Шрифт Брайля

      По мнению бабушки Сокджина, дни рождения значения не имеют. Пока она была жива, она твердила матери Кима, что во всем надо соблюдать традиции, вынуждая женщину тайком приглашать друзей сына дня небольшого праздника. Эти сборы имели мало общего с тем, что показывали искушенному зрителю в американских фильмах. Но Сокджин и не ждал чего-то значительного. В какой-то момент начало декабря перестало походить на праздник и свелось только к встрече с той парочкой друзей, которые сносно относятся к его трудоголизму. Когда первый человек умер на его руках, Сокджин впервые за многие годы пересмотрел свое отношение к собственному дню рождения. Два года назад этот праздник вернулся в плотное расписание Кима, чтобы спасти его от одиночества.       Чонгук в этом плане – другая история. Сокджин не уверен, есть ли вообще у него друзья, но поведение художника, отсутствие каких-либо фотографий кроме совместных с братом и ни одного объявившегося человека на пороге после аварии подсказывают, что если они и есть, то они держатся только за его деньги и, кажется, совершенно не стремятся к встрече. Выходит, что и позвать на небольшой праздник Чонгука некого. От таких людей лучше держаться подальше. Сокджин поджимает губы и качает головой: он плохо себе представляет, как именно порадовать художника, но надеется, что хотя бы проведенное время вместе сможет ненадолго его взбодрить.       Сокджин сидит перед ноутбуком битый час и стирает раз за разом слова в поисковой строке. Мысли путаются, он пытается составить план, но он не может себя собрать. Гипнотизируя экран, он вновь и вновь хочет начать что-то делать, но руки опускаются. Ему самому, похоже, нужен психолог, потому что кажется, что еще несколько минут, и он просто закричит. Ким не понимает, что происходит и почему ему так сложно: раньше было так просто отрешаться от всего и делать свою работу. Ему не хочется думать, что он привязался к Чонгуку, потому что это не так: сколько бы раз они не общались, сколько бы раз Чон не рушил стену, оказавшуюся между ними, длинная пропасть не сокращается. Сокджин не понимает, почему так тяжело выбрать глупый торт, который они выкинут, не съев и половины, почему такие простые действия вызывают столько сложностей? Он так старается, чтобы Чонгуку понравилось, что боится сделать недостаточно хорошо.       В потускневшем экране устройства Сокджин видит свое изможденное испуганное лицо. Впалые щеки и легкая щетина, которую он забыл сбрить с утра. Ким хлопает крышкой ноутбука и откладывает его в сторону. Почему подобные спонтанные решения даются так сложно? Зачем он тратит столько сил? Почему чертов торт он выбирает несколько часов? В голове мелькает мысль не заказывать по интернету, потому что будет не вкусно, а потом он вспоминает, что физически не может везде попробовать по десерту, чтобы выбрать лучший вариант. Ответственность давит на плечи: он просто не хочет портить праздник, вернее, его подобие. Когда гостей много, то оплошность остается незаметной, но когда ты оказываешься единственным гостем, то на тебе оказывается непосильный груз удовлетворения ожиданий виновника торжества. И самое мерзкое во всём этом — Ким не знает, насколько высоки эти ожидания. Возможно, Чон привык праздновать с размахом со своими богемными друзьями в шикарных ресторанах... — Эй, хён? Ты не занят? — кричит ему Чонгук, и Сокджин дергается, как будто его поймали за преступлением, хотя, очевидно, что Чон вряд ли что-то заподозрит. — Сейчас закончу дела и подойду, — кричит в ответ Сокджин, резко ставя ноутбук обратно на колени. Открыв его, он возвращается к последнему запросу и смотрит на три разных торта. Прикусив губу, Ким водит пальцем по тачпаду и, наконец, решается, щелкнув на один и добавляя его в корзину. Он вводит свои данные и отмечает оплату при получении, добавляя к заказу свечи. После этого сведенный от волнения живот немного отпускает, и дышать становится чуть легче.

