Шрифт Брайля

      Сокджин лежит на диване в гостиной Чон Чонгука и смотрит в потолок. Если бы здесь были настенные часы, то, скорее всего, Ким сошел бы уже с ума от тиканья, но в доме нет часов кроме как на смартфоне и холодильнике, и вместо тиканья он слушает мерное гудение последнего. На часах два ночи, но уснуть никак не удается, поэтому он рассматривает белую краску на свежевыкрашенном потолке и думает о прошедшем дне.       Наверное, он себя переоценил: он не готов работать снова. Всё в квартире Чонгука кричит о том, что Ким делает всё не так. Квартира слишком большая, а работы слишком много, чтобы сделать это всё за несколько дней. Он начал с одежды, но на самом деле руки опускаются, когда его глаза падают на коробку около балкона, наполненную заказанными в интернет-магазине материалами. Тактильные стикеры предстоит наклеить везде и всюду, а также объяснить Чонгуку, что именно они означают. Наверное, ему стоило остаться редактором книг на Брайле. Возможно, это называется эмоциональным выгоранием, потому что из-за всего объема заданий непонятно, с чего именно начать. Самое сложное — он его первый полностью слепой пациент за много лет, и воспоминания о том, кто был до него, кажутся слишком болезненными, чтобы думать. Это слишком личное, что хочется свернуться калачиком и ныть от боли и воспоминаний. Странно, что даже время не способно лечить.       Сокджину хочется бить подушку от бессилия. Единственное, что он успел сделать для Чонгука помимо пересмотра одежды и заказа кучи материалов, — поставить разряженный телефон Чона на зарядку, который, кажется, находился вне зоны доступа около недели. Так много надо успеть и у него так мало времени, что он вряд ли управится за неделю, даже если будет не спать по ночам. Кроме обустройства квартиры ему нужно оказывать Чонгуку моральную поддержку, а это занимает гораздо больше времени, чем казалось.       Ким вспоминает о том, что скоро появится собака, и ворчит, переворачиваясь на бок: будет очень сложно. Глубокий вдох и выдох, Сокджин располагает подушку наискосок, пытаясь найти удобное положение. Сейчас он жалеет о том, что не взял из дома своего большого плюшевого медведя, которого можно было бы прижать к себе покрепче.

***

— Чонгук-а, я поведу! — кричит ему Джонхён, ярко улыбаясь. Сегодня очень важный день, но Чонгук никогда не мог отказать своему старшему брату. Он улыбается в ответ и кидает ключи, которые Чон-старший легко ловит. — Тебе повезло, что я очень люблю тебя, хён, — усмехается художник, пристегиваясь. Машина бесшумно трогается, оставляя дом позади. — Твоя машина просто улёт, не могу поверить, насколько она крутая, — комплимент за комплиментом, потому что Чонгук заказал свою супермодную Tesla Model S в Гонконге. Чёрт, как же он ей гордится: Чон улыбается, глядя на то, как легко брат поворачивает на шоссе. — Прокатимся немного перед твоей выставкой? — Да, только недолго, — соглашается Чон-младший, поворачиваясь к окну. Несмотря на то, что они едут быстро, он почти не чувствует скорости. Усталость прижимает его к пассажирскому сидению: встав в пять часов утра, Чонгук весь день проработал, поэтому к уже к восьми вечера он чувствует себя выжатым как лимон. Тишина за окном и меняющаяся картинка успокаивают: глаза медленно закрываются, и Чон проваливается в легкую дрёму. Джонхён что-то ему говорит, но он не разбирает ни слова.       Машина дергается влево, и Чонгука резко встряхивает, заставляя открыть глаза. Их выносит на противоположную сторону на огромной скорости. Художник поворачивается на Джонхёна и видит, что тот не может справиться с автомобилем; Чонгук тянет руку к рулю, но внезапный толчок спереди притупляет все чувства. Страшный звук стука об стекло: кажется, что Джонхён был не пристегнут. Нестерпимая боль мешает открыть глаза, похоже, что лобовое стекло было разбито.

