Тихий омут

С Ведамом Тай знаком почти десять лет и знает его, по-настоящему знает — немногим меньше, и потому он, конечно же, замечает — может, не сразу, но всё-таки на заре, — когда в прекрасной Ведамовой голове начинает зреть очередная сложносочинённая схема. Знает Тай и то, что сейчас, в эту первую утреннюю пору, не стоит допытываться или клещами вытягивать правду. Ведам сам всё расскажет, когда придёт время... если, конечно, эта его новая схема не касается службы — той части службы “капрала Ормейна”, куда Таю, “негласному лидеру общины Нижнего города и просто неравнодушному меру, слухи о полулегальной деятельности которого сильно преувеличены”, ходу всё-таки нет. Они доверяют друг другу как никому в этом мире, но Ведам связан присягой — а ещё кровью, дружбой и множеством других прочных нитей, не проходящих к Таю и через Тая. Конечно, тот иногда ревнует, — куда же без этого? — однако прекрасно понимает, что играм в полное подчинение место — только в спальне. Тай жаден, он до смешного жаден, но всякий, кто замыкается на одном-единственном мере, быстро теряет свободу, самостоятельность и рассудок — а такого он не желает ни себе, ни уж тем более Ведаму. Тай доверяет своему возлюбленному и знает: если тот посчитает, что ему нужно быть в курсе дела, то сам всё расскажет — когда додумает, сформулирует и разложит по полочкам. Но обретённая за эту декаду мудрость не слишком-то усмиряет природное любопытство — особенно когда Ведам обдумывает свой загадочный проект так интенсивно. Иногда Тай буквально видит, как у него в голове вертятся шестерёнки — посолонь, противосолонь, — а глаза… не стекленеют, нет, но словно бы наполняются светом — холодным и неотмирным, легко проходящим даже сквозь камень и древесину. В эти моменты Ведам такой по-особенному красивый, что невозможно держать непристойные мысли в узде: он здесь, он живой и страстный, он поглощён решением конкретной задачи — и он бесконечно далёк от обыденного, простого и будто бы вовсе не принадлежит срединному миру. Миру — нет, а вот Таю… Винить себя за жадность не получается, и Тай, зачарованный, приобнимает Ведама за талию, прихватывает зубами за ухо — или обхватывает ладонью лицо, гладит большим пальцем по скуле — или сцеловывает едва заметную морщинку между бровей и ныряет пальцами в волосы, длинные и густые, которые Ведам по Таевой просьбе и отпустил так сильно... Они всегда готовы идти друг другу навстречу, даже когда немного теряются с направлением. Ведам — мер непростой, но Тай его любит, и знает, и многое замечает: научился влёт истолковывать легкие, едва заметные взгляду движения тёмных густых бровей, дрожание жилки на смуглом виске, кривящиеся губы — чуть напряжённые в уголках, да и только, — почти до судорог стиснутую челюсть: признак волнения или направленной на себя же злости — на в остальном бесстрастном лице... Замечает Тай и тот самый момент, когда Ведам дозрел, но ещё не решился начать разговор, и вот тогда не боится протянуть руку. Всё происходит в Норе, в посторгазмической неге: для доверительных разговоров — самые подходящие время и место. Тай, разомлевший и сладко оттраханый, растекается по кровати, как вориплазма. Осень в Бодруме выдалась очень холодной, и у него постоянно то спину сводит, то ноги, то деревенеют и ноют другие мышцы — но под двумя одеялами и с Ведамом под боком ему хорошо, так хорошо, тепло и спокойно, что хочется до окончания кальпы тут проваляться... Мысли, ленивые и загустевшие, тянут вниз веки, и Тай уже было почти задремал — однако сну не удаётся пустить в нём корни. Даже с закрытыми глазами, даже спиной чувствуется, как Ведам скован, как он мраморной глыбой застыл