Шрифт Брайля

      Привыкать к тому, что ты больше ничего не видишь, очень сложно. Первые часы на Чонгука давит потолок. Габариты ощущаются слабо. Он не знает, насколько его собственная квартира большая. Каждый шаг дается с трудом, потому что в любой момент он может натолкнуться на стену.       Первые шаги были сложными. Хочется идти без опаски, но страшно: ничто не может ему сказать о том, что впереди стена. Сокджин просил его всегда держать руки перед собой, и Чонгук вытягивает их вперед на максимальное расстояние. Из-за того, что он не может быть уверен, что потолок высокий, он жмет голову в плечи и морщится. Внутри все кричит: «Чонгук, это же твоя квартира, у тебя дома высокие потолки и большие комнаты». Но страх повредить себе что-то мешает ему свободно перемещаться по собственному дому.       За несколько часов он вполне осваивается, и начинает ходить увереннее. Ноги ступают на пол гораздо быстрее, а ладони прижимаются плотнее к телу, сокращая расстояние, необходимое для спокойного перемещения. Наверное, ему повезло, что он успел освоиться в своей квартире: он знает наверняка, что и где находится. Чонгуку не надо долго перемещаться по стене подобно пауку, чтобы отыскать следующую комнату. Богатое воображение легко рисует в голове план квартиры, поэтому ни одно место не становится неожиданностью.       Однако собственное жилище открывается по-новому: Чонгук бросает предметы и стулья как попало. За это ему отчаянно мстит собственный стул, оказывающийся то там, то тут на его пути. Каждый раз больно, но Чон берет себе за правило плотно его задвигать, чтобы не биться.       Если раньше квартира была только картинкой, возникающей в сознании, то теперь квартира — это запахи, звуки, текстуры. Скрипящие под ногами в определенных местах половицы, меняющиеся текстуры под ногами, казалось, огрубевшими от не очень удобной обуви, и запах. Этот тонкий аромат, витающий в его квартире и вызывающий какое-то странное давно забытое чувство дома. Ким Сокджин.       Сокджин гармонирует со всем в доме: легкие шаги, заливистый смех, который совсем не похож ни на кого другого, этот аромат. Чонгук не может быть уверен, туалетная ли это вода или природный запах Сокджина, но ему кажется, что он с этим запахом неразлучен. Парень пахнет Европой. Он пахнет молодостью. Чонгук утопает в зелени и инжире, когда Ким сидит рядом. Кажется, что каждый день лето, сочные инжир и кокос наполняют легкие и непременно вызывают улыбку. Чон теряется в этом аромате, стараясь запомнить его и впитать вместе с каждым слогом, слетающим с языка Кима.       Чонгук всегда считал себя эстетом. Ему нравилась архитектура, нравилось смотреть за смешением красок на полотне, слушать музыку, но мир запахов был всегда где-то далеко. Сейчас он открывается ему в полной мере: он удивляется, как пахнет на улице, когда вредная пыль немного отступает, он с наслаждением вдыхает утренние ароматы кофе и чая, наполняющие кухню, подносит собственные вещи к носу и улыбается, чувствуя ненавязчивый кондиционер для белья.       Мысль о том, что Джонхёна больше нет, давит Чонгука, загоняя его в маленькую клетку и запирая её на ключ. Ложась спать, Чон снова и снова переживает один и тот же кошмар. В такие моменты хочется забыть всё, что было, засунуть эту боль куда-то глубоко в себя, где она не будет о себе напоминать. Если бы можно было повернуть время вспять, Чонгук бы спас Джонхёна, отговорил бы его ехать, не дал бы сесть за руль, не поехал бы никуда. Но ни миллионы сценариев в голове, как это предотвратить, ни сожаление, ни крики не могут вернуть его брата. Стоящая на столе урна, где её оставил Сокджин по просьбе Чонгука, напоминает о том, что всё уже произошло. Чону не нужно вставать с кровати и подходить к ней поближе, хватая её, чтобы знать, что она на месте.       Чонгук не знает об этом, но он кричит во сне всякий раз, когда машина срывается с места и Джонхён теряет управление. Он кричит и просыпается, садясь в кровати. И если сначала он пытается успокоиться, не говоря ни слова, проглатывая слезы и боль, прикусывая губы до крови и сжимая пальцы в кулаки, то однажды его крик будит не только его. Чонгук трясет головой, стараясь отогнать так ярко представившуюся катастрофу, когда руки Сокджина обнимают за плечи и прижимают его к себе. Чон вдыхает знакомый запах инжира, тонко исходящий от тела реабилитолога, и больше не сдерживает слез. Он захлебывается слезами, пока Ким крепко прижимает его к себе, никуда не отпуская. Кажется, как будто он месяцами не чувствовал человеческого тепла, спрятавшись глубоко в свою раковину. Потный от кошмара, со спутанными волосами Чонгук хватается за пижаму Сокджина, как за спасательный круг, боясь, что он уйдет.       