Тихий омут

(Имя)

Он был мером без имени: старое ссохлось и слезло коростой, а новое так и не наросло. Не самая болезненная утрата, если сравнить со всем остальным, однако заметная... и вызывающая вопросы, на которые не хотелось давать ответов. Пустоту в форме имени быстро заполнила новая метка: “Тайем”, двадцатая литера айем-бедта. Это было не первым подарком, который вручила ему Варона, и далеко не последним. Ей Тай по-прежнему позволял себя так называть, даже когда для всего Нижнего города принял другую, не без труда отвоёванную метку и сделался “ханом”. Прежнее имя с него, быть может, и слезло, а вот натуру и пыткам не удалось вытравить.

(Сны)

Тай разучился крепко спать: казалось, стоило только закрыть глаза (глаз), и под веками (веком) расцветали кошмары. Подсознание не преподносило сюрпризов: он регулярно горел, падал на острые скалы и безуспешно искал выходы из лабиринтов. Среди нелюбимых сюжетов числился и такой: Тай, ещё прежний, не переломанный, вдруг начинал распадаться — кусками, словно грибная башня, подточенная гнилью. Кожа отслаивалась пластами, волосы лезли, а сам он, немой от ужаса, тщетно ловил истончающимися пальцами своё отвалившееся ухо... Впрочем, Таю уже не казалось, что, бодрствуя, он обживает непрекращающийся кошмар, и это было пусть даже скромной, но всё же победой. Сны подчистую проигрывали тому, что Тай пережил въяве.

(Время)

Тай никогда не был романтиком, но некоторые клише, читанные или слышанные прежде, врезались в память и искушали вцепиться в них коротко остриженными ногтями. Как ни смешно, а событием, разделившим всю его жизнь на “до” и “после”, и правда оказалась любовная история… или, вернее, история не-любви, властолюбия и фееричной тупости. Тай убедил себя, что за последнюю расплатился с лихвой, и не желал ворошить былое даже аршинной палкой. К чему понапрасну терзать себя жаждой неосуществимой мести? Некоторые раны не под силу исцелить никому и ничему, однако из времени получился не самый паршивый лекарь… По крайней мере, оно подарило Таю новую точку отчёта.

(Страхи)

Тай никогда не считал себя бесстрашным, даже в те бесконечно далёкие времена, когда жизнь представлялась размеренным восхождением к вершине башни, и никакие препятствия не внушали серьёзных тревог. Разумная осторожность, верил он, должна служить щитом, а не обездвиживать. В те годы молодого многообещающего мага больше всего страшили не смерть или увечья, а клеймо посредственности — и перспектива вернуться к крестьянской жизни и до конца своих дней принимать у гуаров роды. Теперь же Тай боялся совершенно иных вещей: телесной немощи, непроницаемой слепоты, бесполезности… Он уже побывал на дне и не хотел туда возвращаться: чувствовать себя мусором оказалось намного страшнее, чем ковыряться в земле.

(Цель)

Когда Тай поднимал нижний Бодрум против хана Ильвеса, он и сам не до конца понимал, чего хочет добиться — и для чего вообще впрягся в эту затею. Не то чтобы у него был выбор: уж точно не после того, как взбрыкнул и убил двух ханских меров. Тай поступил импульсивно, но не бескорыстно: он защитил Варону, потому что та была одной из немногих, кто смотрел на него без отвращения или брезгливости. С нищими Северного конца было то же самое: Тай взялся им помогать, потому что эти меры его принимали, даже когда он сам отказывался себя принять. А власть? Она оказалась приятным бонусом.

(Дом)

Долгое время подобием дома Таю служил заброшенный склад, куда его притащили северные нищие. Туда они стаскивали всё бесхозное и потенциально ценное: порченую мебель, ломаную утварь, полуживых меров... Когда Тай за неполный месяц подмял под себя Нижний город, ему потребовалось пристанище посолиднее — хотя бы для того, чтобы было где хранить картотеку. И тогда на имя сэры Вароны Седрас был совершенно законно приобретён скромный, но в меру просторный дом, добрая половина которого тут же сделалась помесью дормитория и лазарета: кровом для всех, кому Тай не позволял спать на складе или на улице. Ему самому было нужно не так уж и много места.

