Шрифт Брайля

      Бумаги на выписку и отказ от групповой терапии заполняют быстро. Сокджин наблюдает за тем, как Чонгуку помогают приложить большой палец к документу. Конечно, сейчас от Чона можно получить всё что угодно: и его состояние, и квартиру, и даже машину. Реабилитолог стоит, скрестив руки на груди, и следит за действиями своего клиента. Разумеется, он бы не дал Чону подписать дарственную на квартиру, пока тот не может читать хотя бы на Брайле. И, конечно, он просмотрел все документы несколько раз подряд, прежде чем отдать их художнику на подпись. Сейчас не совсем та ситуация, в которой можно расслабляться. Чон Чонгук как никогда беззащитен, оказавшись без своего панциря. — Всё, Сокджин, вы можете идти, — кивает доктор Сон, и Сокджину хочется скривить лицо в ответ. Несмотря на долгое сотрудничество его воротит от мужчины, падающего в его глазах всё ниже и ниже. — Спасибо, сонбэнним, — наконец, заставляет себя кивнуть в ответ Ким. Чонгук рядом сидит в кресле-коляске, и Сокджин бы попросил его встать и пройтись вместе с ним, ведь ноги Чонгука функционируют, но сейчас все окружающие их медсестры и доктора зашипят, исходя ядом, поэтому он лишь стискивает зубы покрепче и хватается за обе ручки коляски, толкая ее вперед. — Чонгук-щи, мы едем к машине, не переживайте, — говорит он, наклоняясь прямо к уху художника и тем самым заставляя его вздрогнуть. Чонгук не чувствует себя уверенно, но пока что Ким не может ничего сделать. Им необходимо добраться до дома Чона, чтобы, наконец, разобраться в происходящем.       Сокджин подвозит Чонгука к своему припаркованному автомобилю. Открыв заднюю дверь, он поворачивается к художнику. Сейчас ему предстоит пересесть. Мужчина аккуратно касается сидящего, которому надо сделать всего два шага, чтобы оказаться внутри. «Вставайте, Чонгук-щи», — просит Сокджин, касаясь руки Чона и позволяя на нее опереться. Чонгук послушно опускает ноги вниз, нащупывая под собой ровную поверхность. — Я окажусь на переднем сидении? — вдруг спрашивает Чон, выпрямляясь, но не отпуская руку Кима. Сокджин аккуратно всматривается в насупившиеся брови художника. Его глаза полуоткрыты, но безжизненны. Возможно, если бы Чонгук напрягся, то его глаза казались бы живыми как у зрячего, но наметанный глаз Сокджина вряд ли перестанет видеть пустоту. — Нет, я думал, что вы сядете сзади, — осторожно отвечает он, все ещё стоя на месте. Чонгук кривит лицо, и Сокджин сразу улавливает настроение Чона. — Вам будет спокойнее, если вы будете ехать спереди? — Нет, — качает головой Чонгук, и Киму хочется себя ударить: прошло недели полторы с аварии? Он ничего не помнит, но страх, должно быть, мешает ему сейчас сесть. — Это нормально испытывать страх, — говорит Сокджин, объясняя простые вещи. — Вы можете сесть на переднее сидение, но я буду держать вас за руку всю дорогу. — Я, — Чонгук не может подобрать слов, отчаянно сжимая руку. В какой-то момент он боится показаться слабым, потому что он не беспомощный маленький ребенок. Его страх быть в глазах других неполноценным отчаянно борется с желанием чувствовать себя в безопасности. — Там нет никого, это нормально. Я здесь чтобы помочь, — Сокджин уговаривает его довериться, и Чонгук, кажется, верит: он кивает и крепко сжимает протянутую руку. В этот самый момент Ким думает о том, что, наверное, будь Чонгук зрячим, они бы понимали друг друга с полуслова. Но эта мысль скоро теряется в голове, полной забот. — Следуйте за мной, я помогу сесть в машину.       