***

      По голове как будто чем-то ударили. Чонгук садится в кровати, касаясь затылка. Он жутко болит, и Чон предполагает, что во сне он ударился о изголовье кровати. Правая рука оказывается на лбу, к которому прилипли волосы. Отвратительное чувство липкости из-за пота заставляет его скривиться. Левой рукой Чонгук проводит по простыне: мокрая. Сон был слишком ярким, как будто он может видеть.       Чонгук хватается за одеяло и переворачивает его обратной стороной, отползая наощупь на другую половину кровати, оставшуюся сухой. Он часто просыпался раньше от снов, но сегодня его сон был настолько ярким, что кажется, будто он посмотрел фейерверк. Интересно, сейчас уже утро или еще ночь? Глаза Чонгука ему больше не товарищи: он шарит рукой в поисках какого-либо устройства, а потом вспоминает о том, что его телефон на беззвучном режиме. Какая ирония. Наверное, стоит попросить Сокджина поставить будильник, который будет произносить время вслух.       Чонгук прислушивается к своему дому: тишина. Наверное, сейчас около четырех часов утра. Он не может точно сказать, и это вводит его в состояние, близкое к истерике. Ночь и день — чем они теперь для него должны отличаться? Авария, увиденная во сне, возвращается в мысли, заставляя трястись от холода чистой стороны одеяла. Воспоминания или искривленная сознанием фантазия? Была ли машина? Был ли Джонхён? Что произошло с автомобилем? Чон раздражает сам себя: он не может вспомнить день аварии, он не различает дня и ночи, он не может позаботиться о себе сам, он бесполезен. Слёзы подступают к каналам, но какие-то остатки гордости мешают ему расплакаться. В голове полный бардак. Чонгук больно сжимает кулак, позволяя отросшим за это время ногтям впиться в ладонь. Злость, разочарование, бессилие накрывают его; Чонгук переворачивается на бок и дергает на себя одеяло. Он лежит в полной тишине, позволяя раздражению поглощать себя с ног до головы. Он имеет право злиться сам на себя, так он считает сам. Но где-то в глубине души вырастает страх засыпать, потому что он снова увидит этот кошмар.       Когда лёгкая дрёма одолевает Чонгука, он чувствует, что не может пошевелить ни одной частью своего тела. В ушах звенят машины, звук бьющегося стекла, к горлу подступает ком, его трясет и колотит. Он не чувствует себя в безопасности в собственной кровати. Прикусывая щёку, Чон думает, что, наверное, безопасность — привилегия, которую у него отобрали.

