Тихий омут

Тай прожил в Бодруме почти восемь лет и, право, успел навидаться всякого — этот город, задрапированный редоранской степенностью, умел удивлять и заставать врасплох. Однако Начало морозов четыреста пятого года побило все мыслимые и немыслимые рекорды: такой основательной встряски Бодрум не видел… лет восемь, если не дольше. Поднявшаяся буря повалила немало деревьев, и даже несгибаемый капитан Ратрион рисковал распрощаться с должностью. Тая, признаться, не радовала такая возможность: нынешний лидер бодрумской стражи был достойным и по-своему удобным мером, и променять его на очередного Телемара не хотелось. Впрочем, обошлось: Ратриону пришлось отправиться аж в Альд’Рун, чтобы всё уладить, но место он сохранил — и, вскоре после того, как вернулся в Бодрум, обратился к Таю с предложением, от которого было бы слишком уж расточительно отказываться. “Сотрудничество” красиво выглядело на бумаге и очень неясно — в реальности... Но обмениваться со стражей информацией? Пожалуй, это и правда пошло бы на пользу хану и его подданным: риски казались несоизмеримо малы в сравнении с гипотетической прибылью. – Уверен, что хочешь вписаться в эту затею? – хмуря брови, допытывалась Варона, и Тай, улыбаясь, привычно отмахивался от таких тревог. Уверенности в нем не было ни на медьку, но, даже не выгорев, затея обещала быть как минимум интересной. Тай и представить себе не мог, насколько... Так и получилось, что в месяц Вечерней звезды четыреста пятого года хан нижнего города стал регулярно, каждые тирдас, турдас и лордас, видеться с доверенным ратрионовским стражником. Подготовка к первой встрече сама по себе оказалась неплохим развлечением. В Дом легаша, конечно, никто бы не запустил, но и на публике вести такой разговор не хотелось... Тай прикинул и понял, как сбить одной стрелой сразу пару-тройку скальников: зачаровал на Тишину несколько расписных ширм и отгородил ими импровизированный приёмный покой прямо на базе-складе. Пусть стражник думает, что его речи слышат куда больше ушей, чем одно ханское, пусть нервничает! Тай же сможет расслабиться и испытывать гостя на прочность, не опасаясь, что напугает или растревожит своих меров. Артист, сценарист и постановщик в одном лице, он хорошо всё распланировал; поначалу думал, не порезвиться ли ещё и с гримом, но решил, что не стоит пугать легаша сильнее необходимого — если всё сложится, им ещё долго предстоит друг с другом общаться, и ни к чему начинать рабочие отношения с откровенного маскарада. Варона созерцала Таевы приготовления с привычным “чем бы дитя ни тешилось”, но под руку не лезла: совсем недавно закончили они разбирать бардак, учинённый понаехавшими в Бодрум остолопами, и новое безобидное развлечение пришлось бы кстати. Ей и самой было, наверное, любопытно, что учудит Ратрион, и тот не оплошал — сумел удивить новообретённых союзников. Капрал Ведам Ормейн, выбранный на роль посредника, опровергал все прогнозы “нижних”. Тай ожидал кого-то... более ушлого, вертлявого, нарочито свойского — того, кто попытался бы втереться в доверие, сойти за “своего парня”, способного играть за обе стороны. Но то ли Ратрион слишком уважал бодрумского хана, чтобы вовлечь его в эти игры, то ли решил повести игру куда более тонкую, а его ставленник не пытался подкупить нижний город сродством или обаянием. Сдержанный, немногословный, не снимающий шлема капрал Ормейн казался мером откровенно странным, но с прямыми обязанностями справлялся отлично: говорил дельные вещи, отвечал на все не особо наглые ханские просьбы, задавал правильные вопросы, делился нужными досье... И конечно, Тай просто не мог его не провоцировать: шлем решил не трогать, хотя бы ради того, чтобы они с Вароной по-прежнему могли строить полубезумные предположения о том, почему капрал его не снимает, — страшен, как скамп? наоборот, слишком красив и не хочет ненароком соблазнять каждого встречного? не умеет владеть лицом? дал храмовый обет пожизненного шлемоношества? страдает от аллергии на свет? может, не существует никакого “капрала Ормейна”, и всякий раз к хану приходят разные меры? — но в остальном не