Шрифт Брайля

      Наверное, Чонгук все же скучает по улице. Раньше он нечасто гулял: дни сменялись ночами, а Чон не отлипал от картин, работая над ними без сна и отдыха. Теперь его все чаще и чаще тянет на улицу: четыре стены давят на него, а нахождение дома постепенно перестает быть зоной комфорта, превращаясь в ловушку. Воздух дома кажется удушливым, заставляя задыхаться от недостатка кислорода. Конечно, это больше в голове: некоторые люди живут годами, не проветривая собственную квартиру, но Чонгуку хочется верить, что вместо огромного города за окнами большой хвойный лес и широкая река. Он фантазирует о том, как снимает ботинки и босиком бежит по траве, позволяя ей щекотать огрубевшие ступни. Имея возможность выходить на улицу в любое время, он предпочитал запираться в маленькой комнате, теперь же, привязанный к Сокджину и собственным страхам, он тянется на улицу.       Сначала выход из дома казался чем-то страшным и опасным: непередаваемая паника окутывала художника с ног до головы, стоило ему лишь задуматься о том, что ему надо переступить порог собственной квартиры. Теперь паника сменилась интересом: будет ли это чем-то совершенно новым для него? Он не может запереться дома и никуда не выходить; ему требуется общение, требуется социализация хоть какая-то, чтобы чувствовать себя частью общества. Ему хочется ходить за соджу в небольшие ресторанчики, хочется покупать кофе в оживленных кофейнях, хочется гулять по набережной у реки Хан. Сеул впервые кажется таким неизведанным: сотни улочек, сотни знакомых мест, которые теперь будут казаться незнакомыми. Чонгук не может себя понять: он взволнован или испуган? Чувства смешиваются воедино, и он, как нетерпеливый ребенок, прокручивает мысль в голове снова и снова. — Ты так и собираешься сидеть дома, пока не состаришься? — задает ему вопрос Сокджин, собираясь в магазин. У них закончились продукты, и Ким наотрез отказывается заказывать их в интернете, мотивируя это тем, что ему нужно проветриваться и ходить, иначе у него развалится тело. — А мне можно на улицу? — уточняет Чонгук, не будучи уверенным в том, можно ли ему вообще выходить. — Ты вроде не в тюрьме? — усмехается Сокджин, и Чонгук клянется, что он уже пятый раз перевязывает шарф, постоянно его сдирая со своей шеи. Чону кажется, что в прошлой жизни он, наверное, был хищником, слух которого способен уловить звуки на расстоянии километра. — Дай помогу, — не выдерживает Чонгук, и продвигается к Сокджину, наступая ему на ногу. Сокджин от боли ойкает. — Извини. — Я это к тому, что, если ты хочешь, ты можешь пойти со мной, — бубнит Сокджин, пока Чонгук на ощупь повязывает ему шарф, а потом прикасается к плечам, проверяя, нормально ли он сидит. Продев руки под шарф и касаясь горячей шеи Сокджина тыльной стороной руки, он аккуратно его расправляет. — Ты выглядишь так, как будто видишь всё, что происходит, так что, если бы не твоя лапа, отдавившая мою ножку, я бы подумал, что ты просто придуриваешься. — Решил тебя обмануть, что потерял зрение, чтобы ты со мной жил и был моей нянькой, — ехидно замечает Чонгук. Сокджин театрально охает. — Как не стыдно! Пользуешься моим ангельским терпением, ношусь с тобой! — переигрывает Сокджин, и они оба заливаются смехом. Чонгуку так легко с Сокджином, что он не перестает радоваться, что старший пришел к нему на помощь в тот день. Рука Кима приземляется на плечо Чонгука, аккуратно поглаживая его. — Пойдем в магазин, Чонгук-а?       Чонгук растерянно замирает, боясь, что Сокджин снова шутит. Ему очень хочется идти на улицу, словно он гиперактивный пес, которому бы гулять и гулять. Но он очень боится, что будет обузой Сокджину, мешая ему покупать продукты, поэтому ему очень хочется отказаться, лишь бы не доставлять неудобств. Он уже собирается качнуть головой, как Сокджин аккуратно обхватывает его за предплечье и тянет на себя: «Пойдем на улицу, Гук-а, тебе нужен свежий воздух». Чонгук думает, что, наверное, он отвратительный актер, если Ким понимает всё, только лишь взглянув на его лицо.       