Чонгуку никогда не было так одиноко: даже находясь в комнате с Сокджином, он как будто где-то далеко, за стеклянной стеной, куда не пробиться никому и не при каких обстоятельствах. Но когда он прижимается к Киму, плотно держа его в своих руках, одиночество отступает. Этот раз не похож на предыдущий, потому что тогда это был Сокджин, кто не отпускал Чонгука, сейчас же это художник, кому так нужны эти объятия. Если бы он мог, то, наверное, создал бы временную петлю в этом самом моменте, потому что тепло рук и тела Сокджина так предательски близко, обманчиво убеждая, что он всегда будет здесь. Но чем дольше они сидят, тем яснее Чонгук знает, что ему придется отпустить, потому что он один, а все уходят. Сокджин тоже уйдет. И Чон снова останется один на один с собой, и вряд ли можно придумать наказание хуже. — Ты хочешь об этом поговорить? — шепчет Сокджин, гладя его голову, но Чонгук лишь мотает головой и сильнее прижимает его к себе. Ему стыдно: он нарушает личное пространство Кима, который хоть и хочет казаться другом, все равно стоит на ступень выше. К нему надо обращаться на вы и кланяться при встрече, но не сжимать в руках как плюшевую игрушку. Но Чонгуку так хочется побыть эгоистом. Он замерзает без тепла, он готов на коленях умолять Сокджина о том, чтобы тот его касался, потому что иначе он сойдет с ума. — У тебя болит что-то? — осторожно спрашивает Ким после молчания со стороны художника. — Да, вот здесь, — голос Чонгука звучит ниже, чем он привык его слышать. Он аккуратно снимает руку Сокджина и тянет ее к своей грудной клетке, прислоняя и позволяя услышать свое сердцебиение. Он не знает, что чувствует Сокджин в эту самую секунду, он не видит его лица, он даже не может представить, как тот выглядит, и ему только остается надеяться, что тот не испытывает отвращение к нему. Парень осторожно гладит его по указанному месту, боясь навредить, но Чонгуку хочется заскулить, как бездомному псу: он не может описать той благодарности, которую он испытывает, когда Ким касается его. Почему-то кажется, что он не достоин этого, ни единого слова и движения. — Это проходит, — шепчет ему Сокджин. Чонгук послушно кивает: сейчас нет ни внешнего мира, ни аварии, ни наград, ни подарков, ни боли, ни предательства. Всё сужается до человеческого тепла, которое дарит тебе человек, назвавшийся другом. Чонгук снова кусает нижнюю губу: ему так хочется рассказать, что он чувствует, чтобы его поняли, поддержали. Но его язык слишком тяжелый, и слова не формируются в предложения, поэтому он молчит, хотя ему хочется столько всего сказать. — Я боюсь ложиться спать, — выдавливает он, чувствуя себя вновь трехлетним ребенком, под кроватью которого живут монстры. Вот только в этот раз монстр, не дающий ему спать по ночам, — он сам. Как избавиться от самого себя? Разве что… — Ты не один, Чонгук, — говорит ему Сокджин, и художник удивленно наклоняет голову. Сокджин освобождает его от объятий, пытаясь отстраниться, но Чонгук снова хватается за его пижаму, не давая уйти. — Не уходи, — просит Чонгук, надеясь, что сейчас выключен свет, ведь иначе Сокджин увидит, как горят его уши от стыда. Но он так боится остаться один, что манеры уходят на последний план. — Пожалуйста. — Я не ухожу, я обещаю, — шепчет Сокджин. — Но мне нужно, чтобы ты лег. Я буду рядом, я никуда не уйду, — Чонгук снова кивает. Ким помогает ему лечь на кровать, оставаясь сидеть около него. Несмотря на то, что Чон все еще чувствует его тепло, он тянется руками, пытаясь найти его, чтобы удостовериться, что старший держит свое обещание. Сокджин берет его за руку, переплетая огромные пальцы со своими. Вторая рука аккуратно поправляет волосы на лбу художника, слипшиеся в несколько сальных кусков. Чонгук перехватывает его руку за запястье и не позволяет убрать. — Ты сломаешь мне запястье. — Просто боюсь, что ты уйдешь, — говорит Чонгук, стыдливо опуская руку Сокджина. Сидящий парень усмехается. — Я не нарушаю свои обещания, спи, — отвечает Сокджин, и Чонгуку хочется верить, что это действительно так. Он проваливается в сон, держа Кимовы пальцы крепко в своих.