Сокджин делает шаг назад, открывая переднюю дверь. Чонгук послушно ступает вперед, когда слышит шаги сопровождающего. Он останавливается одновременно с Кимом, и последний говорит: «Садитесь», наблюдая, как Чонгук наклоняется, задирая ногу. Сокджин помогает ему левой рукой, опуская его на кресло. По инерции вторая нога Чонгука оказывается вместе со всем телом внутри автомобиля. — Я пойду за руль, — скорее говорит в пространство Сокджин, аккуратно вытаскивая свою руку из цепкой хватки Чонгука. Она кажется слишком сильной для художника, что закрадывается подозрение, будто Чон — атлет, а не представитель сферы искусства. Захлопывая дверь, Сокджин отталкивает коляску подальше от машины. Всё равно она принадлежит центру, и доктор Сон скорее удавится, чем позволит ее забрать. Отвезя ее как можно дальше от машины, он возвращается и открывает свою дверь, устраиваясь поудобнее. Двигатель тихо гудит, и тут на весь автомобиль раздается писк, оповещающий Сокджина о том, что пассажир не пристегнут. — Сами пристегнетесь? — Да, постараюсь, — отвечает Чонгук и тянется рукой наугад назад, пытаясь нащупать ремень. Но машина Сокджина, видимо, сделана чуть по-другому, потому что как объяснить тот факт, что Чон не может нашарить длинный ремень безопасности. Сокджин смотрит на попытки художника пристегнуться, а после вздыхает и тянется через перегородку, оказываясь прямо у лица Чонгука. Живот болит, но Сокджин стискивает зубы и, сталкиваясь рукой с рукой Чона, подхватывает ремень безопасности. Чонгук поджимает губы и перестает дышать, но Ким лишь умело застегивает ремень и возвращается в свое кресло. — Спасибо, не стоило. — Я вам спуска давать не буду, Чонгук-щи, — заявляет Сокджин, глядя на дорогу и, наконец, собираясь трогаться с места. Он поворачивается на сидящего рядом Чонгука и вспоминает о своем обещании держаться за руки всю дорогу, замечая разжимающийся и вновь сжимающийся кулак художника. Ему необходимо тронуться, и он тут же выполнит обещанное. — Где вы живете? — Деревня ООН, — отвечает Чонгук, когда они трогаются с места. Сокджин смотрит на дорогу, выруливая со стоянки, и почти останавливается, услышав ответ. Чонгук настолько богат? — Это шутка? — интересуется он, аккуратно касаясь руки Чона и сплетая вместе пальцы, пока они выезжают на соседнюю улицу. — Нет, президент оставил рекомендацию, и мне удалось взять квартиру в аренду, — Сокджин пропускает пешеходов и снова набирает скорость. В голове стучит: Чонгук живет в самом дорогом жилом комплексе Сеула по соседству с кучей дипломатов и администрацией Сеула и самого президента. — Понятно, оставим это, — кивает Ким, стараясь нормально дышать. У него были богатые клиенты, но чтобы настолько богатые? Доктор Сон будет в бешенстве, если узнает. В любом случае не в правилах Сокджина считать чужие деньги, поэтому вопрос, сколько же Чон потратил на эту квартиру, повисает в воздухе. Всё, о чем ему необходимо думать, — реабилитация Чонгука, а не лезть в чужое грязное белье. Поэтому Сокджин переводит разговор в другое русло: — Мы можем перейти на ты? Я был бы не против быть просто хёном.       Собственные слова звучат так противно, что Сокджину хочется прочистить желудок. Он чувствует себя словно жиголо, пытающийся напроситься в постель к богатому папику. Почему-то Сокджина задевает богатство Чона, весь разговор как будто искусственный. Самое противное, что ни одно действие Чонгука не выдает в нем человека, способного купить всё, что у тебя есть. А Сокджин всё равно об этом думает. Как теперь будут звучать его слова? Выглядеть его поступки? Он смотрит на Чонгука: ничего не изменилось. Чон все еще тот же самый человек, оказавшийся в беде и отчаянно нуждающийся в помощи. Сокджину нужно засунуть свои предрассудки подальше, проглотить неудобство и просто делать свою работу. — Если это удобно, то я не против, — отзывается Чонгук, и Сокджин на секунду забывает, о чем именно он просил. — Мы будем проводить всё время вместе, Сокджин-хён, наверное, так будет правильно. — Тогда договорились, Чонгук-а, — отвечает Сокджин, глядя на дорогу. Рука парня рядом теплая, но надежда в имени «Сокджин-хён» греет в сотни раз сильнее.