Чон собирается пойти обратно в комнату, чтобы переодеться, но Сокджин убеждает его, что достаточно только надеть ботинки: всем наплевать, что он в обычных спортивных штанах. Они аккуратно выходят из квартиры, захлопывая за собой дверь. Чонгук растерян: он даже не уверен, взял ли он телефон. — Вообще, когда живешь один, проще заказывать товары онлайн. Во всяком случае все мои предыдущие пациенты не горели желанием выходить на улицу. Насколько я понял, им удобнее, когда они знают, что и как они покупают, а в магазине это полная лотерея, — говорит Сокджин, пока они едут в лифте. — На сайте не лотерея? — удивленно интересуется Чонгук. Ему не кажется, что он бы доверился интернету в таком случае. — Ну, отчасти и на сайте лотерея, но там ты хотя бы можешь знать, что за марку ты покупаешь. Для людей с частичным зрением есть возможность хотя бы по упаковке отличать тот или иной бренд, тебе же приходится полагаться либо на людей вокруг, либо на собственную удачу. — Никогда не задумывался до этого о том, что для слепых людей практически нет возможности купить даже простые продукты, пока не столкнулся с этим сам, — вздыхает Чонгук, и Сокджин мычит в подтверждение. — Мы мало задумываемся о том, что некоторые люди не могут выполнять простые действия, доступные обычному человеку. Пока что-то подобное не происходит с кем-то из нас или из наших близких, людей с ограниченными возможностями для нас не существуют, они стираются за рамками нашего зрения, обращая на себя внимание только тогда, когда не справляются с ежедневными задачами, — говорит Сокджин, аккуратно вытягивая Чонгука за рукав из лифта. — Общество слишком эгоистично, чтобы думать о тех, кому чуть сложнее нас. — Что заставило тебя увидеть дальше собственного носа? Это был кто-то из… — Чонгук не успевает закончить, как Сокджин его прерывает. — Об этом не в этот раз, хорошо? — и Чонгуку становится стыдно, как будто он снова наступил на ногу Киму, хотя он задал нормальный вопрос. — Я кое-что принес тебе, подожди.       Чонгук кивает, стараясь бороться со своим красным отчасти лицом. Наверное, ему стоит держать язык за зубами: он постоянно все портит. — Держи, — говорит Ким спустя несколько минут, вручая продолговатую палку в руки Чону. — Это трость для того, чтобы ты мог передвигаться самостоятельно. Пока мы с тобой не знаем, что с поводырем. — В фильмах все выглядят с ней круто, — вспоминает Чонгук, крутя трость в руках, пытаясь найти у нее конец, который позволит ее раскрыть. — В жизни трость — это постоянные неловкие ситуации, из которых надо уметь выходить. Это не очень круто, ты постоянно чувствуешь стыд перед остальными людьми, — предупреждает Сокджин. Он забирает у Чона из рук трость и вытягивает ее до необходимой длины, возвращая потом обратно. — Но должен открыть тебе тайну: тебе не должно быть стыдно всякий раз, когда трость тебя подводит и ты на кого-то натыкаешься. Ответственность лежит на тех, у кого есть возможность лицезреть ситуацию, поэтому если столкновение произошло, виноват не ты. — Мне кажется, ты учишь меня вещам, за которые меня потом побьют, — усмехается Чонгук, аккуратно проводя тростью перед собственными ногами. — Я учу тебя тому, что ты такой же член общества, как и все остальные. — В фильмах у них еще солнцезащитные очки, у меня тоже такие будут? — интересуется Чон, все еще неумело теребя трость у ног. — Очки обычно для тех, кто чувствует себя неуверенно: не нужно задумываться о том, как выглядят твои глаза и твое выражение лица. Они — что-то вроде защитного механизма, — поясняет Ким. — У меня странно выглядит лицо? — уточняет Чонгук, и Сокджин усмехается. — Нет, но очки тебя только больше украсят. Вот, надень мои, — смеется реабилитолог, протягивая ему пару очков, вкладывая её в свободную руку. Чонгук послушно надевает их на себя, аккуратно поправляя. Сокджин поправляет их на переносице Чонгука, а потом вытягивает челку из-под оправы: — Ты выглядишь так, как будто у тебя рекламный контракт с модным брендом.       Чонгук скалится, делая несколько модельных поз подряд. Сокджин хихикает, дергая его за рукав: — Пойдем уже, нам пора в магазин.

