Шрифт Брайля

      Жизнь с Сокджином — единственное, что держит Чонгука на плаву. Он просыпается от вкусного запаха еды, Сокджин помогает ему, Чон чувствует себя живым. Иногда он задумывается, лежа в кровати, как он жил один в этой огромной квартире до аварии?       Для Чонгука постепенно стирается грань между днями, когда он мог видеть, и днями, когда его проводником вместо глаз стали руки. Раз за разом он лежит в кровати, пытаясь вспомнить лица матери или отца, но четкая картинка ускользает снова и снова. Теперь его родители ассоциируются со знакомыми запахами, словами, голосами, а их изображение напрочь стерлось из памяти. Говорят, что людям свойственно забывать, как выглядят другие. Для этого и были словесные портреты, которые потом превратились в картины, а потом в фотографии и видеозаписи. Но теперь фотографии для Чонгука ничего не значат, будь их сотни тысяч в его фотопленке: они не выпуклые, поэтому он даже не может сказать, кто на какой фотографии изображен. Каждая уникальная фотография становится просто обычной бумажкой. Первая выставка, окончание колледжа, день рождения брата — это просто клочок бумаги десять на пятнадцать сантиметров. На жестком диске Чонгука гигабайты сделанных им фотографий для того, чтобы помнить. Но как бы он не старался, он никогда не сможет их просмотреть снова. Его первый день рождения, первый снег, увиденный им в Сеуле... Чон чувствует себя таким глупцом, потому что всё время смотрел на всё через объектив камеры вместо того, чтобы просто наслаждаться проведенными вместе моментами. А ведь больше этого не будет — ни больших праздничных ужинов у мамы, ни совместных походов с братом по барам. Ничто из этого уже не сможет повториться. И от этого в тысячу раз больнее. — Я забываю, как выглядят люди, — говорит Чонгук за завтраком, бросая в Сокджина бомбу без предупреждения. Они вместе сидят за небольшим столом, соприкасаясь коленками. Кажется, уже почти пол-одиннадцатого; Чон слышит, как затихли газонокосилки, убирающие лишнюю траву. — Черты лица стираются одни за другими, и каждый человек становится одним большим серым пятном. — Тебе не нужно знать, как люди выглядят, чтобы убедиться, что они хорошие люди, — убежденно отвечает Сокджин, и Чонгук опускает голову на бок, размышляя над сказанным. Ему не нужно знать, как выглядит его мать, чтобы знать, что она его любила, чтобы помнить её. Ему не нужно знать, как человек выглядит, чтобы знать хороший он или плохой. В этом Сокджин прав. Но всё же желание помнить лица, преданные глаза, искреннюю улыбку не позволяет ему поверить в сказанное. — Приятно, когда у тебя есть какая-то картинка, — говорит Чонгук, болтая чашку с кофе в руке, чтобы она чуть-чуть остыла. — Что ты добавляешь в кофе, чтобы он был таким вкусным? — Секрет фирмы, — хмыкает Ким, продолжая стучать палочками по тарелке, набирая еду. Набрав в рот еды, Сокджин уверенно и слегка нечленораздельно заявляет: — Хорошо не знать, как выглядит человек. Нельзя обмануться. Ты не оцениваешь его по внешности, а значит он для тебя не просто картинка. Ты оцениваешь его по поступкам, а, следовательно, не можешь повестись на обложку, когда начинка гнилая. — Не согласен, — качает головой Чонгук, отпивая глоток кофе. — При первой встрече можно по-другому запудрить голову: сладкие речи, слова, завернутые в красивую обертку. Если ты хочешь раскусить человека, то достаточно посмотреть ему в глаза, они никогда не обманывают.       Сокджин молчит. Некоторое время тишину прерывают только размеренный стук палочек о тарелку и громкие глотки кофе младшим. Наверное, в любой другой ситуации Чонгуку было бы некомфортно, но он привык к тому, что Сокджин может внезапно замолкнуть, как будто уходя в себя. Иногда он даже думает, что Сокджин внезапно подрывается и бесшумно уходит в другую комнату, чтобы побыть наедине, но это впечатление часто развеивается в то же мгновение, как старший вновь напоминает о себе. — Не думаю, что тебе все равно стоит расстраиваться. Я смотрю людям в глаза постоянно, но это не мешает мне ошибаться, доверяясь плохим людям, — тихо говорит Ким, откладывая палочки в сторону. — Было бы всё равно неплохо знать, как выглядят люди, которых я встречаю, — замечает Чонгук. — Например, ты. Как ты выглядишь, хён? Ты можешь описать себя? — Ты можешь представлять меня любым, как тебе больше нравится, — отвечает Сокджин после секундного размышления. Он двигает стул, поднимаясь с места, и уносит посуду в раковину. — Но я хочу знать, какой ты на самом деле. Мне не интересны фантазии, я хочу узнать настоящего Ким Сокджина, — вкрадчиво говорит Чон, надеясь, что достучится до своего реабилитолога.