***

      Между Сокджином и Чонгуком стена. И если Сокджин возводит её по кирпичику, неохотно, борясь с собой, то Чонгук заваливает её блоками, увеличивая и отдаляясь. Они говорят друг с другом, но каждое взаимодействие похоже на общение людей с разных полюсов.       И Сокджин искренне старается не лезть в личное пространство художника, которое тот так тщательно оберегает, пока нервы не сдают. Пока крик ночью не становится настолько громким, что Ким больше не может отгораживаться от происходящего, кормя себя обещаниями.       Чонгуку нужна его помощь, как она не нужна никому другому. И если он о ней не просит, то это не значит, что можно закрывать глаза на его состояние. В первый раз, когда парень кричит в своей комнате, Сокджин приходит. И не решается коснуться Чонгука: он боится его напугать. Чонгук не может его увидеть, и в царящей полутьме они почти квиты, но что-то заставляет его стоять на месте как столб. Таким бесчувственным он не был давно: все эмоции куда-то исчезли, и Киму кажется, что Чонгук медленно загибается от постоянной боли. Но подойти — значит, пообещать помощь, но Сокджин скорее утащит его на дно с собой, чем выплывет, вытащив Чонгука на поверхность. Они оба барахтаются в ледяной воде, и стоит ему коснуться Чона, как он тут же утопит его навсегда. Поэтому Сокджин смотрит за тем, что происходит, стоя в дверном проеме и не решаясь сделать и шага. Хочется выкинуть себя в мусорку, потому что он трус. Но Чонгук его не зовет, и Сокджин уходит в гостиную, садясь на расстеленный диван и не смыкая глаз.       Во второй раз больнее, и Сокджин снова подрывается с места и оказывается у двери комнаты Чонгука. Он делает шаг за порог, но вновь останавливается, не решаясь преодолеть оставшиеся четыре шага до кровати. Злосчастные четыре шага, которые человек проходит за секунды, кажутся непреодолимой пропастью, и Киму больно: он опускается на пол, обнимая свои колени и глядя на художника. Растерянный он мечется по кровати, и когда Сокджин слышит, что он уже спит, хоть и не спокойно, он на негнущихся ногах подходит к кровати и протягивает руку, желая коснуться. Собственные кривые пальцы светятся от лунного света, проступающего через не до конца задернутые занавески. Рука кажется уродливой, заставляя Кима одернуть её от Чонгука быстрее, чем он успевает дотронуться до кожи парня. Он привязывается, безнадежно привязывается к Чонгуку, сводя взаимодействие к минимуму. Он плохо делает свою работу, он плохо помогает, но он все равно привязывается, даже огородившись от своего пациента. Наверное, ему стоит очнуться.       Раз за разом он оказывается все ближе, пока ноги не легко преодолевают весь путь, оказываясь на кровати, а руки не прижимают Чонгука к себе. Он больше не может слышать эти крики, он не может смотреть, как парень страдает. Немые крики о помощи наконец достигают своего адресата. Сокджин ненавидит себя и свои ноги, потому что не сделал этого раньше: потому что с самого начала собственная трусость не позволила успокоить Чона. Он просиживает рука в руке до восхода солнца в неудобной позе, не двигаясь с места. Чонгук не разжимает его руки, но и не просыпается от кошмаров. Спина затекла, руки ломит, а шея напоминает о давней травме, но Сокджин проглатывает боль, понимая, что он ее заслужил своим бездействием.