***

      Трость описывает полукруг, пока Чонгук почти задыхается от загрязнения. За это время он почти забыл, каково это — жить в загрязненном городе. Жадно хватая воздух носом, кривясь от смога, он морщит нос и двигает маску чуть вверх. Запах бьет по носу палкой всякий раз, когда он делает вдох, и хочется уже купить профессиональный респиратор. Обычно все было не так плохо, но видимо сегодня как раз тот день, который разлетается предупреждениями по смартфонам. Однако с годами таких дней в году становится все больше, а есть им с Сокджином всё равно нечего.       В Сеуле всё не так плохо: Сокджин божится, что это нововведение последних лет, но город кажется доступным даже для него. Конечно, машины продолжают пролетать мимо него с огромной скоростью, но его крепкая ладонь держится за предплечье Кима, упорно удерживая его на ногах.       Конечно, про него думают в последнюю очередь: Сокджин дергает Чонгука на себя, и тот чуть не падает, повисая на Киме. Повсюду припаркованы машины, двоим на улице тесно, как только они выходят за пределы деревни.       «Во время часа пик тебе лучше не показываться на улице, тебя просто столкнут с ног», — замечает Сокджин, и Чонгук не сомневается в этом: ему ужасно тесно на тротуаре. Трость выполняет скорее роль аксессуара, потому что даже с ней в руках художник полагается только на Кима, ведущего его под руку.       «Здесь правда ужасно для любого человека с ограниченными возможностями, но хуже всего именно тем, у кого проблемы со зрением, — шепчет Ким, и Чонгук еле его слышит, потому что гул на улице из-за пролетающих машин мешает ему ориентироваться. Всё становится слишком сложным, болтовня со всех сторон, толчки в бок, колеса машин, что его хватка на предплечье Сокджина усиливается в несколько раз. — Метро продумано до мелочей, но на улице находиться одному сродни приключению. Конечно, ты можешь найти напольные покрытия на тротуарах, но иногда они настолько огромные, что такое ощущение, будто ты на какой-то другой платформе. Подъезжающие автобусы озвучиваются вслух, а светофоры, конечно, со звуковыми сигналами, но никакой звуковой сигнал не предупредит тебя о том, что кто-то тебя сейчас собьет с ног. Существуют даже специальные такси, но ты всегда чувствуешь себя так, как будто тебе делают одолжение».       Сокджин помогает Чонгуку с тростью, медленно объясняя, как именно ее использовать. Художник послушно вытягивает ее вперед, не отпуская руки Кима. Важно чувствовать происходящее с ним, иметь кого-то под рукой, хотя бы на время. Чону сложно, но всякий раз он старается думать о том, что когда-нибудь становится легче. Забота реабилитолога каждый раз позволяет ему не расклеиться полностью. — Что ты изучал в университете, хён? — спрашивает Чонгук, когда они почти преодолевают весь путь до магазина. Сокджин еле заметно дергается, но Чон чувствует, хотя и виду не подает. — Не помню, — тихо и нарочито безразлично говорит Ким, и Чонгук решает бросить эту затею с вопросами. Они оба молча идут, то и дело прерываясь на какие-то преграды или толкающих Чона людей. Он не злится, смиренно принимая участь того, кого могут легко толкнуть в спину.       Когда они достигают магазина, Сокджин грустно замечает, что в него нельзя с собаками. Он хочет сказать Чонгуку, но надеется, что эти люди понимают, что будущий поводырь – это необходимость. Вздохнув, он нарочно упоминает про то, что дверь открывается самостоятельно. Ему правда не хочется расстраивать младшего заранее.       