***

      Квартира кажется такой живой Чонгуку, когда он снова просыпается. Он не чувствует себя спокойно, но ему почему-то гораздо легче, чем было ночью. Он опускает ноги на пол и покидает пределы кровати.       В ноздри бьёт запах яичницы с беконом, и в любой другой ситуации Чонгук, наверное бы, просто скривился, потому что он очень редко ест утром, но тут он чувствует какой-то дикий голод, что живот урчит практически на весь дом. Аккуратно ступая на пол, он морщится: холодно. Наверное, надо будет придумать что-то для его утепления. Благо до кухни шагов тридцать по прямой, не больше, это помогает Чонгуку справиться без чьей-либо помощи. Когда он достигает кухни, он слышит, что Сокджин что-то напевает. Тихо, но с каждой строчкой всё громче и громче. — With the taste of your lips I’m on the ride! — практически выкрикивает Сокджин, и Чонгук отдал бы всё на свете, чтобы увидеть эту картину. Но сам факт того, что Ким Сокджин, серьезный парень, которому он платит за то, чтобы он оказывал ему помощь в реабилитации, напевает с утра пораньше Бритни Спирс, вызывает у Чона широкую улыбку от уха до уха. Приятно осознавать, что Сокджин — такой же человек, как и он. Ему стоит почаще об этом вспоминать. Он хочет подойти ближе, но спотыкается о стул, который стоит в коридоре и о котором он совершенно забыл. — Ай, — шипит Чонгук, хватаясь за свою ногу. Одновременно с тем, как он ударяется о стул, вскрикивает Сокджин, взвизгивая слово Toxic так громко, что кажется, будто у него случился инфаркт. — Боже, Чонгук, ты меня напугал! — так же громко кричит Сокджин, но шипение со стороны плиты заставляет его замолчать. — Я закончу и подойду. Или ты сам справишься сесть за стул, раз уж ты его нашел? — Уж на стул-то я сяду, — отвечает Чонгук, опуская ногу на пол и хватаясь за стул рукой, не позволяя себе больше такой оплошности. Сесть получается: здравый смысл сделать шаг назад, когда он тянет стул на себя, а также крепкая хватка за спинку, когда Чон огибает напавший на него предмет, делают почти всю работу, потому что пятая точка Чонгука всё-таки встречается с пластмассовым стулом. — Может мне тебя со стулом оставить? Раз уж у вас такой крепкий тандем, — усмехается Сокджин, видимо увидев победное лицо Чонгука, одолевшего мебель. Чонгук усмехается в ответ, улыбаясь. Как же ему повезло, что Сокджину не восемьдесят лет. Он правда практически ничего не знает о старшем, кроме того, что он, собственно, ему хён, но он надеется, что они смогут узнать друг о друге чуть больше. Ким гремит посудой, выключает плиту, и вкуснейших запах яичницы приближается к носу Чонгука. Его настроение скачет вверх-вниз, но Чон думает, что это лучше, чем быть постоянно подавленным.       Тарелка гремит прямо перед ним, и художник клянется, что слышал стук приборов о стол: не заставит же Сокджин есть его голыми руками? Но с другой стороны он вряд ли сможет воспользоваться палочками, ведь чтобы подцепить еду, надо ее хотя бы видеть. — Я могу есть? — уточняет Чон, нашаривая рукой вилку. Во всяком случае это более удобно, решает парень. Несмотря на царящую весёлую атмосферу ему ужасно неловко. — Ну да, если ты, конечно, не хочешь просто насладиться запахом и потом скормить это мне, — хмыкает Сокджин, садясь напротив и гремя стулом. Чонгук кивает сам себе: конечно, он же это не для себя приготовил. Взяв вилку в руку, он аккуратно касается тарелки и в то же место опускает вилку, тыкаясь в яичницу. Вилка становится тяжелее, и он подносит ее к своему рту, ударяя чуть выше губы. Ну, конечно же, кто бы мог подумать, что он даже в рот приборами попасть не может? Раздражение постепенно растет, потому что с каждой новой частью лучше не становится. Когда Чонгук громко роняет вилку на тарелку, видимо, его лицо уже настолько красное от гнева, что Сокджин не может промолчать: — Чонгук, успокойся. Это всего лишь вилка. — Меня раздражает это, — шипит Чон, тряся головой. Это реально бесит: он не видит ничего кроме тумана, он не может выполнять самые простые задания, он чувствует себя второсортным. Он живет с полузнакомым парнем дома, потому что он настолько беспомощен, что ему надо, чтобы тот сортировал его одежду и готовил ему. Он привык быть самостоятельным. Он не маленький мальчик, ему не нужно, чтобы о нем заботились и подтирали за ним сопли. Ногти привычно находят свое место на ладони, впиваясь в ночные шрамы. — Что именно? — уточняет Сокджин, и Чонгук не знает: он действительно не понимает или это такая тактика, чтобы его успокоить? В