давал поблажек. Полюбовавшись несколько дней на исполнительного двемерского анимункуля, Тай заскучал и усилил напор: фамильярничал, вальяжно развалившись в кресле; постоянно переводил темы, стараясь застать капрала врасплох; вконец отказался от капюшонов и от шарфов, демонстрируя всё великолепие своего лица… бесполезно. – Мы ведь почти друзья, капрал, – заявил он однажды, осклабившись, – переходи-ка и ты… на ты. Боюсь, что иначе с доверительной атмосферой у нас ну никак не сложится! Пару мгновений Ормейн изображал каменную глыбу, но после поднялся со стула, стянул и заткнул за пояс перчатки, а затем подошёл к хану — встать тот, естественно, не потрудился, — и обменялся коротким сухим рукопожатием. Ормейн вернулся на место, а Тай поймал себя на том, что жадно всматривается в его обнажившиеся руки — неожиданное доказательство смертной, не-двемерической природы. Руки как руки, если начистоту: широкие воинские ладони; кожа чуть темнее среднего; коротко остриженные ногти; ни колец, ни татуировок... – За что тебя так наказали? – спросил тогда Тай, чтобы прогнать эту странную неловкость. – За что сослали сюда — любезничать с нищими и беззаконниками? Отчёты вовремя не запомнил, капрал? На службе напился? – Я сам вызвался. Тай не сдержался, не стал скрывать заинтересованность — подался вперёд, опёршись ладонями о колени, и переспросил: – Ой ли? Любишь острые ощущения, да, капрал? – Я давно хотел с тобой встретиться. Хотел понять… Бодрум – мой город: я знаю его и знаю его пороки. Я знаю, что эти меры сейчас живут лучше, чем когда-либо. Ты появился из ниоткуда и помогаешь им так, как никто и никогда не помогал — и даже не пытался. Я хотел понять, и я сам вызвался — и теперь, кажется, понимаю. Владей Тай собой чуть хуже, он, верно, слушал бы эти откровения с открытым ртом: сказать, что он был удивлён, — ничего не сказать. Спокойный, размеренно-ровный голос не выдавал никаких эмоций… Таю отчаянно хотелось увидеть лицо Ормейна, — что у него вообще в голове творится? такое вряд ли получится проговорить с бесстрастным лицом… — и он не без труда, но сдержался: ни к чему нарушать собою же установленные правила. Раз никогда не возражал против шлема, не стоит показывать, что сейчас он стал в тягость. – Тебя послушать, так я прямо лучусь от святости, – фыркнул Тай. – Мне нравится командовать, им нравится подчиняться — вот и секрет нашей удивительной гармонии. – Я видел тех, кому нравится командовать — командовать, и ничего больше. Такие ведут себя совершенно иначе. – А ты забавный! И такой наивный, что я даже не представляю, как до капрала сумел дослужиться… Ладно, капрал Ормейн, а что ты мне скажешь о новом подрядчике, взявшемся за набережную? Нарыли вы что-то на скользкую имперскую морду? Разговор быстро вернулся в деловое русло, но то, что Ормейн успел наболтать, занозой засело в мозгу и всё никак не отпускало. Ночью Тай долго не мог заснуть, бессмысленно пялясь в потолок и раз за разом прокручивая чужие слова в гудящей от напряжения голове. Когда-то он бы задумчиво теребил одну из серёг: в прежней жизни амбициозный телваннийский чародей ловко балансировал между пристойной пышностью и безвкусицей и носил множество украшений, в том числе и в ушах. Теперь же Тай мог иногда, по настроению, нацепить кольцо-другое и не снимал амулет “последнего дня”, который сам же для себя и зачаровал, но и только: слишком хорошо помнил, каково это, когда серьги вырывают с мясом, и не горел желанием утяжелять и без того потрёпанное ухо. Взамен Тай отрастил волосы: подбривал всё с претензией на симметричность (шрамы вносили свои коррективы) и заплетал в тонкую косу. Ему повезло, что там, где росло, росло по-прежнему густо — достаточно, чтобы коса не смотрелась крысиным хвостом; можно было наматывать её на пальцы, или грызть кончик, или оттягивать до отрезвляющей боли — и думать, думать... В итоге за сандас и морндас Тай додумался до того, что в тирдас почти сразу сдался. – Сними уже эту хрень, – оборвал он Ормейна на середине рассказа о том, как по наводке Тая стража прижала прятавшегося среди паломников серийного убийцу, что бежал