Когда они идут по магазину, им приходится постоянно прижиматься к стеллажам и стойкам: люди с тележками снуют между прилавками со скоростью, превышающей любого велосипедиста. У Джина в руке корзинка, которую он не доверяет Чонгуку, которому приходится в одной руке держать трость, а другой крепко держать за локоть старшего. Пару раз художника больно толкают в спину, заставляя покачнуться и почти уронить стеллаж с продуктами на себя. Сокджин огрызается на нарушителей спокойствия, и Чон удивленно опускает голову набок: он никогда не слышал такого тона от Кима. Однако он всё равно благодарен старшему за то, что тот не позволяет ему остаться униженным. — Что ты здесь трешься со своим псом и тягаешь его за собой по пятам? — какой-то мужчина грубо прикрикивает на Сокджина, оказавшегося вместе с Чонгуком у него на пути. — Идите обратно в свой цирк уродов, не мешайте людям делать покупки.       Чонгук разъяренно хватает Кима за локоть сильнее, больно сдавливая его пальцами. Он уже хочет вступить в дискуссию с этим невоспитанным мужчиной, как Сокджин аккуратно ставит корзинку на пол и, коснувшись освободившейся рукой, гладит по предплечью. Чон не замечает за собой того, как сильно он взбешен: дыхание участилось, а уши ужасно горят от злости. Еще ни разу за всю его жизнь с ним не разговаривали подобным образом. Такое поведение вызывает у него отвращение. — Он не стоит того, чтобы злиться, — успокаивает его Сокджин, но Чонгука нельзя провести: он с четкостью определяет, что голос старшего дрожит. — Это было грубо по отношению к нам обоим, ты позволишь ему уйти? — Чонгук поворачивает голову в сторону Кима, надеясь вызвать в нем хоть немного решимости. — Мне жаль, что он так плохо воспитан, мы не должны ему уподобляться, — замечает Сокджин. Чонгук непонимающе качает головой. — Ты огрызаешься на тех, кто меня толкает, но сейчас ты просто позволяешь унизить себя и меня на глазах у всех, хён? — уточняет Чон. — Почему ты так нелогично поступаешь? — Я, — вздыхает Сокджин, — знаю, что в ситуации с толкнувшими я окажусь правым в глазах общества. Но если сейчас я отвечу, то люди начнут думать, что, наверное, этот мужчина прав, унижая нас на глазах у всех. Сейчас мы выглядим жертвами, но завязавшийся спор может обернуть большее количество людей против нас. — К черту общество тогда, пойдем домой, — качает головой Чонгук. — Зачем быть частью чего-то, откуда тебя легко могут выгнать, как только появится возможность? Я тоже могу заказывать продукты онлайн. Или же в доставке еды, так гораздо легче, чем ходить в магазин, где все тебя ненавидят. — Я долго работаю в этой сфере. Мой опыт с потерей зрения насчитывает около пятнадцати лет, — начинает Сокджин, стараясь донести свою мысль, как у Чонгука в голове что-то щелкает: что-то не сходится в показаниях старшего, что срочно требует мгновенного уточнения. — Пятнадцать? Но разве тебе не около тридцати? Тогда ты начал, когда тебе было... — прерывает его Чонгук, пытаясь выполнить вычисления в голове, но Сокджин прерывает его точно так же, как и Чон его несколько секунд назад. — Какое это имеет значение, сколько мне было? — быстро закрывает он тему, которую Чонгуку так хочется развить в большой разговор по душам. — Важно, что проблема такого отношения общества не потому, что все вокруг — моральные уроды. Люди с инвалидностью стыдятся сами себя, скрываются дома. Они позволяют такой реакции навсегда отрезать их от общества. Но правда в том, Чонгук, что моральных уродов из этих людей, с которыми мы встретились, от силы процентов пять-десять. Все остальные никогда не видели человека с инвалидностью, поэтому не знают, как им себя повести. Это не грубость, это невежество. Когда ты выходишь на улицу, ты даешь им понять, что ты не фрик, ты такой же человек с нуждами, как и у них. Если они будут видеть людей с инвалидностью чаще на улице, это станет обычным явлением: они станут больше думать о том, что ты такой же член общества, как и они, поэтому гораздо меньше людей будет тебе грубить. — Ты слишком веришь в общество, хён, — шепчет Чонгук, вспоминая, что они все еще в многолюдном магазине. — Не верю, что это возможно после стольких лет работы. Ты просто невероятный оптимист. — Чонгук-а, я видел много разных людей. И многие после того, как начинали общаться с моими клиентами, меняли свое поведение. Нельзя позволять загонять себя в конуру, потому что обществу с тобой некомфортно, — но Чонгук лишь качает головой. — Зачем мы здесь? — спрашивает он, пытаясь понять мотивы Сокджина. — Я могу заказывать доставку еды, мне совсем не нужно готовить. Чего ты добиваешься? — Я хочу, чтобы ты спокойно мог зайти в магазин, если тебе нужно молоко или фрукты, — отвечает Сокджин, и только в эту секунду Чон ловит себя на том, что он обращается к нему как к хёну через раз. — Я не хочу, чтобы у тебя развилась социофобия.       