***

      Сокджин роняет в раковину тарелки. Слова Чонгука ранят больнее ножа. Он почему-то не ожидал от себя, что он настолько беззащитен и слаб. Всего две фразы, и он трясется у раковины, боясь вымолвить хоть слово.       Ким возвел вокруг себя ледяной замок, но каждый раз слова Чонгука бьют по нему кувалдой, заставляя строение пошатнуться. Осколки сыплются, а Сокджин хватается за них голыми руками, в надежде удержать последнюю оборону.       Наверное, ему бы это польстило, будь он кем-то другим. Повернув голову, он лицом к лицу сталкивается с собственным отражением в окне. Оно почти незаметно, но этого достаточно, чтобы Сокджину стало не по себе.       В нем нет ничего плохого: пухлые губы, круглые глаза, хорошие волосы. Он высок, у него хорошая фигура. И это всегда было его проклятьем. Для всех людей он просто красивая картинка, а за ней ничего. С ним фотографируются на улицах не потому, что он спас многих людей, а потому, что у него высокий рост. К нему подходят восхищенные девушки не потому, что им нравится, как он шутит, а потому, что он красиво будет смотреться в их профиле в инстаграме.       Никто из людей не видит в нем личность, как будто он просто манекен, глянцевая обложка журнала. Сокджин смотрит, как вода утекает в слив, и мечтает направиться за ней следом. — Хён? — доносится до него голос Чонгука, и Ким медленно поворачивается: парень сидит на том же месте и неуверенно вертит головой по сторонам. Сокджин натягивает улыбку: каждый раз, когда ему хочется закрыться навсегда, Чонгук снова ухитряется его растормошить. — Да? — отвечает он тихо, надеясь, что Чонгук забудет. Но что-то внутри твердит ему о том, что художник не отстанет и не забудет, даже если переключить его внимание на что-то другое. — Ты, — Чон тщательно подбирает слова, замолкая. — У тебя на лице шрамы? — У меня поперек сердца один большой шрам, — говорит Сокджин, делая шаг навстречу сидящему на стуле парню. Два голоса кричат в голове, советуя абсолютно разное, и он не знает, к какому прислушаться, потому что больно будет в любом случае: либо Чонгуку, если он сейчас его оттолкнет, либо ему, если он подпустит Чона слишком близко. — Шрамы отражают то, что ты пережил, поэтому не стесняйся их, — шепчет Чонгук. — У меня тоже шрамы на лице после аварии. Я не могу видеть их в зеркале, но я чувствую их всякий раз, когда провожу рукой по лицу. Мои пальцы снова и снова попадают в эти рытвины, которые едва зажили. Но каждый раз, когда я касаюсь их, я вспоминаю о том, как было больно просыпаться. Хотя в душе я все еще надеюсь, что однажды я их там не найду, ведь тогда не было никакой аварии, Джонхён ждет меня дома, а еще я смогу снова открыть глаза, как будто я прикрыл их на минутку, и увидеть солнце, облака и небо.       Сокджин делает еще шаг и еще, оказываясь рядом с Чонгуком, что ему нужно только протянуть ладонь, чтобы схватить его за руку. — Я никогда не любил небо Сеула: грязное, серое, оно давило на меня, вызывая негатив. Но сейчас я могу отдать все деньги мира, чтобы хоть на мгновение взглянуть на него еще раз. Ты не можешь себе представить, как я скучаю, — шепчет Чонгук, сжимая штанину в руке изо всех сил. Сокджин смотрит на него и думает, что, кажется, он проиграл. Он снова рушит все стены вокруг, потому что ему невыносимо жаль. Люди много лет плакали на его плече, ругались, просили о смерти, сетовали на судьбу. Чонгук старается так, как Ким бы никогда не смог: ни десять лет назад, ни сейчас. Сокджин трус, потому что он сам не продержался бы и дня в состоянии Чонгука, не смог бы заставить себя идти дальше, не смог бы радоваться каждому новому дню. Страх спутывает его сознание, мешая хоть на секунду представить, как бы повел себя он, потому что в глубине души Ким знает, что это не было бы поводом для гордости.       