***

      Место повергает Сокджина в шок. Он знал, что в этом районе дорого, но дом Чонгука превосходит все его ожидания. Деревня на самом деле не очень большая, но она выглядит как отдельный мир. Сокджин удивленно смотрит в окно автомобиля, когда оказывается на одной из улиц. От места веет величественностью, и, наверное, он все-таки ожидал чего-то другого от Чонгука, возможно, квартиры в одном из многоэтажных домов, но никак не уединенный поселок с людьми постарше Чона лет на пятнадцать. Но район, наверное, стоит своих денег, решает Сокджин, когда проезжает по тихим улицам. Здесь нет шума, нет суеты, нет толп снующих туристов. К этому можно привыкнуть.       Они паркуются на специально выделенном для Чонгука месте на первом этаже пятиэтажного здания, где, по словам Чона, находится его квартира. Сокджин выключает двигатель, заставляя пассажира вздрогнуть на месте. Чонгука нельзя назвать разговорчивым: он молчал почти всю дорогу за исключением моментов, когда сидящий за рулем мужчина пытался завести разговор. Однако спустя пару предложений разговор непременно сходил на нет, превращаясь в глухую тишину. Возможно, Чонгуку было комфортно в тишине, Сокджин не знал, но старался не лезть. Им обоим было необходимо терпение.       Сокджин выходит из автомобиля и огибает его, оказываясь напротив пассажирской двери. Чонгук смиренно сидит внутри, не показывая никакого волнения. Возможно, он привыкает к тому, что звуки громче и сильнее после потери зрения. Киму сложно разгадать Чонгука: он кажется слишком закрытым. Именно сейчас проскальзывает тень сомнения, стоило ли всё это затевать. Столько страхов и сомнений съедают Кима, пока он стоит перед дверью, не решаясь ее открыть. В голове снова тысячи мыслей и саднящих воспоминаний, которые хочется выкинуть, сжечь, вывести. Наверное, Сокджин ждет слишком многого от себя самого и от этой реабилитации. Он позабыл, насколько тяжело сходиться с людьми, проходящими реабилитацию. Хочется прыгнуть через пропасть, скорее преодолеть это расстояние, но он должен быть терпелив и поддерживать каждый миллиметр, который Чонгук шагает в его сторону. Ким дергает ручку двери, давая возможность Чону выйти. Однако тот лишь остается сидеть на месте. — Чонгук-а, выходи, — обращается Сокджин к нему, продолжая держать дверь. Художник поворачивает голову к нему и хмурит брови. — Я ничего не вижу, — заявляет он, как будто возмущаясь просьбе Сокджина. — Да, я знаю, но так будет всегда, ты ждешь, что я буду делать всё за тебя? Ты не парализован, давай вперед. Поворачивайся, ставь правую ногу на землю, потом левую, пригнись и вылезай, — реабилитолог Ким не нянчится со своими пациентами, потому что он здесь не для того, чтобы оплакивать полученную инвалидность. Чонгук хмыкает, поэтому Сокджин добавляет: — Это не так сложно, как тебе может показаться. Ты делал это ежедневно по несколько раз, так что просто сделай это в несколько раз медленнее, повторяя те движения, что и всегда. Если тебе надо больше времени, то я подожду, но не смей сдаваться из-за того, что не видишь. Тебе ведь не надо смотреть под ноги, когда идешь? Представь, что смотришь вперед.       Слова имеют нужный эффект: Чонгук поворачивается на сидении и ставит правую ногу на асфальт. Действие выходит немного грубым, но довольно уверенным. Левая нога следует за правой, и мужчина оказывается обеими ногами на асфальте. Сокджин улыбается: маленькая победа над самим собой. — Сейчас будет сложно, потому что тебе нечем проверить что на пути, поэтому пока мы будем идти под руку. Я буду твоими глазами, пока не появится трость, а затем поводырь, — с этими словами Сокджин подхватывает Чонгука под руку и отводит его на шаг. Захлопнув дверь, он закрывает машину, нажимая на ключ в кармане свободной рукой. Всё его внимание теперь только на Чоне: — Идём? — Да, — кивает Чонгук, и они трогаются с места. Первые шаги даются сложновато, Чонгук ступает с опаской, медленнее, чем привык, но он идет сам. Сокджин гордится им так сильно, как будто он только что выиграл мировую премию. Ким знает, что это сложно. Чону невероятно сложно даются простые действия, потому что он дезориентирован в пространстве: кругом ничего не видно, и он не уверен, не встретится ли ему резкий обрыв или ступенька. Он цепляется за Сокджина чуть сильнее, больно сжимая его руку своей, но Ким лишь прикусывает губу. В такой ответственный момент нельзя говорить о том, что он делает больно, потому что тогда эта тонкая нить доверия, только связавшая их, оборвется надолго, если не навсегда.