Чонгук поджимает губы и не отвечает, позволяя Сокджину закончить. Последняя фраза Кима заставляет его задуматься: можно ли назвать его контактным человеком? С раннего детства он был довольно закрытым и смущенным, ценя время наедине с собой, которое было на вес золота, так как они с братом всегда были рядом. Сначала он мечтал о том, чтобы жить один, и эта мечта легко осуществилась. Дома он запирался и сидел взаперти по несколько дней. Реальность всегда воспринималась через призму того, как запечатлеть её на бумаге. Единственное, чем он занимался в последние два года помимо искусства, — спортзал. Раньше он занимался тхэквондо, но теперь возвращаться к тренировкам ему не хотелось. Поэтому он просто ходил в зал, который был на территории деревни. В зале можно было остаться наедине с собой: наушники с музыкой погромче; занятия до изнеможения. Как только первые картины окупились, каждый хотел знать, кто такой Чон Чонгук: как он выглядит, что он за человек, как ему удалось стать таким успешным. Ожидание не совпало с действительностью. Пока его картины продавались, интервью выпускались без фотографий — журналисты считали, что тайна вокруг его лица будет ему больше на руку, чем лицо ребенка в простой одежде. Набрав популярность, он многое смог себе позволить: шикарные апартаменты, крутую машину, дорогие аксессуары, дизайнерскую одежду. В те дни его несколько раз публиковали в журналах (никогда на обложке, но два разворота его фотографии могли получить). Он вертелся в мире богемы, и от него постоянно требовали большего. Он должен был хорошо выглядеть, успешнее продаваться. После публикации его фотографий вместе с интервью он стал еще желаннее — журналисты обрывали телефон, его постоянно звали в центр событий. Постоянный дискомфорт от общества мешал ему быть частым гостем на таких мероприятиях, он все так же запирался дома, но теперь его имя не пропадало из новостей мира искусства. Какая ирония: его авария прогремела во всех новостях, а потом про него забыли, как про сломанную куклу, когда поняли, что он потерял свою былую привлекательность.       Чонгук не жалеет об утерянной славе; она душила его каждый день, вызывала тревожные чувства, постоянно требовала большего. Всё было для внешнего мира: шикарные бренды, зал через день, визиты к косметологу. Находить вдохновение было всё сложнее, поэтому он старался как можно меньше выходить в свет, хотя это и было его прямой обязанностью — он этим зарабатывал до аварии. Сокджин не хочет, чтобы он превратился в социофоба, но, оглядываясь назад, он всегда, в какой-то степени, им был. Ему всегда было комфортно в маленьком кругу близких знакомых, который из-за свалившейся на него славы сократился до его семьи. Когда родители умерли, доверие осталось только к брату, но теперь и он оказался в лучшем мире. Чонгук же остается здесь, пытаясь привыкнуть к новой жизни, которая забрала у него единственное, что он хорошо умел, — рисовать.       Сейчас осознавать тяжело, что друзей он всех растерял где-то по пути к этой вершине, чтобы упасть в пучину, захлебываться в одиночестве. И, наверное, жалеть и не стоит, ведь неизвестно, кто бы с ним тогда остался после аварии, когда он ничего не видит. Можно ли считать Сокджина другом? Чонгук прокручивает в голове все моменты, когда они проводят время вместе, и пытается понять, что из всего этого — настоящий, искренний Ким Сокджин? Когда реабилитолог с ним настоящий: когда он смеется и забавно кричит или когда он молчит, шурша одеялом в гостиной и каждые несколько минут тихо шелестя страницами. Когда он бывает собой? И можно ли ему довериться, если он однажды тоже уйдет, как и все до него? Сокджин просит считать его другом, но как скоро он оставит его гостиную и перестанет отвечать на звонки?       