***

      Временные рамки окончательно стерлись для Чонгука. Сначала он пытался следить за днями недели и датами, но быстро понял, что для него это не имеет значения. Пятница или понедельник — каждый день похож на предыдущий, теперь он просто вынужден плыть по течению, не сопротивляясь ходу жизни. В одном Чон уверен наверняка: сейчас уже осень. И то, это связано лишь с тем, что в воздухе висит какой-то особенный запах увядающих листьев.       Чон не замечает этого за собой, но ему действительно становится радостно, когда он просыпается и слышит, что Сокджин копошится где-то в квартире. Испытывая искренние эмоции, он встает с кровати и, едва сдерживая себя от того, чтобы скакать вприпрыжку, идет в комнату к старшему, чтобы пожелать ему доброго утра.       Он привыкает к тому, что пол скрипит; что Ким напевает по утрам, когда только выходит из душа; что Сокджин встает раньше, чем он, и идет пить чай, в то время как Чонгук только-только начинает спать не так крепко. Хотя парень и приносит своего рода спокойствие, кошмары Чонгука не проходят. Наверное, ему не стоит ждать, что они пройдут. Постоянно просыпаясь среди ночи, он садится в кровати и делает дыхательную гимнастику. Яркие события трагедии притупляются, и он реагирует больше на звуки, на какие-то конкретные запахи, которые дают ему понять, что этот кошмар именно про аварию. К звукам начинают добавляться фантомные боли. Чонгуку всё время кажется, что он пристегнут, и ремень безопасности больно врезается в плечо. Очнувшись от кошмара, он проверяет правое плечо и не находит ничего, но любое прикосновение обжигает и заставляет сморщиться. Он знает, что его раны зажили, Сокджин говорит, что его лицо больше не в гематомах, да и он сам не чувствует боли, когда касается лица, но после сна одна сторона стабильно горит.       Втайне от старшего Чонгук слушает новости про себя на самой тихой громкости. Сплетни и пересуды стучат в его голове, и если бы реабилитолог узнал, он бы точно запретил, поэтому художник делает это только тогда, когда никто не слышит. Оставаясь наедине с собой, Чон находит про себя новые статьи, не пропуская ни одного репортажа. Одна хорошая новость — все хвалят его выставку, но на этом позитив в его сторону заканчивается. Пока одни люди строят предположения, что с ним случилось, рассказывая все более страшные варианты развития событий, другие убеждают прессу в том, что причина его исчезновения с глаз общественности — звездная болезнь. Начинают появляться петиции с требованиями лишить Чон Чонгука мировой награды; дать им информацию о его местоположении; закрыть выставку; прекратить клевету в его адрес. Раньше эти люди даже не знали его имени, а после его ухода начали вести себя так, как будто всю жизнь росли вместе с ним. Люди на самом деле такие чёрствые: говорят о нем, словно он мебель. Интересно, каково было бы, если бы его родственники были живы? Досаждали ли бы их по телефону бесконечными расспросами или подсиживали бы под дверьми их квартир? В попытке ухватить лакомый кусочек, люди движутся по биографии Чонгука, пытаясь зацепиться хоть за кого-то, кто готов о нем что-то рассказать. На следующей неделе он, наверное, услышит интервью от его первых учителей или от соседей родителей. Он надеется, что они не будут пытаться пройти в его жилой комплекс.       Тем не менее эти минутки черных новостей — единственное время, когда он связан с внешним миром. Он в какой-то степени достиг покоя у себя дома, по сравнению с прошлым, и поэтому он хватается за это чувство как за спасательный круг. Если Сокджин узнает, то он точно скажет, что это нездорово, но Чонгуку хочется чувствовать, что он существует где-то помимо этой квартиры. Где-то в мире все еще помнят, как его зовут, помнят его работы, помнят его не как почти бесправного члена общества, получающего подачки правительства, а как великого деятеля своего времени. После него ведь точно что-то осталось? Люди точно помнят, что Чон Чонгук когда-то существовал? Когда-то не сходил с первых полос? И пусть еще несколько недель назад его показывали по всем телеканалам, кажется, что прошла вечность с тех пор.