***

      Дорога до лифта кажется Чонгуку слишком долгой. Раньше он преодолевал расстояние за две минуты, быстро взмывая вверх и оказываясь перед дверью квартиры. Сейчас кажется, будто он пробирается сквозь густые заросли. Каждый шаг дается ему с трудом, что ему самому неловко от своей нерасторопности. Сокджин говорит, что всё в порядке, но каждый раз у художника замирает сердце, когда он поднимает ногу и ставит ее перед собой. Обычно ночью или в темном помещении глаза привыкают, и ты начинаешь различать очертания, но тут несмотря на все попытки Чонгук снова и снова чувствует себя окутанным в каком-то тумане, который дурманит сознание и мешает мыслить здраво.       Поездка в машине была относительно терпимой. Сокджин хорошо водит, Чонгук не может это не признать. Сжав его руку в своей, он почти не думал о том, что они в машине. «Я не боюсь автомобилей», — повторял про себя Чонгук, сжав свободной ладонью ручку двери. Слова Кима доносились откуда-то из-под толщи воды, и Чон едва улавливал, что тот ему говорил. Поддерживать разговор невозможно, когда его сковывает по рукам и ногам. Проблема, наверное, даже не в поездке на автомобиле: Чонгук не помнит ничего из аварии. Он не уверен, что она вообще была. Всё кажется розыгрышем, страшным сном, который не дает ему никак проснуться. Авария — это какая-то ошибка. Джонхён не мог погибнуть, это не может быть правдой. Он не может остаться один. Он скоро разбудит его, ворвавшись в дом, и всё снова будет по-старому. Они будут играть вместе в приставку, смотреть фильмы и кидаться друг в друга попкорном. Сокджин на фоне о чем-то говорит, но Чонгук не разбирает слов. Зачем? Ведь это лишь сон.       Если это сон, то, наверное, он напился снотворного, потому что он слишком крепкий и длинный. Сокджин говорит, что они в лифте, но откуда Чонгуку знать? Он лишь хмыкает, соглашаясь с тем, что Киму виднее.