Чону действительно нравится проводить с Кимом время: он чувствует себя лучше, когда они вместе смеются над чем-то или что-то обсуждают. Ему действительно нравится Сокджин как человек, но стоит ли ему так сильно открываться? Анализируя поведение старшего, художник замечает странную особенность их общения: он ничего не знает про старшего. Каждый раз, когда он пытается узнать больше, Ким кусает его, как книга из Гарри Поттера. Вот только книгу нужно было погладить, чтобы она открылась, но как открыть зацикленного внутри себя реабилитолога? И как ему доверять, если он скрывается за сотней слоев...

***

      Пальцы Кима умело перебирают кипу бумаг, полученных Чонгуком во время выписки из больницы. В бесконечном количестве снимков, документов, анализов и дисков Сокджин пытается найти самое важное — выписку с диагнозом Чона. Лист за листом он продвигается по всем обследованиям, которые не принесли никакого результата, пока не натыкается на долгожданный лист с печатью.       Сокджин поднимает его поближе к глазам, стараясь убедиться, что это то самое постановление, которое ему так нужно. Действительно, на бумаге, скрепленной печатью, красуется официальное постановление с краткими данными Чонгука и его диагнозом. Ким перечитывает его снова и снова, зная, что, наверное, Чонгуку было бы некомфортно показывать эту бумагу именно ему, хотя младший и разрешил Сокджину смотреть любые его документы.       "Имя и дата рождения", — гласит бумага в руке Кима, и глаза реабилитолога быстро пробегаются по ним, чтобы убедиться, что нет никакой ошибки и это действительно настоящее свидетельство состояния художника. Однако сомнений и быть не может: Чон Чонгук, родившийся 1 сентября 1997 года... Первое сентября? Сокджин трясет головой: только три дня назад мэр Сеула звонил в колокол*. Получается, что Чонгук скоро станет на год старше, и если бы не эти бумаги, он бы так и не узнал об этом. До начала сентября остается чуть менее двух недель, и Сокджин достает из кармана телефон и вбивает на всякий случай в него напоминание, чтобы не забыть. Его не удивляет, что Чонгук и словом не обмолвился: даже если спросить его напрямую, он скажет, что это не очень-то и важный для него день, и Сокджин когда-то сам был таким же. Но теперь, оглядываясь назад, Ким понимает, что каждый день рождения важен. Он сам не уверен, в какой момент перестал прикрываться учебой или работой, после кого из них это действительно случилось, но в какой-то момент он твердо решил, что нужно откладывать все свои дела и отмечать дни рождения. Потому что никогда не знаешь, какой твой день рождения станет последним.       Однако праздник Чонгука беспокоит Сокджина особенно: художник только недавно лишился своего последнего близкого родственника, и теперь никто, кроме самого Сокджина и самой паршивой желтой газетенки, не вспомнит про то, что он станет на год старше. Если он правильно посчитал, то в США Чона бы поздравили с двадцатичетырехлетием: как же глупо, что по корейскому возрасту все считают, что ему уже двадцать пять. Так и сам Сокджин, будучи в других странах двадцативосьмилетним юношей, в Корее уже считается достигшим тридцати. Однако не имеет значения, сколько будет лет Чонгуку, если ему не с кем это отпраздновать. На самом деле Ким боится оставлять его наедине с его собственными демонами, которые будут грызть его сильнее в несколько раз. Сокджин сжимает телефон в руке: он обязательно что-то сделает. А сейчас им нужно ехать в центр города, чтобы передать показания по полученной Чонгуком инвалидности.