***

— Сокджин-хён, у тебя все в порядке? — обеспокоенно интересуется Хосок по телефону. Ким вздыхает и устало трет переносицу, вспоминая, что не выходил на связь с другом несколько недель. — Конечно, Хосок-а, всё замечательно, почему ты волнуешься? — выдавливает из себя Сокджин, не желая говорить о том, насколько он плохо справляется. — Ты плохо обращаешься со своим клиентом, — обиженно утверждает Хосок, и Сокджин округляет глаза, оглядываясь. С чего он это взял? Ким удивленно переспрашивает, и его друг тут же поясняет непонятно откуда взявшиеся выводы. — Знаешь, хён, раньше, до твоей скучной работы, ты часто звонил мне, пока твои пациенты-клиенты были у психолога и тебе нечем было занять эти часы. За последние недели ты не позвонил ни разу! Ты что не водишь Чонгука к психологу? Почему ты такой безответственный, совсем уже очерствел от своих книжек, — причитает Чон, и Сокджин ужасается самому себе. Они действительно туда ни разу не сходили, хотя Чонгуку нужна терапия. И ведь он знал, что ему необходимо к психотерапевту, но он так замотался после похорон, что совершенно забыл об этом. А ведь его клиент не может спать по ночам, о чем он только думает? — Да просто были другие дела, — отмазывается Сокджин, не желая окончательно выставлять себя непрофессиональным. Он допускает слишком много ошибок, ему срочно нужно записать Чонгука на терапию. Когда именно он решил, что наклейки на полу важнее нормальной реабилитации? Что с ним и почему он все делает не так? Если бы Ким мог, он бы ударил сам себя. — Я не обсуждаю своих пациентов с посторонними людьми, ты это знаешь, Хосок-а, мне пора, позже позвоню.       Хосок не успевает что-либо вставить, потому что Сокджин буквально бросает трубку. Ему не стоило соглашаться помогать, он только всё портит. Он с самого начала знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Волнение накатывает, и Сокджин нервно щелкает кнопками телефона, не решаясь звонить: он даже не знает, с кем Чонгуку будет комфортнее работать. Ладони потеют, Ким прикрывает глаза, массируя свободной рукой виски. Ему надо поговорить с самим художником. — Чонгук-а, подойди, пожалуйста, сюда, — зовет его Сокджин, и Чонгук тут же появляется в дверях. — Я записываю тебя к психотерапевту, у тебя есть предпочтения? — Эм, это немного странно, — неуверенно бормочет Чон, немного поразмыслив. Он краснеет и опускает голову вниз. — Тебе должно быть комфортно на сеансах, поэтому ты можешь выдвигать любые условия, — объясняет Сокджин. Чонгук мнется, а потом все же выдавливает. — Я хочу, чтобы он был выросшим в Штатах корейцем и желательно мужчиной, если такое возможно, — говорит он, все еще не зная, насколько его просьба кажется странной. Сокджин лишь хмыкает и кивает головой себе: главное, чтобы Чонгуку было спокойно. — Еще я бы хотел, чтобы он приходил сюда. Мне некомфортно ездить на машине, а также я еще не готов выходить на улицу. — Это твое самочувствие, если ты считаешь, что пока не готов, то мы будем искать того, кто работает на дому, — заявляет Сокджин, а Чонгук внезапно улыбается: так искренне и радостно, как ребенок, которому дали шоколадку. — Когда я его найду, пожалуйста, не молчи. Если тебе некомфортно, если он позволяет лишнее, если он вызывает у тебя тревогу, то сразу мне говори, хорошо? Терапия не поможет тебе, если ты не будешь чувствовать себя комфортно. — Я буду один на один с психотерапевтом? — уточняет Чонгук осторожно. — Конечно. Тебе необходимо говорить с ним без посторонних, потому что присутствие третьих лиц может мешать тебе полностью сконцентрироваться на выздоровлении. Я буду в соседней комнате, — заверяет Сокджин, когда видит его растерянное лицо. Чонгук кажется удовлетворенным таким раскладом. — И Чонгук? — парень дергается и поворачивается на голос. Ким морщится и ежится. — Прости, что так поздно, я должен был сделать это раньше. — Найти психотерапевта?       Сокджин молчит. Он столько всего должен был сделать раньше. Но Чонгук не видит его лицо, поэтому можно спрятаться от него. Но с губ не срывается ни слова. — Я вряд ли смогу отблагодарить тебя за всю твою оказанную помощь, хён, — говорит Чон за него, и Сокджин чувствует, как слезы текут по щекам. Потому что он не заслуживает благодарности Чонгука.