и держит себя, боясь глубоко вдохнуть или лишний раз пошевелиться. Тай разворачивается, приподнимается на локтях и видит — в лице, в глазах, в напряжённой линии плеч, — всё, что ему нужно. — Не бойся, — говорит, обхватывая Ведама руками, и кладёт ему голову на грудь; слушает суматошное, сорвавшееся в галоп сердце и улыбается так, что всю обожжённую щёку тянет. — Я не кусаюсь, когда ты не просишь. Что ты мне хочешь сказать? Ведам молчит, сердце его не сбавляет бега, но наледь, сковавшая тело, потихоньку оттаивает — и мрамор как по волшебству превращается в мера. Мер этот шумно вздыхает, и Тай с неохотой отодвигается, садится пообок — так, чтобы видеть его лицо. Ведам и сам привстаёт, не думая распускает и наново стягивает в хвост волосы… Смотрит глаза в глаза, и благодарность во взгляде такая родная и тёплая, что бедному Таю не удержаться. Он наклоняется и целует: скользяще, легко, так, что и поцелуем назвать нельзя — по-птичьи клюёт в щёку и отстраняется, улыбаясь. Улыбка у Ведама такая же лёгкая и скользящая — и, как и всегда, драгоценная. — Я тебя люблю, — начинает он было и после небольшой паузы явно планирует что-то сказать, уже приоткрывает рот — но не произносит ни звука. — Ты знаешь, я уже догадался, — хмыкает Тай, но на душе всё равно теплеет: некоторые вещи ты никогда не устаёшь слушать, даже через десять лет. — Что-то ещё, наверное, не даёт тебе спать ночами, мутсэра? Тай знает его и умеет найти правильные слова. Получается и на этот раз: Ведам мягко, уголками губ улыбается и, ныряя рукой под одеяло, мягко гладит Тая по бедру — и мягко, тщательно подбирая слова, произносит: — Люблю любым. Мне не нужно… чинить тебя или переделывать. Ты, ты сам, какой есть — это всегда достаточно. Больше, чем просто “достаточно”, понимаешь? “К чему ты клонишь?..” — думает, насторожившись, Тай, но не решается перебивать и просто кивает. — Ты об этом не говоришь, но я знаю… Я вижу, как тебе больно, годами на это смотрю, и помочь хочу — только поэтому. Веришь мне? — Да. Тебе, сердце моё, я верю всегда, можешь не сомневаться, — усмехается Тай. Пальцы слегка дрожат, и веселье наиграно, но он искренен, он Ведаму верит всегда... и, посерьёзнев, переспрашивает: — Что у тебя на уме? — Попробовать пролечить тебе спину. И остальное — что получится. — Ты думаешь, что-то выйдет? Ты… — Тай осекается. "Я верю, ты не настолько жесток, чтобы обнадёживать меня попусту", которое просится на язык, кажется… неуместным. Он сдерживает себя, шумно вздыхает и, глядя на любимое, чуть потемневшее от румянца лицо, опять переспрашивает: — Кто у тебя на примете? Какой-то конкретный целитель, верно ведь? И Ведам называет его, конкретное имя конкретного целителя — имя, которое Таю, конечно, знакомо. — Я не поеду в Вивек! — отзывается он почти рефлекторно, почти испуганно. Вдох, выдох — откуда паника?.. Это ведь Ведам, это и правда Ведам, это его ладонь ложится тебе на ладони… — Я не могу оставить здесь всё, — повторяет Тай, благодарно сжимая горячие Ведамовы пальцы; мысли чуть проясняются, и голос почти спокоен: — Я и вообще — не могу, а сейчас — и подавно. Слишком много всего в движении, я не могу взять и бросить… всё, что на мне держится, и всё, за что я сам держусь. — А что, если кена приедет в Бодрум? И всё необходимое сделает здесь? Тай молчит: успокоился, как только понял, что именно Ведам всё это время планировал… и, имея на руках отличную выборку его воплощённых в жизнь планов — вроде шкатулок из черепов, — хорошо понимает, что впустую словами тот никогда не разбрасывается. — Чего я не знаю? — спрашивает, собравшись с мыслями: Ведам явно нашёл рычаги давления, которыми не делился — до поры. — У