любом случае это не работает. — Мое состояние, моя беспомощность, моя зависимость от тебя, — перечисляет Чон раздраженно. — Я не могу обеспечить себя больше, моя карьера выкинута на помойку, я как будто снова маленький ребенок. Я даже не могу засунуть в рот эту чертову вилку, — он ударяет кулаком по столу, вызывая легкий вскрик Сокджина, который, кажется, испугался. Чонгук не должен вести себя так, он чувствует, что он ведет себя как свинья. Он не должен так относиться к человеку, который пытается ему помочь, он не должен злиться, но чувства переполняют его и не спрашивают о том, как всё должно быть. — Я напугал тебя? Прости. — Прости, хён, — поправляет его Сокджин. Чонгук хочет стукнуть себя по лбу. — Во-первых, мы не ровесники и не лучшие друзья, чтобы опускать формальности. Во-вторых, хватит, Чонгук. Сколько прошло с аварии? Две недели? Ты ждешь, что ты понесешься сломя голову по тропе препятствий? Может быть, будешь шинковать овощи? Это нормально, — Ким выделяет свои слова огромными паузами, — испытывать неудобства. У тебя не ушиб пальца, Чонгук, ты ослеп. Ты это понимаешь? Многие люди с частичной потерей зрения нанимают круглосуточную сиделку, ты делаешь больше самостоятельно, чем многие спустя месяцы терапии. Хватит ненависти к себе и требовательности. Дай себе привыкнуть. Тебе потребуются месяцы, чтобы делать простые вещи, которые ты делал раньше, не задумываясь. — А если у меня нет этих месяцев? — парирует Чонгук. В глубине души он понимает, что Сокджин прав: его требовательность к себе превышает все допустимые нормы. Но он привык во всем быть лучшим и первым, поэтому ему сейчас сложно находиться не то что в аутсайдерах, а скорее даже на скамье запасных. Чон ожидает ответный выпад, но его нет. Тишина наполняет кухню, возможно, Ким ушел? Вздох в метре от него оповещает его, что парень еще здесь. — Прекрати сейчас же, — просит Ким, и Чон прикусывает язык, потому что вместо устрашающего голос Сокджина звучит уставшим. — Знаешь, Чонгук, если ты ожидал, что за три дня ты вернешься к полноценной жизни и будешь жить как прежде, то мне жаль. Некоторые люди месяцами учатся вставать с кровати, пытаясь сделать хотя бы шаг. День за днем, месяц за месяцем они падают без сил, не сдвигаясь и на миллиметр. Терпение и упорство заставляют их каждый день открывать глаза и повторять снова и снова. Тебе стоит брать с них пример и запастись терпением. — Было бы чего ждать, вместо одного раза из двадцати буду попадать в рот вилкой дважды, — выдает Чонгук и тут же жалеет, потому что он не понимает, что именно в нем заставляет его продолжать этот высосанный из пальца спор. Зачем он отвечает и подначивает Сокджина, когда виноват только он сам? Но кажется, что он не может остановить себя, потому что его острый язык отвечает быстрее, чем он успевает закрыть свой рот. Ким молчит. Это странно. Наверное, он разумнее, поэтому не продолжает разговор, не желая окончательно рассориться. Чонгук удивляется, как за пять минут они из шутящих превратились в почти врагов. Ему стоит записаться на сеансы психотерапевта. — Я помою посуду, а потом мне нужно будет пришить к твоей одежде ярлыки. Если хочешь послушать музыку или поговорить, я в твоей комнате, — говорит Сокджин, вставая со стула и забирая тарелку. — Можно мне кофе, хён? С тремя ложками сахара? — уточняет Чонгук, боясь, что сейчас Сокджин может сорваться. Он виноват, но он не умеет извиняться, поэтому упрямо делает вид, что ничего не произошло. — С неконтролируемой агрессией тебе лучше пить зеленый чай, — отрезает Сокджин. Чон не может понять, насколько он взбешен их ссорой, потому что мир невербального общения для него закрыт. Но судя по тону ему лучше заткнуться и пить чай, иначе Ким выльет ему его на голову. Хотя Сокджин не кажется злым или импульсивным в отличие от Чонгука. Он холодно просчитывает каждое свое слово, и вряд ли Чонгуку стоит его опасаться. Сокджин — лучший для него вариант, потому что их договор гораздо лучше, чем постоянно слушать о том, как всем его жаль и какой он ущербный. Он это сам себе успевает надумывать и без чужой помощи.       Чонгук поджимает губы и качает головой. До выросшего из ничего спора, который Чон начал сам, потому что он не может контролировать свое раздражение и разочарование в самом себе, он хотел поговорить с Сокджином о кошмаре и о том, что он отчетливо видит происходящее. Но теперь ему хочется только спрятаться в горе грязной одежды, где его никто не найдет, и лежать там как побитая собака.