Сокджин опускается на колени перед Чонгуком, касаясь теплого пола. Устраиваясь чуть удобнее, он поднимает на парня глаза: кажется, что Чон не чувствует его близости, хотя самого Кима жар тела художника сбивает с мыслей. Они так близко друг к другу, одного маленького движения будет достаточно, чтобы Сокджин ухватился за ноги парня и прижался к нему вплотную. — Чонгук-а, — шепчет Сокджин, касаясь лежащей на колене руки. — Можно? — Да, — отвечает Чон, и Сокджин подхватывает его кисть, аккуратно поднося её к своему лицу. Мозолистые пальцы Чонгука касаются его лица, и несмотря на огрубевшие руки, это прикосновение так невесомо и нежно, что Ким задерживает дыхание. — Я могу?       Сокджин мычит в ответ, позволяя парню ощупать свое лицо. Пальцы Чонгука скользят по скулам вниз, изучая каждый миллиметр кожи, как будто мечтая запомнить мельчайшие детали. Они повторяют линию подбородка, подобно детям, рисующим на песке. Большой палец очерчивает линию губ, нечаянно оставленных приоткрытыми, а затем проходится вверх по носу, задевая чувствительную кость. «Закрой глаза», — шепчет Чонгук, и в мгновение Ким захлопывает глаза, позволяя другим органам чувств взять верх. Обычно невидящие люди могут быть грубоваты, когда они должны чего-то коснуться, но у Чонгука получается слишком трепетно, как будто Сокджин — хрупкая статуя в городской галерее. Оба пальца призрачно касаются его век, проходятся по ресницам и делают круг над бровями, пересчитывая каждый маленький волос. Пройдясь по лбу, Чонгук забирается в волосы, проводя пальцами вверх. — Что скажешь? — спрашивает Ким, когда руки Чонгука покидают его личное пространство. Его ноги болят, но он продолжает оставаться на месте, не желая уходить. — Теперь ты знаешь обо мне больше? — Теперь ты открытая книга, хён, — усмехается Чон, сжимая колени пальцами. — Тебе нужно поменьше хмуриться. У тебя слишком явные мимические морщины в области лба. — Возмутительно, Чон Чонгук! — Сокджин подрывается с пола и уходит на другой конец кухни, чтобы не стукнуть художника чем-нибудь тяжелым. И ведь смеет же он так себя вести, наглец. — В такой, можно сказать, интимный момент между двумя практически братьями! Ты должен плакать, касаясь моего лица, а не говорить мне про мои морщины. — Я еле сдерживал слезы, когда их нащупал: надо же было себя так запустить, ты практически дедушка! — Сказал человек-коновал с пилкой вместо рук! Ты мне снял кожу с лица своими ручищами, всё, забудь про это лицо, оно понесло невероятный ущерб, я жду компенсацию, — бурчит Сокджин, радуясь, что можно немного сбросить напряжение. Это могло бы превратиться в очень неловкую ситуацию, но после слов Чона стало легче. — Ещё не крась волосы больше, твои сильно истончились, — раздает советы Чонгук. — Если бы я хотел твоего совета, я бы спросил, — язвит Сокджин, уже не скрывая улыбки. — Слушай, пока мои советы бесплатные, возможно, я превращусь в известного специалиста по имиджу, и тебе придется платить мне миллионы, чтобы услышать то, что сегодня я тебе сказал по дружбе, — ехидничает Чон. — Ага, а я тогда буду моделью Victoria’s Secret или еще лучше – олимпийским чемпионом. — По бобслею? — Да, остерегайся меня на улице, никогда не знаешь, где тебя может сбить мой боб, — на секунду Сокджин задумывается о смысле своих слов и ужасается: это было очень непрофессионально и низко. Он поднимает голову на Чонгука, но тот не выглядит недовольным. Обнажив зубы, Чонгук радостно улыбается, и Сокджин думает, стоит ли сейчас что-либо говорить, но на всякий случай аккуратно извиняется: — Прости, я как всегда. — Что? — удивленно переспрашивает Чонгук. Ким пытается заметить хоть малейший знак дискомфорта, но видит только недоумение. — Мне нужно быть осторожнее со словами, — поясняет Сокджин, заставляя Чона качнуть головой. — Я не фарфоровый, хён. Ты обещал быть со мной на равных, так выполняй свои обещания. Я просто хочу двигаться дальше, — отвечает Чонгук. — Ты летишь вперед как паровоз, что я едва за тобой поспеваю. Давай идти вместе маленькими шагами? — предлагает Ким. — Дальше? — брови Чонгука взлетают вверх. — Дальше, — улыбается Ким, зная, что Чонгук может услышать это по его тону.