Нелоса есть… связи. Долги, которые он не спрашивал и не спросит — но которые позволили... дотянуться. Я не могу говорить об этом в открытую, это не мои тайны. Я не даром получил необходимую помощь, но в рабство я нас не продам, не волнуйся. От нас нужна будет услуга — услуга Нелосу, на будущее, и услуга кене — подъёмная, достижимая... И Тай, придвинувшись ближе, пристроившись у Ведама под боком, навертев вокруг гнездо из одеял, готовится слушать — рассказ обещает быть долгим. Ему спокойно и странно — странно спокойно, как не было бы, если бы Ведам не врос так накрепко в сердце. Может быть, парой лет раньше Тай бы… обиделся, не до конца поверил, не принял за чистую монету — и правда подумал бы, что Ведам устал от него, безобразного, криво сросшегося, что хочет себе кого-то нормальнее... Однако у Тая, у Тайема из Бодрума, у Тависа Отрелета — хорошая голова на плечах. Он скептик и богоборец, он мало кому верит на слово, он может поставить под сомнение что угодно — хоть путь, что солнце прочерчивает по небосводу… Что угодно, но только не Ведама и не его чувства. Тай его любит, Тай ему верит, и Тай, конечно же, сдаётся: Ведам и правда отлично продумал логистику, и на любой, даже самый каверзный, вопрос с лёту находит ответ. Кена осмотрит его и проведёт необходимые операции: есть список требований к помещению и оборудованию и предварительные расчёты по смете — Ведам неплохо представляет, с чем предстоит столкнуться, и думает, что толково всё расписал, когда вёл переговоры. После первого цикла операций кена вернётся в Вивек; несколько раз он приедет в Бодрум, чтобы отслеживать состояние пациента, но наблюдать за выздоровлением будет его ученица, и её деятельное участие — та самая “услуга”, краеугольный камень всей сделки... Таю бы оскорбиться, что ему отводится роль учебного пособия, но отчего-то это его совсем не тревожит: он ждал подвоха, какого-нибудь замогильного “но” — и “но”, выпавшее на его долю, выглядит почти симпатично. Оно удобно и гарантирует... уединение и минимальную огласку — пару недель в лечебнице, бок о бок с другими пациентами, Тай бы не выдержал и не выбрал. Конечно, есть риски, и риски немалые, но в сравнении с гипотетической прибылью… В конце концов, не к деревенской бабке-шептунье Ведам пошёл за помощью, а к одному из лучших целителей Морровинда! А Тай так привык к постоянной боли, что даже толика облегчения станет для него драгоценна... Терять ему особо нечего, кроме жизни, но он и не думает, что умрёт на операционном столе. В конце концов, второе такое учебное пособие нужно будет ещё поискать, верно? Кена должен хорошо постараться, чтобы не угробить его раньше срока. Очередная хитросочинённая схема Ведама Ормейна набирает обороты, и за неделю Тай успевает всё, что должен. Он покупает дом у городской черты, который давно присматривал — другие планы держа в голове, но разве не в радость сбить одним камнем сразу двух скальников? Может быть, это и подтолкнёт: поможет Таю решиться на то, к чему он давно уже тянется мыслями — и что каждый раз в страхе откладывает? Загадывать он, пожалуй, даже боится. Из нижних в происходящее посвящены лишь Варона — во все, даже самые стыдные подробности: кому, как не ей, довериться? — и несколько меров из ближнего круга, каждому из которых открыта своя часть правды. Он помогают всё обустроить и подготовить дом; Варона — удивительная, прекрасная женщина, на которую Тай, окончательно распрощавшись с былыми принципами, готов молиться, — берёт на себя почти всю ханскую работу. Меланхолия подкрадывается к нему незаметно, как ассасин Мораг Тонг. Многое изменилось за эти годы — страшно представить, прошло почти два