***

      Они оба сидят в комнате Чонгука молча, когда вибрация телефона художника заполняет тишину. Последние полчаса вынужденное соседство было просто невыносимо, потому что Сокджин не сказал ни слова. Единственное, что позволяло Чону понять, что он еще не ушел — шуршание его вещей. Чонгуку стоит извиниться, но он не может открыть своего рта. Слова сами не подбираются, а выдавить из себя «Прости, я был не прав» кажется невозможным. — Твой телефон на вибрации? — удивленно спрашивает Сокджин, пододвигая ближе к себе устройство. — Не мог переставить его на обычный режим, — пожимает плечами Чон и кривит уголки губ: конечно, как он должен был это сделать? — Я переставлю, сейчас включу громкую связь, — просто отвечает Ким, и Чонгук действительно благодарен, потому что он этого сделать не может. Художник кивает немного неуверенно, потому что ему сложно понять, смотрит ли на него Сокджин, чтобы увидеть его попытки невербального общения. С жестами и кивками сложно, потому что непонятно, что они вызывают у остальных людей. — Алло, вы на громкой связи. — Здравствуйте, это вас беспокоят из больницы Сеула. Я могу поговорить с Чон Чонгуком? — вопрошает мужчина на другом конце провода. Чонгук прикусывает губу и осторожно касается своих коленей, не зная, куда себя деть. — Добрый день, это Чон Чонгук, — говорит он довольно громко, чтобы его было слышно. Так теперь будут происходить все разговоры? — Чем я могу вам помочь? — Мы пытались дозвониться вам несколько дней подряд, но вы все время были недоступны. Дело в том, что мы хотели, чтобы вы забрали тело Чон Джонхёна. Согласно внутренней инструкции вы можете или забрать тело, или устроить похороны в больнице, после чего мы проведем кремацию и отдадим вам урну с прахом. Последнее часто пользуется спросом, потому что не нужно искать помещение. Сообщите нам быстрее, что вам будет удобнее, мы пришлем вам чек. — Хах? — Чонгук не уверен, услышал ли он все правильно. Похороны его брата? Они ему звонили до этого? Что он должен делать? Волнение подкатывает к горлу, и ему становится жарче в несколько раз. Кончики ушей загораются, а в затылке начинает пульсировать. Дышать как будто нечем, поэтому Чонгук пытается сделать вдох поглубже, но ему тяжело выдыхать, а голова кажется в несколько раз тяжелее. — Чон Чонгук отправит вам чек. Мы проведем похороны в больнице, отправьте всю информацию по электронной почте, я продиктую вам адрес, — берет Сокджин дело в свои руки, быстро реагируя на услышанное, в отличие от молчащего Чонгука. Художник не знает, видит ли Ким его состояние и понимает ли он, что ему плохо. Язык не поворачивается попросить Сокджина о помощи: он не знает, что именно должен сделать парень, чтобы ему помочь, он не понимает, что происходит. Чон осознает, что его рука ходит ходуном только в ту секунду, когда Сокджин обхватывает ее своей ладонью. Продиктовал ли Ким адрес? Чонгук не слышал ни слова. Он дезориентированно двигает головой, а отсутствие зрения только усиливает внезапную панику. — Чонгук, всё хорошо, я здесь, — руки Сокджина обхватывают художника, прижимая его покрепче к себе. Чона трясет как будто от холода, уши горят, а желудок скручивается в узел. Сокджин тёплый, но паника не прекращается. Парень чувствует, что Ким гладит его круговыми движениями аккуратно по спине. — Делай глубокий вдох вместе со мной, после того как я скажу «вдох», и выдыхай, когда скажу выдох. Давай, Чонгук, вместе, — Чонгук чувствует себя тряпичной куклой. Он старается собраться, хватается рукой за плечо Сокджина, сжимая его до острой боли в пальцах. — Вдох, — громко говорит Ким, и они оба вдыхают, держась друг за друга со всей силы, боясь расцепиться, — выдох.       Выдох выходит рванным, но он действительно старается повторять действия Сокджина, пытающегося его успокоить. «Вдох», — снова командует парень, и они оба делают вдох, сталкиваясь грудными клетками из-за близости. Выдыхать всегда чуть тяжелее, чем вдыхать, но с каждым разом волнение постепенно затухает. Они сидят в объятиях друг друга десятки минут, делая регулярные вдохи и выдохи, пока тревога не заседает где-то сзади, практически полностью исчезая. Уши все еще горят от жары, но тиски хотя бы перестали сжимать грудь и голову, позволяя дышать без строгой команды Кима. — Чонгук, ты можешь всегда мне сказать, если что-то не так, я поддержу тебя в любой ситуации, — тихо шепчет Сокджин, обнимая его, и Чонгук, конечно, кивает, но где-то внутри тихий голосок пищит ему, что не стоит нагружать парня своими никчемными проблемами. Чон выдыхает и моргает, надеясь, что туман с глаз исчезнет.