от имперских властей аж из Брумы. – Мне надоело общаться с ведром. На пару мгновений тот замер, — лишь пальцы нервно сжимались и разжимались, впиваясь в бедро, — но в итоге послушался: без споров снял шлем, положил его на колени, поднял глаза... Тай не сдержался — вздрогнул, и взгляд отвёл, и стиснул резной подлокотник. Ему словно вскрыли нутро и напихали туда углей: Ведам Ормейн оказался совершенно нечестно, почти издевательски красив, и рядом с ним, сдержанно-безупречным, Тай так остро почувствовал себя… собой, как уже давно не бывало — до тошноты, пережимающей горло... Последующий разговор ожидаемо не заладился. – Проваливай, – буркнул, сдаваясь, Тай каких-то пару-тройку минут спустя, – я от тебя устал. Не о чем нам сегодня уже разговаривать. Ормейн же поднялся на ноги, надел свой драгоценный шлем и только тогда соизволил откликнуться. – Я тебе не ручной гуар, – сказал он спокойно и веско, – а стража тебе — не слуги и не подручные. Я уйду, и я вернусь в турдас. У тебя будет время подумать, хочешь ли ты сохранить наше соглашение — и на что готов ради него пойти. Покинув склад, Ормейн оставил после себя смятение и разлад. Можно было порадоваться, что наконец удалось его разозлить, вывести из равновесия — но радости не было. В голове у Тая размеренно рокотало Море Призраков, и что с этим делать, было решительно непонятно. – Ты правда видел его без шлема? – оживилась Варона, когда Тай сдуру об этом обмолвился. – Ну и каков он на вид? – Как даэдрот. – Чешуйчатый и зелёный? – И с четырьмя рядами острых треугольных зубов, – хмыкнул Тай. – Мужик как мужик, ничего особенного. На его бесстыдное враньё Варона, конечно же, не купилась, но, проявив не особо свойственную ей деликатность, допытываться не стала. И хорошо — и без того хватало забот. Блядский Ормейн не желал уходить из головы ни на минуту, словно бы Таю разрисовали им веко и стенки черепа: густые, взлохмаченные от шлема волосы мягкого орехового цвета; капельки пота на выбритых висках; глаза — выразительные, багровые, тёмные настолько, что казались почти чёрными; точёные скулы, прямой тонкий нос, красиво очерченные губы... Если бы в Храме вздумали написать портреты святых в реалистичной западной манере, Тай предложил бы Ведама Ормейна натурщиком для святого Фелмса — капрал как крюком подцепил его удивительным сочетанием мужественности, воли и какой-то… одухотворённой мягкости, какие и ожидаешь увидеть за мером, что вёл за собой войска, внимая гласу АльмСиВи. Одно слово — даэдрот... Когда они встретились в турдас, Тай был, конечно, зол, и прежде всего — на самого себя. Зря он решил дать волю опасному любопытству; что же, теперь предстоит пожинать плоды своей неуместной горячности. – Сними шлем, – первым же делом скомандовал Тай после скупого обмена приветствиями; но следом, скривившись, добавил: – Пожалуйста. Будет честнее, если мы окажемся в равных условиях: ты-то давно пользуешься правом без устали на меня любоваться. Ормейн не стал спорить — а Тай благоразумно не стал допытываться, зачем тот вообще так цеплялся за шлем. Оба они, может, не без труда, но сумели сосредоточиться на деле — а остальное роли, пожалуй что, не играло. Впрочем, до конца от привычки провоцировать собеседника Тай так и не отказался. Обычно в разговоре он старался сдерживаться — знал, что активная мимика его ещё больше уродует, — но с Ормейном пошёл вразнос и пристально следил за его реакцией. А тот словно и не способен был удивляться: когда говорил, почти не встречался с Таем глазами, смотрел как-то вскользь, но если их взгляды пересекались, не выказывал ни неловкости, ни отвращения. Двемерский анимункуль — что в шлеме, что без шлема! Очень красивый двемерский анимункуль… Тай старался не слишком пялиться на непривычно открытое лицо своего собеседника и оттого привычно следил за его ладонями. Он сразу заметил новое кольцо — витой серебряный ободок на указательном пальце левой руки. Ормейн постоянно крутил его, словно бы опасаясь, что побрякушка вот-вот исчезнет… Чей-то подарок? Ясно одно: кольцом дорожили... Тай по праву гордился своей сдержанностью: в таком режиме он