***

      Чонгук боится просить Сокджина об этом. Но он больше не может терпеть. Когда Ким спросил его, не хочет ли он развеять прах брата, Чонгук воспринял это в штыки. Но чем больше проходит времени, тем больше он думает о том, что это необходимо сделать. Рано или поздно он уронит урну, наткнувшись на нее ненароком, и прах Джонхёна окажется в пылесосе или на половой тряпке.       Чон никогда не был суеверным человеком, но мысль о том, что прах, который по сути обычная пыль, — это единственное, что осталось от его брата, заставляет его лелеять эту пыль так, как будто она золотая. И идея развеять прах вновь и вновь возвращается к нему, когда он думает об урне. С каждым разом она все сильнее укрепляется в его голове, и в итоге Чонгук уже не думает, делать или нет, а выбирает место, где бы он хотел это сделать.       В сущности Джонхёну, наверное, всё равно, но Чонгуку не хочется оставлять урну в усыпальнице, потому что он не хочет ходить туда. И он не будет. Он хочет выбрать место, которое бы было для него особенным, куда бы хотелось возвращаться, чтобы пообщаться. И когда он думает о своем старшем брате, он вспоминает, как они маленькие бегали на пляж, играясь в песок.       За несколько месяцев до смерти Джонхёна они вместе поехали в национальный парк Одэсан. Тогда Чонгук только купил машину, и они хотели проверить, сколько можно на ней проехать. Проехав насквозь через парк, они направились к морю, пока не оказались в районе Чжумунчжин. Выйдя из машины, которая еще должна проехать километров двести без подзарядки, они наперегонки понеслись к Японскому морю, весело крича, как будто им снова пять лет. Шум прибоя, немного народу, и только они вдвоем без каких-либо обязательств. Оглядываясь назад, это был почти последний раз, когда они проводили время без оглядки на других людей. Они три с половиной часа тряслись в машине, спасаясь от шумного города, съедающего их целиком. Наверное, в тот день Чонгук бы хотел вернуться: он хочет помнить брата именно таким.       Но трехчасовая поездка его ужасает: Сокджин не согласится его вести, а в автобусе одному ему ехать страшно. Он хочет попросить, но его мама говорила ему, что большие мальчики должны сами решать свои проблемы. И Чонгук пытается придумать решение раз за разом, но как ему попасть туда без чьей-либо помощи? Как он выйдет на нужной остановке и какая нужная? Он ни разу не добирался туда на общественном транспорте. — Чонгук, ты о чем-то задумался? Я могу помочь? — участливо спрашивает Сокджин, когда они сидят за ужином. Чонгук слишком усиленно пережевывает, насупив брови. — Хён, я не… — отвечает Чонгук, уже собираясь отказаться от помощи, как Сокджин его перебивает. — Говори, — настаивает Сокджин, и Чонгук понимает, что парень не отстанет. — Я хочу развеять прах Джонхён-хёна, — вздыхает Чон, продолжая медленно ужинать, то и дело промахиваясь мимо рта. — Хорошо, где? — интересуется Сокджин, и Чонгук знает, что он откажет сразу после того, как услышит место. — Это далековато, — увиливает он, пытаясь прекратить этот разговор. — Чонгук, даже если ты хочешь развеять прах Джонхёна на Марсе, мы оба наденем скафандры и полетим вместе с урной, — отрезает Сокджин. — Адрес. — Пляж Чжумунчжин, — выдавливает из себя Чон, чувствуя, как загораются его щеки. — Это около национального парка Одэсан. — Тогда мы едем, — уверенно отвечает Сокджин, и Чонгук не верит, что это действительно так. — Правда? Но ведь нам ехать три с половиной часа, — Чонгук качает головой, не позволяя себе надеяться, что они поедут. — Мы едем, — повторяет Ким. Чонгук благодарен. Очень сильно.