***

      Изогнутый стеклянный фасад новой ратуши красуется на центральной площади Сеула, и у Сокджина перехватывает дыхание. Чонгук идет рядом с ним, но никакого восторга не выказывает: его своей архитектурой здание удивить вряд ли сможет. Ким останавливается на месте, заставляя Чона резко притормозить. — Ты чего, хён? — Чонгук дергает Сокджина за руку, заставляя обратить на себя внимание. — Что-то случилось? — Тут так красиво... — шепчет Ким, глядя на огромное здание. — Ты видел новое здание ратуши до аварии? — Хм, — Чонгук задумывается, и Сокджину ужасно стыдно, что он это спросил. — Я видел, мне кажется. Тогда я крутился в богемной тусовке и много чего видел из новых проектов города. Там было много разных архитекторов, в том числе один занимался чем-то подобным. Но время идет, и я уже и не помню, как выглядела новая ратуша... Обычно думаешь, что если видишь что-то, то не сможешь потом забыть, потому что сильно впечатлен, но у меня остались только воспоминания о том, какой восторг она у меня вызвала, но я совершенно не помню ни одной детали самого здания. — Оно выглядит как волна, которая готова накрыть это место. Повсюду так много зелени, — Сокджин качает головой, оглядываясь по сторонам, но не отпуская руку Чонгука, которую он схватил, сам того не заметив. — Если бы я мог провести ассоциацию с чем-то, то это был бы дирижабль из мультфильма "Вверх!". Интересно, как там внутри? — Думаю, что не настолько потрясающе, как ты это всё описываешь, хён, — усмехается Чонгук, и Сокджин поворачивает голову в его сторону. — Тебе нравится архитектура? — Я не могу сказать, что я ей интересуюсь, но в такие моменты я вспоминаю, насколько мы маленькие в этом огромном мире. И насколько далеко может зайти человеческая мысль. Он выглядит так футуристично, — Сокджин поднимает голову вверх и смотрит на огромное здание, возвышающееся над ними. — Не понимаю почему, но я не могу оторвать от него глаз.       Чонгук только улыбается в ответ и тянет его за руку внутрь. Зайдя в ратушу, они словно оказываются на природе. Вокруг много зелени, вместе со стеклом это выглядит так здорово, что Сокджин еле сдерживается, чтобы не сделать фото на телефон. Иногда среди своих забот он забывает о том, что есть какая-то жизнь помимо его собственных клиентов. Дни сменяются ночами, а жизнь в Сеуле течет дальше, пока он борется за их жизнь, пытаясь адаптировать в то общество, которое никого не ждет.       Когда они стоят в нужном подразделении, он с радостью вспоминает, что теперь уже как два года оценки степени инвалидности отменили, что теперь не приходится доказывать, какую человек из шести должен получить. Чонгук получает "серьезную степень", и они уже собираются уходить, как работница окликает Чона по имени: "Это ваша выставка сейчас в Национальном музее современного искусства? Мне кажется, я видела вас в журнале несколько месяцев назад! У меня он даже где-то был..." Она копается в ящике, и Сокджин кривит лицо: наверное, Чонгуку неприятно. Он поворачивается на Чона и видит растерянную улыбку младшего, обескураженного такими словами. Но он берет себя в руки и твердо заявляет: "Простите, вы обознались, мне пора". После чего твердо делает шаг в сторону выхода, уводя Сокджина за кончики пальцев за собой. — Эта регистрация... Она была обязательной? — интересуется младший, когда они едут домой в машине. — Если ты хочешь поводыря — да. Они внесут тебя в очередь на собаку, — говорит Сокджин, не отвлекаясь от дороги. — Ты же хочешь? — Да, очень, — вздыхает Чонгук и поворачивается к окну, опуская голову на стекло. Несколько секунд они оба молчат, а потом Чон продолжает: — Хочу, чтобы дома кто-то ждал.       Сокджин понимающе хмыкает, перестраивая автомобиль в другую полосу. Наверное, он бы тоже хотел, чтобы в собственном доме его кто-нибудь ждал.