***

      Сокджин кусает губы, когда Чонгук появляется в аккуратно застегнутой черной шелковой рубашке на пороге своей комнаты. Он неуверенно тянет рукава, пытаясь понять, хорошо ли он выглядит и правильно ли он её надел. Ким восхищенно улыбается: за такой короткий срок художник делает несомненные успехи. Каким-то людям требуется помощь, но автономность Чонгука по части надевания одежды заставляет позавидовать. Конечно, рубашку и брюки Ким положил ему сам, но Чон смог их надеть сам и даже правильно застегнуться на все пуговицы. Сокджин улыбается и окликает художника: — Чонгук-а, отлично выглядишь! — Ким подходит ближе и хлопает Чона по плечу, на что тот лишь неуверенно кривит рот. — Не знаю, застегнул ли я правильно, но… — неуверенно отвечает он, запуская руку в волосы. В сложившейся ситуации он не знает как себя вести. — И нужен ли мне галстук? — Хорошо и так, честное слово, — ободряет его Сокджин, замечая, что ворот рубашки стоит как у вампира. Ким усмехается и подносит руки, приводя его в божеский вид. — Всё, мы готовы, можем идти.       Чон кивает, но его растерянное лицо говорит о том, что он ужасно не уверен в себе и не знает, куда ему себя деть. Сокджин понимает, что дело явно в том, что они идут на похороны брата Чонгука. И ему жаль, что он вынужден прощаться вот так: разбитый после аварии, не до конца разобравшийся со своими проблемами. Они не говорили о родителях художника, но Ким помнит из интервью, что они уже умерли. Наверное, спрашивать сейчас, что именно случилось с ними, было бы неэтично, поэтому он надеется, что однажды Чонгук ему расскажет сам. — Чонгук, я перед собой вижу красивого и успешного молодого человека, который может за пояс заткнуть большую часть современных айдолов, — успокаивающе говорит ему Сокджин. — Тебе не о чем волноваться. — Спасибо, хён, — говорит Чонгук и впервые за несколько часов искренне улыбается. Сокджин хочет его обнять, но они не близкие друзья, чтобы так нагло влезать в личное пространство художника, поэтому он лишь хлопает Чона по плечу. Каждый раз маленький воспитанный Сокджинни, который по всем законам тупых мультфильмов должен появиться у него на плече, напоминает Киму о разном социальном статусе пациента и реабилитолога. И хотя физического контакта хочется, он прячет это чувство глубоко в груди, заставляя себя отойти.