***

      Как можно иметь такое идеальное лицо? Чонгук лежит на кровати, подложив руку под подушку. Он не сказал это Сокджину, но его лицо показалось ему вылепленным греческими богами. Иначе как объяснить эту идеальную симметрию? Если бы Чон мог, он бы вылепил тысячу скульптур Кима, потому что его голова заслуживает центрального места в галерее, если не стать причиной основания новой галереи.       Мысли о скульптуре заставляют его повернуться на бок: а мог бы вылепить Чонгук скульптуру, будучи незрячим? Возможно ли это? Мысль о том, что он мог бы снова творить, заставляет художника ерзать по одеялу. В университете у него были занятия, поэтому азы он уже знает, хотя маленький червячок внутри кричит ему, что у него ничего не получится.       Он не может знать наверняка, пока он не попробует сделать что-нибудь простое. С этой мыслью Чонгук садится на кровати, позволяя себе широко улыбнуться. Однако неуверенность все еще не позволяет ему думать о чем-то более серьезном: вдруг у него всё-таки не выйдет? Сокджин посмотрит и скажет, что это и отдаленно не напоминает ему ничего…       Хотя в глубине души Чонгук знает, что Ким так никогда не скажет: очень осторожный реабилитолог не захочет расстроить его, поэтому конструктивной критики от него не дождешься. Сокджин может вселить в него надежду, которая не приведет ни к чему хорошему.       Чон запускает руку в волосы, пытаясь найти в себе силы попросить Сокджина купить ему всё необходимое. Художник кусает губы, пытаясь понять, как ему объяснить, что ему нужно. Он уже многого не помнит, потому что прошло слишком времени с последнего занятия по скульптуре в университете.       Сокджин тихо стучит в дверь, и Чонгук отвечает громким «Да?», отпуская волосы и выпрямляя спину. Дверь скрипит, и легкие шаги Кима сигнализируют о том, что он переступил порог. — Чонгук-а, я закончил с домом. На кухне на каждом ящике необходимые стикеры на Брайле, на зубной щетке резинка. Все лекарства с наклейками, так что ты можешь использовать голосовой поиск на телефоне для того, чтобы узнать дозировку и способ приема. Стикеры наклеены на каждый электроприбор, так что ты без труда можешь ими пользоваться. Все углы обработаны, так что ты теперь больше не ударишься, — перечисляет он, и Чон уверен, что тот загибает пальцы, чтобы ничего не забыть. — Спасибо, — глухо отзывается художник. — Как мне поможет Брайль, если я не могу на нем читать? — Не всё сразу, — говорит Сокджин. — Кстати я нашел тебе психотерапевта; он согласился приходить на дом. Но ты помнишь, что при любом дискомфорте ты должен сразу сообщить мне? Ни в коем случае не молчи, если что-то не так. Он может копать слишком глубоко, если тебе это не нравится… — Я всё помню, хён, не надо начинать волноваться раньше времени, — Чонгук хмурится. Спросить или не спросить? Как отреагирует Сокджин? — Хён, я бы хотел…       Телефон Чонгука прерывает их диалог. Голосовой помощник вслух начинает произносить цифры звонящего, и Чон не имеет ни малейшего понятия, кто и как достал его телефон. Он неуверенно сидит, чувствуя, как телефон вибрирует на тумбочке, но ни он, ни Ким не делают попытки поднять