***

      Чонгук не уверен, что он готов к трехчасовой поездке на машине, когда ему каждую ночь снится авария, но Сокджин ведет плавно, а музыка отвлекает его от происходящего, что он постепенно успокаивается. Они не говорят, но Сокджин покорно держит Чонгука за руку, и на душе у Чона спокойно. Одна песня сменяет другую, Чонгуку удается немного задремать, пока они все дальше удаляются от Сеула.       У Сокджина играет Twice, и Чонгук тихонько подпевает, покачивая головой. Чон заканчивает куплет, готовясь к предприпеву, как его запевает Сокджин, вызывая у Чонгука улыбку: они оба голосят припев, крича “Yes or Yes!”, держась за руки. Ким берет на себя первый рэп, и Чонгук готов засмеяться: у него совершенно не получается, он запинается, но так искренне старается. Песня заканчивается, но кажется, на радио начался счастливый час Twice, потому что они начинают запевать Cheer Up. Когда Сокджин делает Shy-shy-shy, Чонгук не выдерживает и прыскает в свободную руку. В этот раз читает художник, и у него выходит гораздо лучше, чем у Кима, который делает «у-а-у-а» на фоне.       Впервые за несколько дней Чонгук чувствует себя живым. Сокджин тянет бридж, а потом они вместе орут “Be a man!”, заливаясь смехом. Хочется не о чем больше не думать, а просто все время ездить со старшим на машине.       Три часа пролетают как один миг, Сокджин сообщает, что они приехали, и глушит двигатель. Оказавшись на улице, Чонгук делает глубокий вдох, позволяя морю наполнить легкие полностью. Сокджин подходит к нему и берет его за руку: «Пойдем?»       Кивнув, Чонгук медленно идет, направляемый реабилитологом, ступая по песку. Ему не верится, что он на море. — Можно разуться? — спрашивает Чонгук неуверенно, ведь он не видит, чистый ли песок. — Уже холодно, простудишься, — отвечает ему Сокджин и тянет за руку ближе к воде. Чонгук слышит, как вода разбивается о берег, отбивая ритм. Даже не видя места, он чувствует себя спокойнее в несколько раз: этот запах моря и звук моря не дает ему потерять давно забытое чувство. Они подходят прямо к краю моря, Сокджин опускает его за плечи, садясь вместе с ним на корточки. Чонгук чувствует, что Сокджин кладет руки на берег, и под его тыльной стороной ладони мокрый песок. Вдруг его руку окатывает водой, и он резко чувствует себя таким счастливым будто маленький ребенок. Волна отходит, оставляя его руку мокрой, но скоро вновь возвращается. Чон нащупывает плечо Сокджина свободной рукой и притягивает его к себе, порывисто обнимая. Действия говорят лучше слов. — Спасибо, что приехал сюда со мной, хён, — нос раздражает соленый запах моря, наполняющий легкие Чонгука йодом. Сокджин обнимает его в ответ, и в этот самый момент больше ничего не надо. — Я принесу урну, подожди меня здесь, — обещает Ким, и хотя Чонгук не хочет отпускать его, он покорно расцепляет руки, оставаясь в одиночестве на корточках. Сокджин удаляется от него, ступая все тише и тише. И сейчас Чонгук один на один с морем и самим собой. Ладонью он водит по песку, позволяя волне омывать его руки. Ветер свистит, и кажется, что нет ничего кроме бесконечного моря.       