Тихий омут

Поначалу Тай сомневался, что это сработает. И не такое пробовал — в прошлом, с другими партнёрами, — но никогда не питал особенной склонности. Провернуть подобное с Ведамом казалось неправильным, почти кощунственным — но тот умел уговаривать, даже не прибегая к словесной аргументации. Тай видел: он этого хочет, а Ведамово желание было достаточным и необходимым условием для практически любых экспериментов — в постели и вне постели. От одного неудачного раза вреда не будет, так Тай себя убеждал. Но если всё пройдёт гладко… что тогда? Тай не нашёл ответа, решив разбираться с проблемами по мере их поступления, и вот теперь Ведам — обнажённый, с размётанными волосами и диким, каким-то отчаянно даэдрическим взглядом, — стоит перед ним на коленях. Открытый, и уязвимый, и жаждущий подчиняться. — Только посмотрите на себя, сэра Ормейн, — тягуче, с издёвкой говорит ему Тай. — Вы утратили всякое достоинство. Что бы подумал доблестный капитан Ратрион, увидев как вы, его доверенное лицо, сделались моей похотливой никс-сучкой? Ведам не отвечает — никс-сучкам говорить не положено. Краска приливает к смуглым щекам, дыхание учащается… Как удержаться? Кончиками пальцев Тай проходит по его лицу, его прекрасному даэдрическому лицу — смахивает капельки пота со лба, убирает за спину волосы... Обводит лишённые украшений уши: ведёт от изящных, как наконечники копий, кончиков к круглым мочкам — выкручивает, скорее намекая на боль, чем намереваясь её причинить, и быстро теряет к ним интерес. Очерчивает линию бровей, и виски, едва задевая скулы, и контуры челюсти. Обхватывает лицо — так, что чуть не касается уголков приоткрытого рта, — и замирает. Какой же красивый, какой… Настоящий? Тай выпускает его и — в ответ на сорвавшийся полустон — неодобрительно цокает языком. Он оттягивает Ведаму нижнюю губу — с силой, касаясь ногтями нежной внутренней стороны, — и пьёт его жадный, голодный, тёмно-багряный взгляд. У него самого — такой же?.. — Разве так надлежит вести себя редоранскому стражнику? — сокрушается Тай, и губы сами собой складываются в издевательскую усмешку. — Вы, капрал Ормейн, позорите честь доспеха. Позорите Дом Редоран. Позорите и меня… Что же, с такими, как вы, у меня разговор короткий. Глаза у капрала Ормейна горят предвкушением, и Тай не разочаровывает: бьёт его по лицу — без замаха, тыльной стороной ладони и кольцами… Кольцами с лучшими, капрала Ормейна зачарованиями и благородными красными камнями, так легко разодравшими зачарователю щёку: тонкая кожа лопается, разбитые губы кровят и пачкают зубы, но он улыбается, прячет искрящееся веселье за кружевом тёмных ресниц — а кровь стекает по подбородку и капает на ковёр. Тай запускает пальцы Ведаму в волосы — наматывает на кулак, натягивая так сильно, что на глазах проступают слёзы, — и задирает голову. Он всматривается и ищет, ищет… Что ищет? Сомнения? Страх? Наклоняется так близко, что их дыхание смешивается, а мысли становятся вязкими — но видит лишь тёмное предвкушение. Ведам облизывает губы, кончиком языка собирает кровь — такую же вязкую… — и приглашает продолжить игру. Он вздрагивает от каждой пощёчины, как от изысканной ласки, но Тай, конечно, даже не думает бить в полную силу… а потом и совсем — не думает. Он подносит измазанные в крови ладони к глазам, кривит губы и наскоро залечивает Ведаму лицо — а иначе какой смысл? — Нет, ты не заслуживаешь даже подобия уважения! Мусор… Но, может быть, хоть на что-то годен? Тай протягивает ему руку, и Ведам всё понимает без слов: сначала облизывается, потом кое-как оттирает потёки крови со рта, подбородка и щёк — и принимается за работу. Кончиком языка он ведёт по большому пальцу — внутри и снаружи — и обвивает запястье; губами — влажными, мягкими, нежными наново нарастившейся кожей — читает ритм Таева взбесившегося сердца… Ведам быстро входит во вкус — широкими мазками вылизывает руки, втягивает в рот пальцы, посасывая; ласкает губами и языком костяшки, суставы и линии на ладони; послушный, не пускает в ход зубы... — Грязное животное, — Тай отстраняется и вытирает руки о его волосы. — Хуже любого н’ваха. Толку от тебя!.. Помоги мне разуться, — приказывает, отступая вглубь комнаты и садясь на кровать. — Вычистишь позже, пока что — только сними. Ведам садится на пятки — “В позу для медитации!”, нервным смешком давится Тай, — берёт в ладони правую стопу, сильными пальцами разминает лодыжку, расстёгивает ремешки… За первой ногой следует и вторая, и Таю… странно. Странно — от Ведама, и от себя, что-то чужое тянущего наружу, и странно глядеть на свои же босые ступни — не самую приятную сторону сложной наследственности. В прежние времена куда более тщеславный