трубку. — Ты знаешь, кто это? — глухо спрашивает Сокджин. Чонгук качает головой, зная, что Ким не отрывает от него взгляд, следя за каждым его движением. — Тогда мне взять трубку? — Пожалуйста, — просит художник, прерывая бесконечный звонок телефона. — Алло? — уверенно заявляет Сокджин, и Чонгук моментально успокаивается: как хорошо, что он может это сделать за него. Ему не хочется сейчас говорить ни с кем, поэтому он просто надеется, что Ким сам с этим справится. — Добрый день, это Чон Чонгук? — спрашивают с другого конца провода, заставляя Чонгука почти подпрыгнуть: он не знал, что Сокджин включил громкую связь. — Нет, это его секретарь, могу я вам чем-то помочь? — Ким ведет себя так, как будто он действительно секретарь художника. Это даже немного забавно. — Мы бы хотели взять интервью у Чонгука-щи. Он так и ни разу не пришел на выставку, ходят слухи, что его брат скончался, а сам Чонгук-щи пролежал в больнице несколько недель… Нашим читателям очень интересно знать из первых уст, как Чонгук-щи прокомментирует смерть своего последнего родственника, это было бы интересно… — Довольно, — прерывает говорящего Сокджин. Чонгук чувствует себя беспомощным, обхватывая плечи руками. Его как будто только что вскрыли ножом, распоров до основания. — Никаких эксклюзивных интервью не будет. Прекратите звонить по этому номеру, Чонгук-щи не хочет с вами общаться. — А не могли бы вы хотя бы подтвердить, что…? — Не мог бы, всего доброго, не звоните сюда больше, — рявкает Сокджин, вешая трубку. Чонгуку мерзко. За стенами собственного дома он никогда не задавался вопросом, что происходит снаружи, в обычном мире. Оказывается, каждая подробность его жизни становится поводом для слухов и сплетен и достоянием общественности. Люди смакуют подробности, купаются в грязи и придумывают все новые и новые события. Сокджин аккуратно касается колена Чона: — Ты в порядке, Чонгук? — Это правда? Что в СМИ все только и обсуждают мою жизнь? — уточняет Чонгук. Он не расстроен, он просто растерян. Раньше он никогда не был центром общественного внимания в плохом смысле этого слова. — Да, — подтверждает Ким. — Без тебя не обходится ни одна газетенка. — Что они пишут? — наверное, ему стоит знать о том, что про него говорят. Это жестокий мир, где нужно понимать, что про тебя насочиняли за то время, пока ты не следил за происходящим. — Я не слежу за желтой прессой, — отрезает Сокджин, и Чонгук знает, что старший врет. Он чувствует, что Ким специально не позволяет узнать ему чуть больше, чтобы не разбить его сердце окончательно. — Хён, пожалуйста, это не убьет меня, — Чон пытается добиться правды, потому что ему правда нужно знать. Но он не уверен, скажет ли ему о ней Сокджин. — Разное, — туманно проясняет старший. — Одни жалеют тебя, другие ругают, третьи думают, что ты сам во всем виноват. Кто-то считает, что тебя не было на светских мероприятиях потому, что ты не можешь ходить, а кто-то уверен, что ты в коме. Люди выдумывают миллион разных историй, но ни одна из них не становится правдивой от того, что ее упоминают на федеральном канале. Тебе важно, что про тебя говорят? — Мне важно, чтобы не рылись в моем грязном белье, — замечает Чонгук. Ему действительно не хотелось бы, чтобы некоторые подробности его жизни были вскрыты. — Я не стесняюсь того, что я ослеп. Не знаю, как бы это лучше объяснить. — Я чего-то не знаю? — интересуется Ким, и Чонгук мнется, не понимая, как ему сказать. — У меня почти не осталось картин. Свое состояние я сколотил продажей собственных полотен, — Чонгук подбирает слова, не зная, как проще это сказать. — Все картины на моей выставке — часть частной коллекции разных богатых людей. У меня не было возможности оставлять их себе. Мне