десятка лет с тех пор, как Тай оказался в Бодруме! Изменился и сам он, собрав себя заново из осколков — не без потерь, но в чём-то даже получше, чем прежде. Изменился и город, в который он — Тайем, маг-побродяжка, хан Нижнего города — накрепко врос корнями. Изменилась Варона — выросла, вытянулась к солнцу, расправила плечи… Нет, Тай, конечно же, помнил прекрасно, что с первых недель их знакомства она была замечательной — энергичная, чуткая, с щедрым, открытым сердцем и цепким умом, опекающая своих, как строгая, но заботливая мать, — но всё то бурное и кипучее, что и тогда жило в её душе, за эти годы очистилось, обогатилось, влилось в единый поток и прочертило себе широкое новое русло. С защитой Нижнего города Варона отлично справляется… Она давно уже отлично справлялась, и Тай понимал, что скоро под ним ей станет тесно — и теперь, готовясь на несколько месяцев почти что сойти со сцены, не боится, что дело, которому он отдал почти два десятка лет, погибнет, оставленное без присмотра. Боится он совершенно иных вещей, но, может, им всем нужен был этот повод, чтобы решиться на то, что давно уже вызрело на плодородных бодрумских почвах?.. А потом появляются кена целитель со своей ассистенткой, и на абстрактные измышления времени не остаётся. Гости из Вивека держатся в тени, в Бодрум приезжают тихо и незаметно, как воры — и поселяются в новом Таевом доме. В этом и они, и их будущий пациент солидарны: лишнее внимание будет некстати. Кена Альвос Дарес — моложе, чем Тай себе представлял; едва ли старше его самого и по первому взгляду с трудом соотносится со своей внушительной репутацией. Он невысокий… Не хрупкий, нет, но какой-то совсем статуэточный, словно бы из слоновой кости точёный — светлокожий и среброволосый, с мелкими, будто кистью прорисованными чертами; такому бы больше пристало стоять украшением где-нибудь в стенной нише, а не ковыряться в чужих потрохах. Впрочем, это впечатление недолговечно — рассеивается, стоит только увидеть того за работой. Взгляд глубоко посаженных алых глаз — цепкий, внимательный; режет до самой кости — аккуратно и чётко. Кена Дарес весь как ланцет — строгий, поблескивающий сталью; ни единого лишнего движения, ни одного пустого и праздного слова — ещё молодой, едва ли старше самого Тая, но хищный и жёсткий, многое на своём веку повидавший. Его ученица — ещё моложе, совсем девчонка. Слишком на него похожая, чтобы это могло быть простым совпадением: волосы чуть темнее — пепел, не серебро; чуть тяжелее в челюсти и в кости, но в остальном... нет, это точно младшая родственница — или сестра, или дочь, или племянница... Тай изучает их, цепляется за детали, пытаясь справиться с проклюнувшейся нервозностью, пока они изучают его — в две пары холодных внимательных алых глаз. Раздеваться в чужом присутствии — Ведам не в счёт, Ведама он чужим не считает, — дико, неловко, до дрожи в коленях жутко. Только и остаётся, что тщетно себя убеждать: “перед целителем” — это как “перед зеркалом”, даже легче; они не совсем обычные меры, они — кены, наставники, вне и над обыденными вещами... Оно… не считается, если перед целителем — так ведь? Тай обнажается перед кеной и его ученицей, стараясь не слушать, как они негромко переговариваются, не замечать их взглядов, не вздрагивать от прикосновений, просто не быть — не здесь, не сейчас, не в этом теле. Он даже рад, что Ведама нет рядом: тот, заново научивший, как полюбить себя и свои ощущения, — якорь, что держит душу в порядком потасканной оболочке, но Таю сейчас лучше без якоря. — Как давно это произошло? Вопрос застаёт врасплох, хотя, казалось бы, и не должен. Ясно ведь было, что о таком не спросить не