрустом вывернул шею; второму — Гелдису Ривани — выжег нутро, хлестнув от паха и до грудины кнутом из ветвистых молний. Остальные двое в ужасе убежали, не увидев, что расплата настигла убийцу тут же, на этом же самом месте. Тай едва удержался, чтобы не заорать во всё горло, и рухнул на колени. Кажется, его снова тошнило — кровью и желчью, былыми иллюзиями, — но боли и унижений он не боялся больше. Когда-то Тай был прекрасным танцором — грандиозным и ловким, с безукоризненной горделивой осанкой. Теперь он даже не мог толком выпрямить спину — одно плечо было выше другого, — но, пожалуй, выучился танцевать немного иначе. Тай неспешно поднялся с колен, чувствуя как судорогой сводит пальцы, и откинув капюшон, улыбнулся оцепеневшим товарищам — во весь рот, демонстрируя все свои белые, крупные и практически целые зубы. – Простите, мутсэры, – сказал тогда Тай, – кажется, я развязал небольшую войну. Но если мы будем действовать решительно, то скинем Ильвеса меньше чем за шестнадцать часов. У меня есть план. Варона, едва стоящая на ногах, с разбитым в кашу лицом, улыбнулась ему в ответ и, сплюнув на пол осколок зуба и нитку багряной слюны, спросила: – С чего начнём, хан? Тай ждал, что с ним начнут спорить, призывать к покорности, напоминать, что он должен знать своё место — однако этого не случилось. Варона ли снова вымостила ему дорогу? Сам ли он подцепил чужие надежды? Так или иначе, а все, кто были тогда на складе — с десяток меров, — не просто не стали его разубеждать, а одобрительно загудели, выспрашивая подробности Вся тяжесть мира вдруг рухнула Таю на плечи, но — здесь и сейчас — он не сомневался в победе. Впервые за долгие месяцы после перерождения путь его сделался прям и ясен: мерам, заживо похороненным на задворках Бодрума, он поможет выгрызть и оборонить пусть и мелкий, но безопасный кусочек мира… и, может быть, наконец-то выползет из могилы сам. Теперь уже — не чужаком.