нужно было на что-то есть, поэтому первые были проданы всего за пару тысяч вон. С тех пор как меня заметили, они уходили с аукциона под несколько миллионов вон за каждую. Но ни одна выставленная картина мне не принадлежит. Я не получаю ничего с выставки, кроме каких-то маленьких крох. — Но на этой выставке больше сотни картин? — уточняет Сокджин, и Чонгук слышит, что он растерян. — Да, и ни одна из них больше не моя. У меня осталось две или три незаконченных в моей мастерской, но по большому счету это всё, — Чон разводит руками. — У меня ничего нет. Эта выставка была большим вложением в мою репутацию, но теперь она разрушена этим скандалом. — Мы можем дать опровержение, — убеждает его Сокджин, касаясь его большой руки. — Это не важно, — качает головой Чонгук. — Это правда уже не важно. Не имеет значения, какая у меня репутация, если я уже ничего не теряю. Я не могу закончить свои картины, значит, я не могу их продать. Я ушел из творчества, так что всё равно, что про меня говорят. Это не принесет мне убытков. — Это не означает, что люди имеют право говорить за твоей спиной всё, что вздумается, — замечает Ким. Чонгук поджимает губы и думает несколько мгновений, пытаясь понять, что в данной ситуации лучше сделать. — К сожалению, творческий мир — гнилое место. Зачем тратить оставшиеся деньги на суд? — Как ты будешь зарабатывать? — спрашивает Ким, и Чонгуку интересно: это меркантильный интерес или дружеская забота? Конечно, Чон платит ему очень много, для Сокджина это прекрасная возможность получать уйму денег. Неужели он боится, что Чонгук не сможет оплатить его работу? — Я получаю проценты с работ Джонхёна как его единственный оставшийся в живых родственник, — признается Чонгук. — Отложенных мною денег хватит, чтобы покрыть какое-то время, это не страшно. — А что потом, Чонгук? — Все твои счета будут оплачены, хён, не волнуйся, — фраза слетает с губ раньше, чем Чон успевает над ней подумать. Сокджин выдергивает свою руку из его, и Чонгуку стоило бы извиниться, но слова застревают в горле. — Я не за себя беспокоюсь. Но я не могу жить с мыслью, что рано или поздно тебе придется побираться на улице. Это место стоит очень дорого, ты не сможешь его оплатить. — Выходит, что дешевле умереть? — как только Чонгук закрывает рот, его правая щека загорается от оплеухи. Боль пронзает мышцы лица, и он жмурится, пытаясь ее прогнать. Рядом с ним Сокджин издает всхлип. Чонгук удивленно поворачивает голову в его сторону, пытаясь разобрать, что происходит. Сокджин плачет? — Никогда так не говори, — выдавливает парень из себя, и Чонгук уверен, что огромные пухлые губы Кима трясутся от страха. Он чувствует, как Сокджин хватает его за оба плеча и начинает трясти, как плюшевую игрушку. — Никогда, слышишь?       Чонгуку всегда был присущ немного черный юмор. Тема смерти в шутках для него никогда не была табуирована. Поэтому он растерян, пытаясь понять, что могло так расстроить его реабилитолога. Тщательно повторяет слова у себя в голове, и пытается понять, что именно в этой фразе выступило причиной такой реакции.       Чонгук обхватывает запястья Сокджина и высвобождает свои плечи от крепкой хватки. — Не говорить что? — уточняет он, сжимая руки Кима своими, не позволяя уйти. Интересно, как выглядит это красивое лицо со слезами? Похоже ли оно на древнегреческую статую, на божество даже в такой момент? — Что ты собираешься умереть, — говорит Сокджин, и Чонгук слышит, что он все еще плачет. Всхлипы заполняют комнату, и ему так стыдно, ведь это он стал их причиной. — Почему? — шепчет Чон, продолжая тереть пальцы Кима. Руки старшего кажутся такими холодными, будто он и не человек вовсе. Неужели он замерз в доме, где везде подогреваемые полы? — Потому что только одна мысль об этом разбивает мне сердце, — выдавливает из себя Сокджин. Чонгук не знает, что сказать. Стыд наполняет его с головы до ног.       