могут, но Тай неожиданно для самого себя теряется с ответом. Когда-то предательство Реты надвое размежевало его жизнь, уродливым бурым рубцом расчертило на “до” и “после”; но новые “после”, приятные, светлые и наполненные любовью, размыли границы, что прежде казались ему нерушимыми. Тай теряется, глупо моргает, но — под выжидательным взглядом кены — собирается с мыслями и кое-как решает эту математическую задачку. — Лет восемнадцать назад. В триста девяносто седьмом, если мне память не изменяет. — Хм. — Лучший день, чтобы посадить дерево, был двадцать лет назад, я понимаю. Но тогда у меня были немного другие приоритеты — и совсем не такие возможности. — ...Восемнадцать лет назад, — вдруг поправляет его кена Дарес и, усмехнувшись, заканчивает присловье: — Второй лучший день — сегодня. Сумма, которую он называет, от прежней, озвученной Ведамом, отличается незначительно. Она подъёмная, и рассчётные сроки выздоровления — тоже. Всё решено, к добру или к худу. Сама операция — серия операций — не запоминается совершенно. Тая выскребают, точно гуся — даже краску с ногтей сдирают, — отлучают почти на сутки от пищи, а потом опаивают до бессознательного состояния. Когда он приходит в себя, спелёнанный, словно страдающий от почесухи младенец, Ведам, серый от тревоги и от недосыпа, сообщает: минуло неполных четыре дня, а все операции прошли успешно — что бы это “успешно” ни значило. Ещё через день кена Дарес уезжает в Вивек, и Тай остаётся на попечении… кены Дарес — дочери, как оказалось. Ей двадцать пять, и это чуть-чуть жутковато: Тай думал, что смирился с ролью учебного пособия, но быть учебным пособием для неё... Ей двадцать пять, для данмерки возраст — почти что детский; она молодая, красивая, из хорошей семьи, с почти по-детски маленькими руками и игривым нравом — легкомысленно щедра на улыбки, когда думает, что никто за ней не смотрит, и перестаёт следить за лицом. Юная госпожа родом из вварденфелльской столицы присматривает за Таем и пичкает зельями, обмывает его и помогает ходить по нужде — в чём-то это даже сложнее, чем было когда-то с Вароной. Тогда он позволял себе отмалчиваться, но не артачился, не смущался; теперь быть хорошим, правильным пациентом в разы сложнее. Впрочем, кена Тарани Дарес не собирается это терпеть и приструняет своё учебное пособие решительно и резко. — Слушайте, сэра, — заявляет она однажды, закончив перевязывать Таю бедро — дело, которое им обоим далось очень тяжко, пусть и по разным причинам, — прекращайте уже этот балаган. Я ваша целительница, и я — вовсе не трепетная дева, что падает в обморок, мельком увидев голую задницу. Думаете, вы в силах хоть чем-то меня удивить? Я выросла при Арене и с юности помогала отцу штопать солдат, наёмников и гладиаторов со всего Тамриэля. Я могу послать вас, мутсэра, нахер, на девяти языках — изобретательней, чем портовый грузчик. Я видела, что бывает, когда наконечник копья превращает пах в кровавую кашу — или когда жонглёр засовывает свою булаву любовнику в задний проход, и та потом намертво застревает. Вам меня ничем не смутить, как ни старайтесь — и вам тоже не стоит смущаться. — ...