(Отдых)

Тай и не думал, что так отвык от одиночества. Первые дни в Бодруме его, недужного, не способного даже ходить, и вовсе не оставляли без присмотра: логово-склад никогда не пустело, и нянек было с избытком. Позже, уже худо-бедно оправившись, Тай на свидания с городом бегал самостоятельно, но и тогда… Он прятал лицо за шарфами и капюшонами, фигуру — за мешковатой, под горло одеждой, но скрыть походку или больную спину был не способен. Тай чувствовал, как жалостливые, презрительные взгляды оседают на его (старательно скрытой) коже, и отвращение, сплавленное со стыдом, тисками пережимало горло. Отдохнуть, отгородиться дверью собственной комнаты стало для Тая подлинным наслаждением.

(Серый)

В сравнении с Тель Аруном Бодрум был серым, как старая застиранная простынь — редоранское захолустье, где по первому взгляду ничего не происходило. Впечатление это оказывалось обманчивым, но пыльный, серо-песочный город у берегов Приай и правда не баловал жителей яркими красками. Тай никогда не был особо тщеславен и не гонялся за роскошью, но, выросший в “благопристойной бедности”, любил и насыщенные цвета, и дорогие ткани, и драгоценные камни. Серость угнетала новоявленного “хана”, но разряжаться ему, такому красивому, было не с руки, тем более когда “подданные” годами жили впроголодь. Так у него появился плащ из цветных лоскутов — первая, но далеко не последняя яркая тряпка.

(Любовь)

Тай всегда считал себя мером неглупым и наблюдательным, но исхитрился, спутав с любовью корысть, четыре года прожить с женщиной и даже не заподозрить подвоха. Да и с чего было ставить чувства возлюбленной под сомнение? Приятен глазу, хорош в постели и перспективен, грех жаловаться! Подруга Тая была умна и предприимчива: когда-то они боролись за одно ученичество, и обойти её стоило большого труда. Он часто советовался с ней, и делился планами, и по её просьбе отправился через полстраны, в занюханную Омайнию — якобы встретиться с коллекционером... Что же, теперь, когда от былых преимуществ ничего не осталось, Тай точно не купится на фальшивую искренность.

(Стихия)

Для телванни, не лишённого напрочь амбиций, магия должна быть естественной, как дыхание: притягивать телекинезом предметы, левитировать к недоступным иначе башням… Теперь, когда Тая регулярно выворачивало даже от самой простой ворожбы, пришлось пересматривать былые привычки — и извлекать из каждого заклинания максимальную выгоду. Как оказалось, несложные, но эффектные чары, сотворённые в нужном месте и в нужное время, порой стоят дюжины огненных стрел... Тай чувствовал себя скальником с перебитым крылом, отторгнутым от родной стихии. Он знал, что уже никогда не сможет вернуть себе всё, что было утрачено, но магия пела в его крови, и её голос дарил надежду. Когда-нибудь Тай возвратится в небо.

(Книги)

За время, что Тай провёл обычным бодрумским нищим, он тосковал по многим вещам, бывшим когда-то частью его повседневной жизни: горячим ваннам, удобной обуви, вечерам в компании хорошей книги… Сделавшись ханом и укрепившись на этом посту, он рассчитывал хотя бы немного себя побаловать, но только с обувью всё получилось просто и однозначно. Сидеть на подобии трона и раздавать приказы оказалось по-своему приятно, но чтобы эффективно вести дела, нужно было блюсти отчётность, возиться с бумажками… Когда его глаз, единственный и неповторимый, начал слезиться от напряжения, Тай так перепугался, что чуть было не опрокинул на себя масляную лампу. С запойным чтением пришлось повременить.

(Зима)

Первая зима, которую Тай встретил в Бодруме, была мягкой — так, по крайней мере, утверждали Варона и остальные. Верилось в это с трудом… Впрочем, Тай, сделавшись после болезни необычайно мерзлявым, зяб даже летом, так что вряд ли его оценки могли претендовать на объективность. Со стылой Приай тянуло морозом, и приходилось наверчивать на себя ещё больше цветных бесформенных тряпок. Но тело всё равно болезненно реагировало на холода: ломило спину, судорогой сводило ноги... Ночами, подолгу не в силах заснуть, Тай грыз угол подушки и утешался лишь тем, что скоро наступит весна. Утром он снова нырял в дела: зимой не стоило застывать на месте.