Пытаясь поставить себя на место Кима, Чонгук еще раз внимательно думает над сказанным им. Это ужасно: потерять близкого человека. После смерти Джонхёна он понимает это как никто другой. Но Чон никогда бы не вложил в это такой смысл; это была просто безобидная шутка как раньше. Он тянет Сокджина за руку на себя, заставляя его тело врезаться в торс младшего. Левой рукой он аккуратно обнимает парня за плечи, прислоняясь как можно ближе. Чонгук не очень хорош со словами, но громче него всегда говорят действия. — Это была всего лишь шутка, я не собираюсь умирать, — шепчет Чонгук, отпуская правую руку Сокджина и гладя его освободившейся ладонью по спине. — Всё будет в порядке. Я никуда не хочу уходить, мне нужно столько еще всего делать.       Чонгук чувствует, как Сокджин крепко его сжимает в ответ. Сейчас все кажется вставшим на свои места. Ему нравится, что постепенно день за днем они действительно сближаются, переставая быть друг другу чужими. Вопрос о начале работы вертится на языке, но Чонгуку он пока что кажется неуместным. Наверное, ему стоит подождать еще немного. Это не так уж и срочно, если подумать. Другая шальная мысль лезет в голову, и он озвучивает ее, чтобы немного разрядить обстановку. — Может заведем собачку? — бурчит он в ухо Сокджина, не отпуская его из рук. — Поводыря? — уточняет Сокджин. Чонгук улыбается. — Это было бы здорово, — замечает Чон. — Я не знаю, удастся ли это, — расстроенно замечает Ким. Чонгук удивленно хмурит брови: что он имеет в виду? Художник чувствует, как Сокджин аккуратно отстраняется от его объятий, возвращая привычное расстояние. — До этого ни у одного из моих клиентов не было поводыря. — Почему? — Чонгук не понимает. — Когда я сказал, что это дорого, я имел в виду затраты на содержание собаки. Однако все намного сложнее. Мы все еще не были в администрации, чтобы официально зарегистрировать твою недееспособность, — говорит Сокджин, и Чонгук думает, что он, наверное, и не догадался бы. — Но самое важное: ты не можешь купить собаку. Ты должен подойти для того, чтобы получить её бесплатно. И в Корее есть только один центр, занимающийся собаками. За год тренировок они выпускают только пять-десять собак. Я правда не знаю… — А если попытаться поехать в другое место? — пытается уточнить Чонгук, стараясь не терять надежды. — Я узнаю, обещаю. Не отчаивайся, ты можешь оказаться в числе этих пяти счастливчиков. — Насколько это честно? Я могу себе позволить поводыря, а некоторые люди нет, — задумчиво говорит Чонгук. — Это конкурс. Зато ты точно знаешь, что вы все в равных условиях вне зависимости от вашего статуса.       Чонгук молчит. Наверное, Сокджин прав. Это имеет смысл для тех, кто нуждается в поводыре, но не может себе позволить. Ким хлопает его по коленке и встает: «Я узнаю, Чонгук-а, я всё узнаю». Глухие шаги скрываются за дверью, и Чонгук откидывается на кровать, массируя пальцами виски.       В гостиной беззвучно трясется Сокджин, вспоминая безжизненную Чеён в его руках.       В интернете сообщают, что сезон дождей наконец-то закончился. Сокджин поднимает глаза и смотрит в окно: светит солнце. Через несколько дней начнется осень. Меньше, чем через два месяца будет полгода со смерти Чеён. Сокджин вытягивает руку и смотрит, как она еле заметно трясется. Время действительно летит слишком быстро. Ким аккуратно раскладывает диван, стелет белье и взбивает подушку. Собственный телефон Сокджина остается лежать на журнальном столике, вибрируя. Он сделает вид, что он уже спит; парень перезвонит маме завтра.