Вы, кажется, долго держали это в себе, — с трудом находится Тай, немного ошеломлённый таким напором. — Простите, мутсэра: задницы, кажется, были немного лишними, — отвечает она без капли раскаяния в голосе, — но я и так долго терпела, а терпение не относится к числу моих добродетелей. Отец хочет, чтобы я училась находить общий язык с самыми разными пациентами, и в чём-то он прав: без этого я далеко не уеду. Нам с вами, сэра, ещё очень много времени предстоит провести бок о бок. Зачем осложнять себе жизнь? Если мы будем ладить и обходиться без этих ваших расшаркиваний, нам обоим станет намного легче. Задачку ему кена Дарес подкинула не из лёгких, но Тай не дурак и прислушивается к советам своей целительницы. Несмотря на все эти неловкости, ему несоизмеримо проще, чем было тогда, в триста девяносто седьмом. Да, он и сейчас слаб и беспомощен, весь в стяжках и бандажах и под строжайшим запретом использовать магию, но зато ему почти не больно, а спится — крепко и сладко. Зелья, которые варит кена Тарани Дарес, качеством в разы лучше, чем те, что могли достать жители бодрумского дна, и в чарах она, отчаянно молодая и бойкая на язык, куда искуснее, чем многие костоправы в пять-десять раз старше. Впрочем, даже отсутствие боли — не главное. Когда Варона лет восемнадцать назад нашла безымянного, чудом выжившего под пытками мера, он был совсем один — отчаявшийся, лишённый надежды, утративший всё, ради чего мог бы жить и бороться. Теперь же — есть и надежда, и цели, и город, о котором нужно заботиться; у Тая есть подруга, давшая ему это имя, и возлюбленный, вернувший прежнее — сумевший очистить его от крови и грязи. Даже если с лечением не всё пройдёт гладко, у Тая есть Ведам — для счастья этого более чем достаточно. Тай жаден, он до смешного жаден — но задолжал Ратриону ещё с того раза, когда Ведам взял увольнительную, никому ничего не объяснив, и несколько месяцев пропадал на Вварденфелле. Вытянуть для капрала Ормейна месяц-другой отгулов — привлекательно, но невыполнимо, и Таю приходится делиться. Он скучает... и ему невероятно скучно — деятельная натура с трудом переносит постельный режим. Когда кена Дарес впервые позволяет Таю встать самостоятельно, — да, перетянутому, как модница, располневшая после родов, и на костылях, но всё же! — от счастья он, кажется, готов воспарить к небесам. Трудно понять, насколько улучшилась его ситуация, однако Тай радуется уже тому, что наконец может немного размяться. Он заново исследует свой новый дом, он шутит и улыбается, он переходит от “кены Дарес” к “Тарани”, и та охотно ему позволяет… А Ведам — мрачнеет, хотя и старается не показывать эту… обиду? ревность? Тай при любой возможности липнет к нему, и целует запястья, и шепчет на ухо всякие благоглупости, но Ведам хмурится и похрустывает ледком с неделю, пока за дело не берётся Тарани. Тай застаёт их однажды за окончанием разговора: у обоих скупые, совсем деревянные лица и тихие голоса, и не понять, что между ними происходило — но после этого Ведам оттаивает и наедине отзывается о госпоже Дарес как об отличной собеседнице. Следующим утром становится намного понятнее, как и почему эти двое так спелись. — Ты береги его, — наставляет Тая госпожа Дарес, показывая очередное лечебное упражнение. — Он замечательный, и ему сейчас тоже непросто. — О чём ты сговариваешься с Ведамом за моей спиной, коварная? Если надеешься с его помощью отжать у меня дом, то можешь не стараться. Я этого красавца накрепко приворожил: раз за десять лет не сбежал, то теперь не сбежит и подавно. — Мы поговорили. Я ему объяснила, что за женщину ты меня больше не держишь, да и вообще тебе сейчас не до того… А я не влюбляюсь в своих пациентов — даже в таких обаятельных. — Ты ранишь меня в самое сердце, жестокая! — Тай отозвался почти рефлекторно, не думая, но, чуть поразмыслив, всё-таки добавляет: — По части общего языка твой отец напрасно беспокоится. Если уж Ведам к тебе прислушался, то проблем быть не должно. — Он непростой — смотришь и не понимаешь, что думает, — но очень разумный. Похож на моего старшего брата, и это само по себе забавно — если учесть, что без Ратиса я бы тут не оказалась. — А? Об этом я ничего не слышал. — Это