***

      Квартира Чонгука не самая большая. Вернее, она не самая большая в этом комплексе, как уверяет художник. Сокджину она кажется огромной. Три комнаты и две ванные, а также два балкона на противоположные стороны. Площадь кажется слишком большой для Чона, но Ким проглатывает свои мысли, думая, что не его дело — сколько пространства требуется другому человеку. Его дело — позаботиться о том, чтобы Чонгуку в нем было комфортно.       Они оказываются перед дверью, и Чонгук на секунду теряется около замка, но без ошибок вводит пароль, благодаря большой крапинке на цифре пять. Сокджин мог бы отвернуться, но вместо этого он внимательно смотрит за введенными цифрами: девять-нуль-четыре-четыре. Что это значит? Он спросит потом.       Стены внутри белые, как и потолок, но первое, что бросается Сокджину в глаза: солнце, бьющее через огромное окно напротив. Место действительно красиво, что Ким мысленно соглашается: такой суммы оно стоит. Чонгук не замечает того, что шторы открыты, и Сокджин решает, что оставит их пока открытыми, потому что его не напрягает солнечный свет.       Они вместе проходят в гостиную, которая довольно мало заставлена. В большой комнате есть только диван и столик, но совершенно нет телевизора. Это странно, наверное, для семейной пары, но не для молодого парня. Кажется, у него не было времени смотреть телевизор. Во всяком случае так думает Ким.       Квартира огромная, поэтому и такая же по размеру работа предстоит Сокджину. С Чонгуком все не так просто. В бумагах, которые давали посмотреть Киму в центре буквально на пару минут, было много умных слов, но основное и самое важное: Чонгук не видит ничего. Не различает свет и тьму, в общем, не видит ни зги. Конечно, такие пациенты были у Сокджина, в этом нет ничего нового, но это очень сложно морально и физически. Хотя говорить «пациенты» было бы глупо, потому что у него был только один опыт общения с полностью потерявшим зрение человеком. И это не шло ни в какое сравнение с частично зрячими: там можно было делать какие-то упрощающие жизнь вещи в лице разноцветных стен, тут же всё было настолько сложнее, что необходимо было вспоминать собственный опыт, уже замыленный другими случаями.       Чонгук аккуратно идет по квартире, опираясь на руку Сокджина. Они доходят до дивана в гостиной и садятся на него. Ким тут же отодвигает подальше столик, чтобы никто из них нечаянно не стукнулся о него ногами. — Ты не против, если я осмотрю квартиру? Мне нужно посмотреть и записать, что именно необходимо купить и переставить, — спрашивает Сокджин, обращаясь к хозяину. Чонгуку, наверное, не очень удобно, что Ким ворвался в его тихую обитель без приглашения. По его растерянному лицу можно понять, что ему не очень комфортно от того, что его застали в расплох. — Да, конечно. Моя комната находится прямо за диваном, там есть ванная и небольшой балкончик. Комната справа от гостиной — мой кабинет. Там стоят мои мольберты и лежат мои принадлежности для рисунка, а также там вторая ванная. Там может быть, — Чон делает паузу и проглатывает скопившуюся слюну, — немного грязно. Я не самый чистый человек. — Это придется изменить, — отвечает Сокджин, качая головой. К сожалению, теперь в этой квартире нет места беспорядку и разбросанным вещам. — Я думаю, что мне придется потратить несколько дней, чтобы всё максимально адаптировать, потому что это занимает очень много сил и времени. Я также должен буду перебрать всю твою одежду вместе с тобой, чтобы решить, хочешь ли ты это оставлять или же мы это отдадим. — Отдадим? — спрашивает Чонгук, хмуря брови. Удивительно, как его мимика остается говорящей, хотя он ничего не видит. — Зачем отдавать мои вещи? — Я не выбрасываю ненужное, это потребительское отношение, — отрезает Ким. — Я отойду на пару минут.       Сокджин встает с дивана, оставляя Чонгука в одиночестве. Первым делом он идет в комнату художника. Стыдно в этом признаваться, но его одолевает любопытство: говорят, что квартира человека его хорошо характеризует. И Киму не терпится узнать настоящего Чона, успешного художника. Кем он является на самом деле? И каким ему предстоит стать вновь?       