(Культ)

С высшими силами у Тая всегда были сложные отношения. Родители воспитывали в нём богобоязненного трибуналита, но эту науку пресытившийся крестьянской долей подросток без колебаний оставил на семейной ферме. Среди телванни (не живущих в тени грибных башен ремесленников и торговцев, а настоящих телванни, магов как состоявшихся, так и отчаянно карабкающихся к вершинам) царили иные порядки. Чародеи Дома, бросающие вызов законам мироздания, всегда уважали силу, а силу живых богов или лордов даэдра отрицать было глупо. Однако молиться им? Возносить хвалу?.. Впрочем, Тай больше не был телванни, и спасли его обездоленные, бессильные… Меньшее, что он мог сделать — с уважением относиться к их убеждениям.

(Работа)

Телваннийские чародеи, рассчитывавшие в иерархии Дома подняться выше, чем пушечное мясо или “подай-принеси”, не могли позволить себе ограничиться изучением пары магических школ, как какие-нибудь неумёхи из имперских гильдий. Конечно, в равной степени овладеть заклинаниями всех направлений никому из смертных не под силу, но настоящий телванни должен быть всесторонне развит: многие старики вообще считали разделение на магические школы пустой формальностью. Тай старался соответствовать (амбиций у него было через край), но зачарование и алхимию никогда не любил: мелочная возня с травками и камнями душ слишком уж напоминала работу ремесленника. Теперь, когда остальные школы давались ему с боем, Тай пожинал плоды былой добросовестности.

(Деньги)

Окончательно закрепившись на бывших владениях ныне покойного (упокоенного) хана Ильвеса, Тай оказался в странной, непривычной для себя ситуации: у него на руках оседали вполне неплохие деньги, но тратить их… не хотелось. Тай всегда с презрением относился к крохоборству родителей, которые отказывали себе даже в толике радости. Он не был транжирой, но любил окружать себя красивыми вещами и соответствовать статусу телваннийского мага, в том числе и внешне. Однако сейчас… На что Таю редкие книги, когда нет сил их читать? Зачем тратиться на драгоценности, шелка и притирания, когда даже в зеркало на себя покоситься тошно? Самоотречение нынче давалось ему до смешного просто.

(Сожаления)

Сожаления были роскошью, которую Тай не мог себе позволить. Конечно, он понимал, что за свою жизнь совершил немало ошибок, а иначе не оказался бы, искалеченный и беспамятный, в зарослях тростника у реки Приай… Но что толку терзать себя неправильными решениями и упущенными возможностями, когда ничего уже не изменить и не исправить? Тай извлёк из своего падения все уроки, которые только можно было извлечь, и никогда бы не смог их забыть: слишком уж крепко те впились клыками и в плоть, и в кости. Пожалуй, жалел Тай только об одном: чтобы прозреть, ему пришлось лишиться глаза. Чтобы стать собой, он лишился лица.

(Мечты)

Родители Тая мечтали пустить в земле крепкие корни: чтобы их дети и дети детей хранили в веках память рода и удобряли потом и кровью пока ещё новопреобритённый, но глубоко вросший в сердце вварденфелльский надел. Когда единственный сын ясно дал понять, что никогда не женится и не оставит потомства, они сделали крупное пожертвование Храму и вскоре успешно зачали второго ребёнка. Тай плохо помнил старшего брата (даже не знал, жив ли тот, ушедший в наёмники), а правду раскопал самостоятельно. Родиться “на замену”, чтобы жить ради чужой мечты, ему претило, и рано проснувшийся дар помог Таю вырваться... В Бодруме он, кажется, разучился мечтать.

(Природа)

Тай рос простым деревенским мальчишкой с простыми деревенскими радостями: плавал до посинения в ближней речке, объедался дикой комуникой, дрался со сверстниками, сшибая их в заросли виквита… По этой свободе он поначалу очень скучал в Тель Аруне и как бы ни отрекался от земледельческого прошлого, а мысли о том, чтобы вырастить собственную грибную башню, отзывались в душе то ли щемящей тоской, то ли сладостным нетерпением. Природа в окрестностях Бодрума слабо походила на родные места, да и с надеждой на башню пришлось распрощаться... Однако здесь Тай неожиданно понял, почему Хермеуса Мору называют “садовником” — его собственный мицелий медленно, но верно оплетал весь город.