***

      Он не имеет права плакать. Чонгук не должен реветь как маленький ребенок. Он напоминает себе об этом всю церемонию, потому что на него смотрят люди. Они с Сокджином стоят бок о бок, соприкасаясь плечами, и Чон думает, что не будь тут Кима, он, наверное, уже бы свихнулся. Его реабилитолог — последняя ниточка связи с реальностью, которая, кажется, над ним издевается.       Он не должен реветь. Однако, как только Чон садится на переднее сидение машины Сокджина, держа в руках урну с прахом брата, он теряет последние капли самообладания, и соленые слезы начинают течь по щекам. Они молча едут по дороге, и Чонгук ни на секунду не прекращает реветь. Просто слишком много боли: он только что похоронил брата; из родственников больше никого не осталось, теперь он совсем один. Жизнь жестоко бьет наотмашь: он до последнего верил, что смерть Джонхёна — ошибка врачей, какая-то оговорка, шутка, в конце концов. Но сейчас, сжимая в руках керамическую урну, он понимает, что единственная ошибка и шутка — тот факт, что он выжил в автокатастрофе. Почему он остался в живых, когда его старший брат ушел? Неужели это его наказание? Он сам во всём виноват. Джонхён бы не погиб, не дай Чонгук ему прокатиться на машине. Сознание услужливо подбрасывает яркие картинки из кошмаров, преследующих его по ночам.       Он знает, что может поговорить с Сокджином, но язык не поворачивается сказать ему хоть слово. Чонгуку стыдно за собственную слабость, но он не прекращает лить слезы, в душе надеясь, что Ким его не видит и не слышит. Они едут по каким-то дорогам, которые Чонгук все равно не узнает. Постепенно слезы заканчиваются, и остается только большое желание какого-то завершения. Есть ли в мире лекарство, которое способно заглушить его боль? Чонгук снова сжимает пальцы в кулаки, царапая ладони ногтями. Хорошо, что он не видит свои руки, на которых, наверное, уже проступили красные следы-половинки. — Чонгук-а, — тихо зовет его Сокджин, и Чонгуку кажется, что его голос звучит слишком нежно, почти как родной. Говорить ему Киму абсолютно нечего: он не хочет раскрывать свою душу как открытую дверь, когда он сам еще в себе не разобрался. Ему нужно время, прежде чем он сможет открыться кому-то другому. — Хён? — голос предательски хрипит, и Чонгуку хочется куда-то деть эту боль, избавиться от нее, потому что с ней жить невозможно. — Ты бы хотел где-то развеять прах Джонхёна? Что думаешь? — предлагает Ким. Идея сама по себе неплохая, но сейчас Чонгук может лишь огрызаться и кричать. Нет сил на какие-то адекватные решения, хочется просто причинить боль каждому, чтобы каждый ощутил то, что испытывает он сам. Но Сокджин не заслужил такого отношения, он не заслуживает истерик Чонгука, поэтому Чон собирает последние силы по крупицам, чтобы не сорваться, ведь Сокджин последний человек, которого он бы хотел обидеть. — Мне нужно об этом подумать, — выдавливает он из себя, прикусывая язык сразу же после конца предложения. Сокджин заботится о нем, нельзя кричать на него, он хочет как лучше. Это хорошая идея, Чонгук знает это, просто пока еще слишком рано, чтобы принимать такое решение. Ему нужно время.