Комната Чонгука выглядит довольно простой. Хотя в корейских апартаментах можно часто увидеть белые или просто светлые стены, Чонгук предпочел более темные цвета в своем интерьере. Темные обои выглядят довольно странно, думает Сокджин, потому что его бы квартира точно так не выглядела: он предпочитает пастельные тона в интерьере. Однако нельзя сказать, что в комнате из-за этого темно: огромный балкон освещает комнату, делая ее достаточно уютной. Кима удивляет, что Чон довольно чистоплотен. Хотя кровать и не застелена, но вокруг нее ничего не валяется. Единственное, что он делает практически сразу, так это хватает два стоящих на прикроватных столиках светильника с собой и выносит их из комнаты, ставя перед выходом. Эти светильники рано или поздно упадут либо на пол, либо на самого Чона. Возвращаясь, Сокджин мысленно отмечает себе, что надо будет разобрать шкаф.       В ванной комнате стоит шикарная ванна, внутри которой, на радость Сокджина, уже приклеено противоскользящее покрытие. На раковине стоит пена для бритья, стакан с одной зубной щеткой и пастой. Чонгук живет один? Ким трясет головой: это не его дело. Впрочем, чем больше он исследует квартиру, тем больше приходит к выводу, что тут действительно всегда живет только один художник. Никакого намека на соседство. Даже вторая спальня оборудована под мастерскую, в которой, согласно словам Чона, царит сущий беспорядок. Сокджин делает шаг внутрь и охает: это действительно так.       Два мольберта расположены в двух частях комнаты, находясь в расстоянии полутора-двух метров друг от друга. Вокруг мольбертов разбросаны краски, а за одним из мольбертов стоит большой стол, который закидан разными тюбиками, карандашами, кистями и тряпками. Грязь! Чистюля внутри Сокджина хочет фыркнуть при виде того, как всё неаккуратно. Картины стоят на мольберте, под ним и просто хаотично валяются на полу. Такой аккуратный Чонгук в спальне (Сокджин готов засмеяться над двусмысленностью этой фразы) оказывается настоящим поросёнком в своем рабочем кабинете. Киму приходится переступать через лежащие на полу незаконченные полотна, чтобы пробраться к ванной. Она практически не используется, за исключением мытья рук, решает реабилитолог, когда видит идеально чистую душевую кабину. Раковина же, наоборот, переливается всеми цветами радуги. Мужчина громко вздыхает: ему предстоит огромная работа.

***

— Черная шелковая рубашка на пуговицах? — спрашивает Сокджин, приподнимая одну из вещей в руках. Он стоит перед шкафом в комнате Чона среди огромной кучи одежды, выпотрошенной на пол. На кровати среди части вещей сидит сам Чонгук, оперевшись спиной на большую подушку. — Оставляем, — отвечает Чонгук, и Сокджин вешает ее посередине. Они уже час занимаются сортировкой одежды художника, а количество одежды и не думает уменьшаться. — Третья черная кожаная куртка? — интересуется Сокджин, оборачиваясь на Чонгука. — Она с эполетами? — с видом знатока уточняет Чон. — Да, — шипит Ким сквозь зубы, уже не скрывая свое раздражение. Сколько вещей нужно одному молодому человеку? — Оставляем, — кивает Чонгук, явно понимая о какой вещи идет речь. Сокджин готов просто взорваться: ведь не Чону придется делать на каждую нашивку и не художнику приходится их сортировать. Однако некоторые вещи настолько дурацкие, что хочется рассмеяться в голос. Что и происходит, когда они переходят к трусам. — Десять одинаковых черных трусов? — Да. — Игривые красненькие? Боже, что это, — у Сокджина идут слезы из глаз от смеха. — Оставь, — бурчит Чонгук, и когда Сокджин поворачивается на него, то видит, что щеки Чона одного цвета с его красными боксерами. — Кэлвин Кляин большими буквами? — Да. — Маленькими? — Да. — Кэлвин Кляин хаки? — Да. — Боже, у тебя больше трусов, чем у взвода в армии, — смеется Ким, сворачивая пару за парой. — Они под настроение, — заявляет Чонгук, скрещивая руки на груди. — Трусы с дыркой на заднице? Оставляем? — У меня таких нет, — заявляет Чон после секундной паузы. — Не было, я их только что порвал, — соглашается Сокджин. — Хён! — возмущается Чонгук, и он бы бросил в Сокджина подушку, но вряд ли сможет попасть. — Ладно, выкидываем, больше не буду.       