(Город)

Тай, укрепившись в Бодруме и обзаведясь… может, не “домом” во всей полноте заключавшихся в этом слове смыслов, но надёжным убежищем, понял и принял: захолустным город казался ему только в сравнении с Тель Аруном. Столичный снобизм в исполнении Тая выглядел иронично, но от некоторых вывертов восприятия оказалось по-настоящему сложно избавиться. Таких городов, как Бодрум, большинство в Морровинде: не самый крупный, не самый оживлённый, но достаточно важный, чтобы заслуженно называться городом. Удачно расположенный почти на границе земель Редоран и Хлаалу — не на пересечении основных торговых маршрутов, но достаточно близко... Бодрум был славным городом, и Тай с удовольствием помогал ему очищаться от гнили.

(Конфликт)

“Война” с ханом Ильвесом была не бескровной, но быстрой: куда больше проблем Таю доставил капитан Телемар, не смирившийся, что новый хан был готов к сотрудничеству, однако не собирался кормить продажную стражу с рук. Партнёрство не задалось, и его разрыв ударил по Таю довольно болезненно: приходилось жертвовать соратниками; по первому сигналу дозорных срываться с места; прятаться от патрулей в сырых, полуобвалившихся тоннелях — отростках старой велотийской канализации, заброшенных ещё до Войны четырёх счетов... Когда Телемара сменил прямой и принципиальный Нелос Ратрион, по-редорански решительно взявшийся бороться с коррупцией, Тай был, пожалуй что, даже счастлив: такому противнику не зазорно позволить делить с тобой город.

(Магия)

Первые месяцы в Бодруме научили Тая терпению, какое прежде казалось недостижимым: он никогда не отличался горячностью, но ожидание, не удобряемое заметными промежуточными результатами, давалось ему непросто. Физическое тело не без потерь, но восстановило работоспособность, а вот с тонким дела обстояли хуже: энергетические каналы, пронизывавшие анимус, были большей частью разорваны, а те, что уцелели, болезненно истончились. Тай не мог позволить себе ни с кем посоветоваться и двигался на ощупь, стараясь себя не жалеть, но и не перетруждаться. Век меров долог, а годами он был ещё молод, пусть даже пережитое состарило его на полжизни. Заново приручая магию, Тай не видел нужды торопиться.

(Оружие)

Когда за не такую уж долгую по меретическим меркам жизнь успеваешь несколько раз поменять свой маршрут на сто восемьдесят градусов, приучаешься на ходу подыскивать нестандартные решения и использовать как оружие всё, что подворачивается под руку. Тай долго думал, как аккуратно, с наименьшими потерями достать капитана Телемара, и в итоге взялся за перо. Под несколькими личинами он слал приветы всем высокопоставленным редоранцам, каких только мог вспомнить, и честно, почти без прикрас описывал всё то, чем на его памяти капитан Телемар успел отличиться: взяточничества, растраты, кумовство и прочие должностные преступления на любой вкус и цвет. Один из этих снарядов попал-таки в цель.

(Еда)

В минуты душевной сумятицы Тай иногда испытывал странное подобие благодарности к бывшей любовнице и своему более удачливому коллеге хотя бы за то, что они не стали выбивать ему зубы. В жизни Тая осталось немного радостей, и полный рот пеньков и осколков уж точно её не украсил бы. Во-первых, непоправимо пострадала бы дикция — и кто пойдёт за мером, не способным внятно высказать свои идеи и планы? А во-вторых… до конца жизни хлебать бульоны и кашки казалось воистину страшной участью: Тай любил мясо, прожаренное до хрусткой румяной корочки, и не разучился наслаждаться хорошей трапезой. Хотя бы в еде он мог себя баловать.

(Семья)

Тай никогда не тосковал по родителям: ладили они скверно, расстались и того хуже и долгие годы не поддерживали связи. Он не сомневался, что, столкнувшись со второй неудачей, батюшка с матушкой решили попробовать снова, и искренне сочувствовал гипотетическим брату или сестре. Первое время в Бодруме, не в силах прогнать из головы упаднические мысли, Тай представлял: увидев его, разбитого, изуродованного, расставшегося с честолюбивыми помыслами, родители наверняка не удержались бы от злорадства. Вот что бывает с дерзкими, непочтительными юнцами! Останься ты на семейной ферме, этого бы не случилось!.. Впрочем, встав на ноги, Тай не колебался: к даэдра такое родство, что норовит высосать душу.