протянул почти до конца месяца — пока его не прижала Варона. – Скоро Новая жизнь, – заявила она, уперев руки в бока. – Больше, чем через неделю. – Через неделю Новая жизнь, – не сдавалась Варона. – Нормальные меры под Новую жизнь проводят время с семьёй. Ты уже спросил у своего легаша, что у вас будет в праздники? Может, он на полмесяца собрался уехать из города — а ты тут ни сном, ни духом! – Нет. Не спросил. И не подумал спросить — по правде сказать, даже не рассматривал такую возможность... Варона неодобрительно цокнула языком. – Ладно, считай это ранним подарком, – заявила она, всунув Таю в руки кольцо. – И возьми уж яйцо в кулак, – добавила чуть тише, – хватит мяться, как девочка-целка. Тай, конечно же, по-дружески послал её нахер, однако кольцо оставил. Чары на увеличение силы воли оказались паршивистыми, но цацка была красивая: золото и рубины, искусная тонкая ковка… – Скоро Новая жизнь, капрал, – в тирдас, двадцать седьмого Вечерней звезды, встретил Ормейна Тай, – готовишься праздновать? – Как раз хотел это обсудить. С двадцать девятого по второе в городе меня не будет: уезжаю к родителям. Если хочешь, поговорю с капитаном, подыщем замену. Или подождёшь? – Не хочу привыкать к новой роже на пару дней… А подружка не будет против, что в фестивальную пору ты пропадаешь в нашей дыре? Ормейн моргнул — у него были безобразно длинные и пушистые ресницы, — рассеянно крутанул кольцо и сказал негромко: – Против никто не будет… Ты впервые держишь на себе чужое зачарование, – заметил он невпопад, покосившись на Варонин подарок. – Не самая плохая работа, но из-за слабости сырьевой души заряд будет расходоваться очень неэкономно, имей это в виду. Теперь пришло время Тая недоумённо моргать. – Так ты маг! – Посредственный маг, неплохой зачарователь и отличный сенсор, – пожал плечами Ормейн — и демонстративно окинул взором извечные расписные ширмы, отгораживавшие их с Таем от остального склада. – Ты и об этом знаешь? – С первого дня — и знаю, что для своих меров ты почти всё зачаровываешь самостоятельно. У тебя очень узнаваемый почерк: чары мощные и изящные… действенные — и яркие. Тай не сдержался: коротко хохотнул, покачал головой… Столько приготовлений, и пыли в глаза, и декораций — и всё изначально впустую! – Есть при тебе что-то, что ты зачаровывал? – спросил он, снова дав волю любопытству. – Да. Понукать Ормейна было без надобности: он встал, подошёл почти что вплотную, опустился перед Таем на корточки, снял с пальца своё серебряное кольцо, вложил в протянутую руку… Поначалу Тай не почувствовал даже, что оно вообще зачаровано, — кольцо как кольцо, простой ободок из металла… — и вдруг чары раскрылись, словно бутон маттиолы под сумеречным небом: Умиротворение — инвертированное, направленное на заклинателя... Тай не без труда оторвался от украшения и встретился взглядом с Ормейном: глаза у того были шалые, совершенно безумные, на скулах проступили неровные пятна румянца, и губы похабнейшим образом приоткрылись… А потом Ормейн перехватил его руку и поднёс ко рту; поцеловал запястье, ладонь, кончики пальцев — нежно, почти невесомо, губами горячими и сухими... По-хорошему стоило вырваться, и наорать, и прогнать его к даэдротам, но с первым прикосновением Тай словно зацепенел — не дышал, не шевелился, кажется, даже не думал... Не сразу после того, как Ормейн всё-таки замер, он высвободился и прошипел: – Проваливай нахер отсюда! Ты что, вконец охренел, капрал? Витое серебряное кольцо скользнуло на палец; Ормейн крутанул свою цацку, активируя заряд, и, наново побледневший и умиротворённый, откликнулся: – Я вернусь третьего, в тирдас. С наступающей Новой жизнью, хан. А затем он надел шлем и просто ушёл, не оглянувшись и не сказав больше ни единого слова — оставив Тая как есть, вывернутым наизнанку! Блядский двемерский анимункуль с мозгами набекрень и рожей святого... Звёзды сыпались с неба и прожигали до самых костей, и нового года Тай равно боялся и ждал, но — через боль, отчаянное неверие и пожирающий волю стыд — был упоительно, непривычно счастлив. Звёзды, прирученные, вспыхивали у него на кончиках пальцев.