Атмосфера в комнате очень дружеская несмотря на то, что они почти не знают друг друга. Просмотр гардероба сближает кого угодно. Они управляются за два часа: теперь все вещи рассортированы в строгом порядке. В двух нижних ящиках лежат свернутые трусы в порядке: слева белые, справа черные. Все цветные трусы оказываются посередине. Между каждой категорией стоят разделители, которые Сокджину привезли по интернет-заказу вместе с большим количеством тактильных настилов, нашивок и клеящихся маркеров. Вещи на полках тоже рассортированы. Брюки на одной полке, джинсы на другой, галстуки сложены строго в определенном порядке, однако у Сокджина сводит челюсть, когда он думает, сколько нашивок для цвета ему придется пришить. Всё соответствует логике: куртки; рубашки; свитшоты; худи. Маленькие разделители не дают одежде путаться. Чонгук проводит руками через вещи и улыбается: он знает где и что теперь лежит. Единственная проблема — это цвет одежды. Однако реабилитолог уверяет его, что, как только он пришьет нашивки, это перестанет приносить дискомфорт. — Сокджин-хён, — зовет Чон старшего, отстраняясь от гардероба и руками нащупывая дверь с целью закрыть шкаф. — Да, Чонгук-а? — голос Кима слышится откуда-то из другой комнаты, и Чонгук гадает, в какой именно момент он успел так быстро уйти. Чон кусает губы, не зная, как именно говорить со старшим: они недавно шутили про его трусы, но сами отношения, несмотря на все попытки Сокджина, остаются натянутыми. Художнику тяжело открываться, вылезать из своей раковины и говорить напрямую, поэтому он мнется несколько секунд, ища способы продолжить разговор. — Я хотел спросить, оставишь ли ты мою мастерскую, — произносит он через силу, потому что ответ слышать страшно: да, мастерская ему не нужна, но сам факт того, что Сокджин там всё уберет, сделав свою комнату или же что-то другое… Ему бы этого не хотелось. Теплеет надежда, что он снова сможет рисовать. — Мастерскую? Оставлю? — голос Сокджина уже значительно ближе, так что Чонгук делает вывод, что он, вероятно, где-то у дверного проема. — В первозданном виде? Нет, не думаю. — То есть ты выкинешь мои работы и мольберты, — расстроенно делает вывод Чон. Он правда не имеет права расстраиваться: Ким знает, как ему лучше. Чонгук не может принимать решения самостоятельно, он теперь с сиделкой. — Что? — Сокджин оказывается совсем рядом. — Конечно же нет. Это твоя мастерская. Я просто там приберусь и переставлю немного местами, чтобы ты не мог там ничего снести. Я не буду выкидывать твои мольберты и уж тем более твои работы.       На душе Чонгука теплеет. Ким Сокджин — действительно очень хороший человек. Наверное, они смогут стать друзьями со временем.

***

      «Чтобы не упасть, первое время тебе придется мыться сидя». Слова Сокджина стучат в голове, когда Чонгук пытается набрать себе ванну. Конечно, он спросил двадцать раз, как именно ему понять, что ванна набралась. И, конечно, все двадцать раз он услышал точный ответ. Но в голове жужжит, что он сделает что-нибудь не так. — Положить полотенце на раковину — есть. Вода должна быть по локоть, если упереть руку, — Чонгук выполняет действия пока проговаривает их себе под нос, чтобы не запутаться. Вода щекочет сгиб локтя, плескаясь в ванне. — Есть. Раздеться, убрать вещи на столик и аккуратно забраться в ванну, держась за ручку, — Чонгук вздыхает и снимает через голову футболку, сбрасывает штаны и трусы. Он подхватывает свои вещи и поворачивается в сторону, где должна быть тумба. Шаг вперед, второй, — Ау!!       Чонгук больно ударяется ногой о тумбу. Наверное, он нескоро привыкнет, очень нескоро. Вещи падают на указанное место, и Чонгук руками рыщет ручку ванны. Обнаружив желаемое, он аккуратно переставляет ногу внутрь ванны, потом вторую и опускается на дно. Как же он устал…       Ему тяжело. Осязание становится в несколько раз ярче, но Чонгук скучает по тем временам, когда мог видеть разнообразие цветов. Все остальные органы чувств пытаются заменить ему потерю зрения: он безошибочно может сказать, когда Сокджин рядом с ним, потому что он чувствует аромат его тела всякий раз, когда тот входит в комнату. Наверное, он мог бы попросить у Кима помощи на первое время с купанием и хождением в туалет, но гордость Чонгука не позволяет ему раскрыть рта. Поэтому несколько минут назад он мучился, пытаясь сесть на унитаз. Но он не сдастся просто так, он справится. Чон делает глубокий вдох и медленно считает до десяти, греясь в теплой воде. Он справится.