Тавис Отрелет утешался хотя бы тем, что крупные кисти с длинными пальцами смотрелись по-своему изящно. А вот крупные, длинные ступни… Сквозило оттуда что-то отчаянно деревенское, неизбывное и неприкрытое, что никакими уроками этикета не вытравить! Тавис вздрагивает: Ведам трётся щекой о его лодыжку, и это рваное, загнанное дыхание… Не Ведама — его собственное. Тай окончательно вошёл во вкус; да и как иначе, когда Ведам — целует подъём и обводит руками косточку щиколотки? Когда серьёзно, сосредоточенно, точно ведя допрос, посасывает пальцы, кончиком языка щекочет тонкую кожу меж ними и бережно, одними губами касается жёсткой рубцовой ткани?.. А потом он берёт её в рот, берёт эту крупную, длинную Тависову ступню — левую, увечную, лишённую двух пальцев, — сначала по плюсну, и дальше, глубже, натягивая измаранные потёками крови щёки — до середины. — Блядь... Руки, вторя движениям губ и языка, ласкают Тавису ногу: начинают от щиколотки и поднимаются выше, выше — поглаживая под коленкой, такт в такт, и даже сквозь ткань штанов обжигая кожу... Очень, очень тесных штанов. — Ве… Тай ничего не может поделать: глотает это несчастное “...дам” и давится стоном. Нечего сделать, нечего ему противопоставить — Тай жмурится, Тай дрожит... Тай неожиданно лежит на спине, а свободная нога — дёргается и молотит по кровати. Каким-то невероятным, почти запредельным усилием воли он не побеждает, но приглушает своё наваждение и хрипло рычит: — Прочь… Поди прочь, Ормейн! Тот подчиняется — отпускает, награждая прощальным смазанным поцелуем, и отстраняется. Подчиняется и тогда, когда Тай толкает его назад — опускается на спину с грацией, от которой мысли сливаются в чёрную, вязкую черноту, а кровь — приливает к чреслам. Тай поднимается на ноги. Голой, влажно-блестящей стопой он касается напряжённого живота: сложен, словно имперская мраморная статуя — и д е а л ь н ы й — и здесь, передо мной, подо мной... Он ведёт ногой по внутренней стороне бедра, гладит пах, слегка нажимая — и Ведам стонет, закатывает глаза, ёрзает спиной по рыжему эшлендерскому ковру... Ступня скользит вниз, под мошонку, рисует на ней и “айем”, и “сэт”, и “векк” — и “тайем”, конечно же, как же без “тайем”? Ведам дрожит, и подаётся вперёд, не думая разводя ноги, и пальцами раздирает ковёр. Тай не хочет калечить, не хочет выводить из строя, и потому убирает стопу — и наступает уже на грудь, не перенося весь вес, но и не скромничая. — Ты жалок. Ты недостоин своего положения. Стелешься у ног, словно течная никса — так ли пристало вести себя редоранскому стражу? Стопой Тай надавливает ему на горло, а Ведам — хрипит, и улыбается, и проговаривает одними губами: “Сильнее”. Сильнее, ещё сильнее… Тонкими, ветвистыми молниями, заползающими под кожу, искрами, обжигающими до всхлипов, холодом — до нездоровой, призрачной синевы... — Поднимайся, — приказывает Тай, когда и ему нет мочи терпеть, а любовник — явственно задыхается. — Ещё не истёк срок моего милосердия. Ты мне послужишь — так, как умеешь. Тай сам, не дожидаясь Ведама, — не в силах дождаться! — управляется со всеми завязками. Наверное, со стороны он выглядит очень нелепо — босой, со спущенными штанами и бесстыдно стоящим членом, — но Ведам, всё так же послушный, вмиг выжигает из разума лишние мысли. Он снова становится на колени, кладёт одну руку Таю на бёдра, второй — обхватывает у корня член. Кончиком языка Ведам касается влажной головки и дразнит, терзает… Вбирает в рот до половины — медленно, издевательски медленно! Он ведь может взять целиком, и не такое способен вобрать!.. И Тай не выдерживает: толкается сам, притягивая за влажные, встрёпанные волосы — и входит резко, на всю длину. Ведам вздыхает хрипло, но не противится — член упирается ему в горло, нос упирается Таю в пах... Хочется растянуть удовольствие, хочется снова — для Ведама — переплести всё с толикой боли, и упиваться, играя с его волосами, этими хриплыми, приглушёнными вздохами… Однако кончается всё до постыдного быстро — Ведам так стонет, с такой бесстыдной жаждой его ласкает… лучше, чем в первые несколько раз, но всё равно немного неловко — и совершенно, и это — так хорошо, так влажно и тесно... Когда он приходит в себя, то сидит на полу — ноги не удержали. У Тая кружится голова, у него дрожат руки, а телу — легко, хотя шевельнуться нет сил. Ведам глубоко и жадно дышит, и сперма — то, что не удалось проглотить, — стекает по подбородку… Он бесподобен, не правда ли? Его зрачки расширились до черноты, а член, твёрдый и тёмный от прилившей крови, кажется самым прекрасным, что порождал Серединный мир. — ...Трахни меня, — шепчет Тай, не в силах отвести взгляда. И Ведам с готовностью подчиняется.