(Телесность)

В бытность свою крепким телом, здоровым мером Тай не особо задумывался о многих вещах, что составляли нынче основу его мировосприятия. Дихотомия телесного и духовного, споры о первичности того или иного начала казались слишком абстрактными, чтобы по-настоящему будоражить разум, когда тело и дух пребывали в полной гармонии и проживались нерасчленимо. Теперь же, утратив драгоценное равновесие, Тай чувствовал странное отчуждение от оболочки, к которой было привязано его сознание. Иногда он с трудом мог понять, что голоден или, наоборот, уже сыт, а иногда так остро ощущал себя узником в уродливой мясной клетке, что не мог пошевелиться... И только мятежный дух не позволял зацепенеть.

(Темнота)

За звание самого близкого, доверенного друга бодрумского хана с Вароной могла бы посоревноваться лишь Темнота. С ней, непроницаемой и неболтливой, он мог поделиться даже тем, на что сам смотреть не решался — своей наготой. Тай приучился делать на ощупь всё, что только возможно: только один неприятный и очень кровавый инцидент убедил не пытаться вслепую бриться. Приходилось усилием воли отграничивать себе зрение и не-видеть то, что видеть не обязательно; однако всё, где не было риска перерезать себе горло или отхватить второе… ухо, Тай делал или закрыв глаза, или в кромешном мраке. Мысль о том, чтобы кому-то показаться, будила в душе первобытный ужас.

(Секс)

В прошлом Тай никогда не отличался воздержанностью, и по-телваннийски благопристойная тяга к экспериментам подарила ему немало интересных ощущений. Вкусы у молодого мага были столь же обширно-неисчерпаемы, как и его любопытство, и в его постели побывали мужчины и женщины чуть ли не всех рас и народностей Тамриэля. Теперь же, в Бодруме, Тай стал целомудренен, как страшненькая и склочная бесприданница. Поначалу это его совершенно не беспокоило: в мучительно долго выздоравливающем теле не находилось места для чувственных желаний. А после… ни показаться, ни открыться, душой или телом, ни даже себя самого спокойно касаться он не мог — а вот желания, к сожалению, не исчезали.

(Повседневность)

Жизнь постепенно обрастала рутиной: нижний Бодрум держал в узде хан, “верхний” Бодрум контролировал городской совет, а окраины обоих миров потрошил добронравный капитан Ратрион, поддерживавший в округе мир и порядок. Равновесие, как ни странно, нарушил Храм, что от века был в городе миротворцем: решив бороться за звание родины святого Фелмса, жрецы всколыхнули и жителей, и архивы, и полузаброшенные отростки обширной бодрумской канализации. Было неясно, как к этому относиться: перемены сулили не только новую прибыль, но и новые проблемы. Приходилось перекраивать привычный уклад: усиливать патрули, вербовать новых агентов, чаще устраивать аудиенции... Тай не роптал: по крайней мере, он окончательно распрощался со скукой.

(Отвращение)

Самые “денежные” бодрумские нищие были настоящими артистами, и Тай на правах их хана и покровителя сумел получить доступ в гримёрную. Примерив первую восковую накладку, он быстро пошёл вразнос и соорудил на лице облик воистину монструозный: живого места не осталось на его изъязвлённой коже!.. Позже бодрумский хан не раз повторял этот маскарад, когда встречался с гостями. Читая в чужих глазах зыбкий испуг, перемешанный с отвращением, Тай тешил себя несбыточно-сладкой иллюзией: это игра, очередное притворство! Стоит лишь смыть ссохшийся грим, и всё будет по-старому! Жаль, что от настоящих шрамов — не только на коже, но и на душе — не получалось так просто избавиться.

(Закон)

Законопослушность никогда не относилась к числу достоинств (или недостатков) Тая: он уважал правила, когда они были ему самому же выгодны, но никогда не стеснялся их нарушать, если риски казались несоизмеримо малы в сравнении с гипотетической прибылью. Став ханом, он взялся поддерживать в нижнем городе порядок, и волей-неволей пришлось соблюдать постоянство: личный пример оказался слишком эффективным инструментом. Когда капитан Ратрион предложил хану сотрудничество, Тай не поверил в искренность его мотивов, но, взвесив все “за” и “против”, решил рискнуть: недавние события, всколыхнувшие Бодрум, требовали решительного пересмотра приоритетов. Он и представить не мог, чем обернётся капитанская затея… Но это уже совершенно другая история.