Тихий омут

Капитан бодрумской стражи Нелос Ратрион — невысокого мнения о городском совете, но, по-редорански дисциплинированный, не борется с теми, кто, как и он, трудится во благо родного города. Самое большее, что он может себе позволить, не соглашаясь с их решениями — “редоранскую забастовку”, глухое и деревянное следование всем правилам, предписаниям и законам. Иногда и этого довольно, чтобы какая-нибудь абсурдная инициатива — например, обложить налогами тени, которые дома горожан отбрасывают на улицы, — издохла ещё в утробе; а иногда приходится сцепить зубы и искать иные решения — чистые, законные и действенные. Тай знал: Ратрион никогда не опустится до того, чтобы грызться за власть и влияние, разрывая Бодрум на части. Но и возможности с пользой для себя насадить законность и причинить справедливость бравый капитан никогда не упускал — и Тай совершенно не удивился, как радостно тот ухватился за наводку, что советник Гилес вовлечён в незаконную торговлю рабами и, пользуясь служебным положением, проворачивает немалую часть своих дел в Бодруме и окрестностях. Гилес был осторожен и преступления совершал исключительно на бумаге: помогал подельникам с документацией, скреплял городской печатью незаконные сделки, проводил через казну грязные деньги… Пусть имперское законодательство не первую сотню лет расшаркивалось с благородным и древним институтом морровиндского рабовладения, однако рейдерство в других провинциях — совершенно другое дело. Мало привезти откуда-нибудь из Аргонии партию пленников и нацепить на них кандалы: нелегально обращённых в рабство нужно ещё и “отмыть”, обеспечить всеми нужными — подложными — бумагами, закрепляющими их статус. Но если с бумагами серджо советник Гилес работал безукоризненно, то с подельниками ему не так повезло: недостачу в очередной партии те решили восполнить пойманным на дороге бродягой, на которого задним числом навесили неподъёмный карточный долг. Вот только бродяга им на беду оказался приятелем Вароны — и сумел передать весточку в Бодрум. Тай начал копать самостоятельно, но быстро понял, что Ведам и его сослуживцы сумеют лучше распорядиться плодами этих раскопок. Он не ошибся: расследование было быстрым, безжалостным, и даже связи в совете Дома мутсэре советнику не помогли — Ратрион вцепился в него мёртвой хваткой. А когда преступник попытался сбежать, его затравили, словно подраненного кагути. ...Облавы на Гиласа и его подельников занимают четыре дня. Ведам появляется в Норе на седьмой — измученный и усталый, словно его запрягли в колесницу и гнали так от Телванниса до островов Саммерсет. Он успел обмыться и переодеться в гражданское, но на большее его не хватает: только на то, чтобы слегка приобнять, мазнуть поцелуем по скуле и рухнуть подрубленным деревцем на кровать — как есть, в одежде. Тай смотрит на него, распластанного, как выброшенная на берег морская звезда, и, пожевав губами, командует: — Раздевайся. Ведам молчит — долго молчит, со значением — и, не подняв головы, бурчит куда-то в расшитое покрывало: — Я бы хотел... Я бы и правда очень хотел — но я ничего сейчас не хочу, совершенно. Давай я тут просто посплю, а ты разбудишь меня когда-нибудь в следующий турдас? — Поспишь, — соглашается Тай. — Вволю поспишь, никому не дам тебя беспокоить… Но сначала разденешься, как благовоспитанный редоранец, а если будешь вести себя хорошо, сделаю тебе массаж. Благовоспитанного редоранца не нужно долго уговаривать, и Тай с готовностью протягивает руку помощи: раздевает до белья и аккуратно складывает на кресло одежду. По части массажа он не большой знаток, но кое-что всё же умеет: пристраивается сбоку и начинает с того, что спокойно, неторопливо поглаживает Ведаму спину и плечи, растирая по коже лавандовое масло. Он весь — погибель, весь — словно двуручный меч первоклассной ковки: изящный, мощный и смертоносный… Он выковал себя сам — в бою, размышлениях и тренировках. Смуглая горячая кожа бронзовеет знаками Отца Таинств, мышцы — налиты сталью, сердце — яростное и щедрое, самое верное на Тамриэле сердце... Тай разминает его напряжённое, одеревеневшее тело; Ведам, тихий всегда, даже во время секса, не стонет и ни о чём не просит... но расслабляется, и это — уже победа. А если Тай и позволяет себе движения, чуть выходящие за рамки целительных практик… Кто в здравом уме станет его осуждать? Как не задержать ладони на этих бёдрах? На заднице — совершенном орудии порабощения? Даже святой не устоял бы перед таким соблазном!.. Ведам, расслабленный, засыпает, и Тай, накрыв его покрывалом, тихонько пристраивается рядом. Он и сам начинает дремать, как слышит вдруг хриплое: — Тавис… Тебе нужно избираться в городской совет, — шепчет Ведам, и Тай поначалу думает, что ослышался — но тот продолжает: — Сделать себе наконец документы, вывести часть общих денег… Нижний город не пропадёт, у них есть Варона. Ты можешь сделать больше, для всех — больше, если будешь... Засыпает Ведам так же стремительно, как и проснулся, — на середине фразы, засранец! — и Тай, растревоженный, не может ни дальше спать, ни даже грезить о безупречной заднице: слова, изречённые в полубреду, легли ядовитыми семенами на сердце.

Минует немало времени, прежде чем они дадут всходы.