не мои тайны, и всю подноготную рассказать я не имею права... Но брат и его друзья лет десять назад хорошенько здесь пошумели. Может быть, помнишь его? Тарани выпрямляется, закрывает левой ладонью себе пол-лица, и Тай глядит на неё, глядит на волосы, линию челюсти, алые, глубоко посаженные глаза и вспоминает — Краплёный! Мер с татуировкой трибунальской ладони, который искал убийцу своей подружки... После того, как он со своими приятелями перевернул Бодрум, Ведам и убедил Ратриона выйти на связь с ханом нищих — во избежание повторений. — Помню, — откликается Тай, когда молчание неприлично затягивается. Голос у него неожиданно хриплый, каркающий, и всё остальное, что просится на язык, так и осталось — и шутки, и прибаутки, и ворох новых вопросов. Видимо, это и правда — судьба... Неделя идёт за неделей, месяц — за месяцем, а вынужденное воздержание становится всё мучительнее. Ведам — рядом, Ведам читает для Тая вслух, и целует ему пальцы, словно вернувшись в первые месяцы их неловких ухаживаний, и терпеливо ждёт — кажется, куда терпеливее Тая. Боль так до конца и не возвращается, а потом и вовсе начинает отступать — шаг за шагом. Дарес-старший приезжает ещё два раза и одобрительно цокает языком, Дарес-младшая учит Тая ходить и правильно держать спину, а стяжки, корсеты и бандажи он потихоньку сбрасывает, как листья. Тай даже не знает, радоваться или печалиться, что накануне “выписки” Ведаму пришлось уехать в Дешаан, на похороны какой-то троюродной тётки — слишком боится, что этого окажется недостаточно, что неполных четыре месяца лечения, выздоровления, суетных встреч с Вароной и осторожных планов ничего толком не изменят, и Ведам увидит: он зря надеялся. На дворе вступает в права по-бодрумски стылое Первое зерно, когда Дарес-старший возвращается в третий раз — вынести вердикт той работе, что проделала его дочь и ученица… а Тай в ростовое зеркало глядит на себя обнажённого — впервые почти что за двадцать лет! — и не находит слов, чтобы описать, что чувствует. Нет, он, конечно, всё ещё страшен, точно гуарья жопа: без глаза, с одним яичком, весь в шрамах... Но Тай глядит на себя, вертится — и шею не сводит, и тело не крутит судорогой. Глядит на линию плеч, на спину, на... талию, боги! На длинные, ровные ноги, на не особенно развитые, но всё же здоровые, неискривлённые мышцы, проступающие от его суетливых движений… Тай глядит на себя и видит мера — да, некрасивого и побитого жизнью, но мера! Мера, а не чудовище из детских сказок, которому только и остаётся, что прятаться по норам, цепко держась за приворожённого принца... Тай глядит на себя и, кажется, даже плачет — и Даресы очень старательно этого не замечают. Как бы то ни было, а с экзаменом Тара справилась на все сто: из Тая получилось отличное учебное пособие. Он едва удерживается от того, чтобы не закружить её в танце, и вместо этого почтительно прощается с отцом, сердечно — с дочерью и решительно — с немочью. Поборов очередной приступ страха, Тай готов наконец сделать следующий шаг — и в танце при первой же встрече кружит Варону. — Поосторожней, даэдрово семя, умерь свой пыл! А то от такой улыбки у тебя рожа скоро надвое треснет, — подтрунивает она и делится новостями. Тай не перестаёт улыбаться. Он чувствует удивительное воодушевление и знает: Варона справится. Она отлично справлялась всё это время, а ведь Тай ей почти не помогал! Из неё получится превосходный хан, а из него… Из него, может быть, тоже что-нибудь путное выйдет. Варона помогает разобраться с бумагами и снять мерки — для нового этапа плана Таю нужен будет и новый гардероб, прежние мешковатые тряпки не подойдут. Впрочем, и от них есть польза: Тай и забыл, каково это — нормально ходить, каково — уметь затеряться в толпе, только накинув капюшон, и ощущения… пожалуй, приятные. "Наряжаться" и "прихорашиваться" — строки из той же песни. Кое-что успевают пошить уже к возвращению Ведама, и Тай волнуется, Тай любуется в зеркало на незнакомца в алых шелках и вспоминает… повадки, жесты, находки. Подпоясывается кушаком, подчеркнув талию, репетирует позабытые с юности позы — выверенную до мелочей вальяжность, которой с самого выгодного ракурса демонстрировал красивые плечи, узкие бёдра и длинные стройные ноги… Тай готовится к этому свиданию, разволновавшись до тошноты, точно целка-невеста — хотя и знает, что Ведам любит его любым, даже по-сказочному безобразным. Само воссоединение — первая его часть — не запоминается совершенно. Тая уносит напрочь, стоит ему только увидеть возлюбленного, и Ведама, кажется, накрывает той же волной. Они... что-то говорят, да?.. Наверное? Целуются следом — в процессе Тай даже теряет свою импозантную чёрную повязку… Как-то оказываются на кровати, до конца не раздевшись; ласкают друг друга руками — торопливо, совсем по-мальчишески, — и так же быстро оба достигают разрядки. Тай жаден, он до смешного жаден и слишком скучал, чтобы сдерживаться, когда Ведам — здесь, когда — капельки пота на бритых висках, и приоткрытые губы, и ямочка на подбородке... сильные руки, жилистые предплечья, уверенные движения… член его — идеально лёгший в ладонь... Ведамов взгляд — такой невероятный, восторженно-любящий и как будто неверящий взгляд, что просто лежать здесь, рядом, пить этот взгляд, пока на пальцах и простынях подсыхает сперма — подлинное блаженство. А дальше? Всё происходит здесь же, в посторгазмической неге: для доверительных разговоров — самые подходящие время и место. — Помнишь, ты предлагал мне натурализоваться и попытаться пройти в городской совет? — шепчет Тай, обвившись вокруг любовника, как лиана — спокойно, расслабленно и не боясь, что спину сведёт от любого неловкого жеста. — Так вот, я решился. Привёл план в действие — небыстрое будет дело, но всё же… Я даже успел выбрать имя — какое возьму, если позволишь. — Что?.. — у Ведама перехватывает дыхание, он не может договорить, и Тай не томит. — Тавис Ормейн, — говорит, внутренне замирая. Ведам молчит. Тай прижимается ухом к его груди и слышит отчаянное, заполошное сердце. "Сердце моё, — думает он, — что ты мне скажешь?" — Тебе придётся познакомиться с моими родителями, — говорит его сердце. — Больше не сможешь бегать. — Я теперь очень хорошо бегаю, — фыркает Тай. — Но, так уж и быть, ради тебя — не буду… Что, не такую невестушку ждали папаша и мамаша Ормейн для красавца-сына? — Они очень рано поняли, что на невесту не стоит рассчитывать — и почти десять лет ждали, когда ты будешь готов. Тай не выдерживает — смеётся взахлёб, пряча лицо у Ведама на груди, с ноткой истерики, но всё равно — довольно. Сильные руки, любимые руки гладят его по голове, по спине, по бёдрам — собственнически, жадно, — и Тай пьян без вина, пьян удивительным, не знающим берегов счастьем. — Я тебя люблю, — признаётся он, и улыбка почти до боли стягивает щёку. — Слов иногда не хватает сказать, как сильно. — Я тебя люблю, — эхом вторит Ведам. Тай знает: он не любит говорить “тоже”, "тоже" кажется Ведаму признаком торга и мены за мену там, где он отдаёт свободно, по собственной воле и без остатка; и знание это — греет. Они делят друг с другом жизнь — и длинную-длинную ночь, и робкие краски весеннего рассвета, чуть проступающие сквозь плотные алые шторы. Солнце восходит над городом — их золотое, общее на двоих солнце. Их общее, отчаянно сказочное "долго и счастливо".