Ему кажется, что Сокджин не спешит, Чонгук прислушивается к звукам, но он не слышит, чтобы Ким возвращался. Падая на колени, Чон отворачивается от моря и пытается вглядеться туда, куда ушел Сокджин, но ничего кроме тумана ему не видно. Он не мог его оставить. Он не мог оставить его и уехать. Об этом думает про себя Чонгук, хватая руками песок и моча ноги в воде. Ему все равно, что он замерзнет, он растерян. Куда ушел Сокджин и почему он не возвращается? Художник опускает голову на лежащие на земле руки и трясется от холода: земля действительно уже холодная. — Чонгук, вставай с земли, — доносится крик Сокджина откуда-то далеко. — Ты замерзнешь и простудишься!       Быстрые шаги, тяжелое дыхание, и одна из рук Кима оказывается на шее Чонгука, обхватывая ее сзади. — Что ты делаешь? Ты такой холодный, у тебя в воде ноги, — Сокджин дергает его за ворот рубашки вверх, заставляя художника оторвать руки от земли. Чонгук хлюпает в ответ носом. — Я думал, ты ушел, — шепчет Чонгук, держа голову вниз. — Я боялся, что ты оставил меня здесь. — Я бы никогда так не сделал, Чонгук! — взволнованно заверяет Сокджин. — Я же пообещал тебе. Я искал по машине урну, забыл, куда ее поставил! — он ставит урну рядом с ними, глухо ударяя по песку. — Вот она. Ты можешь развеять прах, пока есть ветер. — На нас смотрят? — спрашивает Чон, оглядываясь по сторонам, не осознавая, что его действие абсолютно бесполезно. — Мы одни на пляже, ты можешь делать это так, как посчитаешь нужным, — говорит Сокджин, вертя головой, чтобы удостовериться в своих словах.       Чонгук кивает и подхватывает урну в руки, поднимаясь с колен. Он срывает крышку с урны и аккуратно кладет ее на песок, стараясь держать урну ровно, чтобы не просыпать всё, хотя уже всё равно. Поднимая сосуд с прахом к губам, он целует урну, не замечая, как по щекам льются слезы. Джонхён… Ему искренне жаль, что так вышло. Ни одно его действие не сможет искупить его вину, но невозможно постоянно жить сожалениями о произошедшем. Он не сможет вернуть его, поэтому лучше будет его отпустить. Чонгук отрывает от своих губ урну и одним сильным движением взмахивает ей, немного прокручиваясь, но непременно стараясь направляться в сторону плескающихся волн. Он не знает, как это было, наверное, прах полетел во все стороны, но в его голове он красиво разлетается по пляжу, оказываясь в воде. В его представлениях он блестит.       Слезы льются сильнее, и он обессиленно опускается на песок, оставляя урну где-то сбоку. Она теперь не нужна. Почему-то на душе так пусто, ведь теперь у него нет близких. Это точка невозврата. — Чонгук? — Сокджин касается плеча художника, сжимая его посильнее. — Мы здесь одни, так что мы можем дать волю эмоциям. Нас никто здесь не увидит и не услышит. Здесь только ты, я и море. — А как же правила? Здесь же недалеко живут люди, — тихо говорит Чонгук, чувствуя, как парень оказывается рядом с ним. — К черту правила, — восклицает Ким. — Давай-ка хорошенько поорем, что есть мочи. Выпустим пар. Вложи в этот крик всю свою боль, а я вложу свою, пусть море услышит нас.       Чонгук мнется. Ему страшно. Это не укладывается в голове: они так не поступают. В обществе принято никому не мешать, быть осмотрительным. Но почему-то именно сейчас хочется так наплевать на общество. Хочется просто проораться, пока горло не заболит, потому что сдерживать крики силы больше нет. Сокджин берет его руку в свою, позволяя Чону послушно переплести пальцы, и считает до трех, а затем они вместе громко кричат, пока воздух в легких не заканчивается. Море отзывается приливом волн. На душе у Чонгука впервые так спокойно и легко.