***

      Невыносимая усталость после сна, смятые простыни; доброе утро, мир. Чонгук устало потягивается на кровати, пытаясь заставить себя подняться. Будь его воля, он бы целыми днями лежал, но надо как-то двигаться, чтобы окончательно не превратиться в камень. Дело даже не столько в лени, сколько в том, что он не может найти себе дело для занятия. Мысль о скульптуре всплывает время от времени, но так тяжело формировать мысли в предложения и о чем-то просить Кима. Он не обязан искать Чону развлечения, он отвечает только за его здоровье... Чонгук вздыхает. Телефон сообщает, что уже одиннадцатый час. Интересно, когда уже полноценные три дня отдыха, чтобы можно было попросить Сокджина отвезти его куда-нибудь за город. Отдых на природе же относится к категории здоровья?       Размяв шею, Чонгук снова устраивает голову на подушке и лихорадочно думает, не выйдет ли дорого арендовать настолько не заранее. Хочется какого-то уединения на пляже, возможно, оздоровительного лесного воздуха. Говорят, что на природе лучше спится, и он просто хочет хоть раз не видеть снов вообще. Хотя сновидения звучат в его случае довольно странно, ведь он реже и реже что-то видит, а больше переживает эмоциональные звуки и запахи. Было бы здорово отдыхать на природе с Сокджином, просто какое-то время без каких-то проблем и бесконечных звонков. Это время надо проводить с семьей, и у Чонгука ее нет, поэтому Сокджин — наилучший вариант… Чон кивает сам себе и улыбается: они заслужили какое-то время вдали от городской суеты.       Уже когда ноги почти приносят его в кухню, Чонгук вспоминает, что, в отличие от него, у Сокджина есть семья, и он, наверное, воспользуется этим временем для того, чтобы посетить их. Ему придется быть три долгих дня одному. Настроение, которое так поднялось от мысли о Чусоке, резко достигает нуля, когда он понимает, что ему придется сидеть дома, бесполезно болтаясь по квартире, как тень. Он не осмелится выйти, а друзей у него нет. Как вообще люди находят себе новых друзей? И как ему, никогда не пользовавшемуся социальными сетями, найти непременно хоть кого-то, кто мог бы провести с ним время? Не в качестве сиделки, а в качестве простого компаньона? — Доброе утро, всё в порядке? — говорит радостным голосом Сокджин первую строчку и уже более взволнованно вторую, видя опущенные уголки губ Чона. Ким считывает его настроение по голосу и по лицу, и художнику обидно, что он не может так же. Чонгук опирается о стену, и когда спина касается стены, он замечает, что, кажется, забыл надеть футболку и стоит в одних трусах. Вряд ли это смутит Кима, ведь они оба парни. — Доброе. Да, всё отлично, — кивает он, не понимая, зачем он повторяет эти невербальные знаки. Не хочется признаваться в том, что он настолько эгоист и уже почти решил за Кима, как тот проведет свои законные выходные. Так стыдно от одной только мысли, что они могли бы поехать куда-то вдвоем в законные выходные Сокджина. Чонгук расстроенно вздыхает: в нос бьет странный запах, напоминающий морепродукты. Их не было давно, и это странно, готовить их утром, обычно они едят рис. — У нас сегодня морепродукты на завтрак, хён? — У тебя да, — издает Сокджин с каким-то смешком, когда, кажется, видит замешательство на лице Чона. Чонгук не особо охотно ест по утрам, хотя и заставляет себя съесть пару ложек риса, но запах морепродуктов заставляет желудок сжаться и описать в организме мертвую петлю. — Спасибо, но я не очень хочу, как-то не голоден, — тянет Чон, не меняя своего положения. — Правда, хён! — Чонгук-а, ты что, хочешь, чтобы весь следующий год был неудачным? Быстро садись и ешь, — обиженно бурчит Сокджин, и Чонгук послушно садится, хотя ничего не понимает. Он судорожно пытается понять, в чем дело и почему он должен есть морепродукты утром. Сидя за столом, он чешет рукой в затылке, пока Ким, судя по звукам, вертится у плиты и наливает. — Я правда… — начинает Чон, пытаясь отговорить Кима от его затеи, как вдруг Сокджин его прерывает: — С днем рождения тебя! С днем рождения тебя! — напевает Ким, и Чонгук пунцовеет, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Как же стыдно! Он не знает, куда себя поскорее деть и как сгинуть под собственный стул. Почему именно сегодня и почему таким способом? — С днем рождения, Чонгук-а, с днем рождения тебя!       На стол аккуратно ставится посуда, и Чонгук опускает голову, чтобы еще больше не опозориться. Он совершенно забыл, что у него день рождения, а Сокджин встал заранее и сварил ему суп из водорослей, чтобы по-настоящему отпраздновать. Пальцы Кима аккуратно треплют спутанные волосы именинника, и если бы Чонгук был более открытым, то он, наверное, обнял бы приготовившего ему сюрприз парня в знак благодарности, но он лишь скромно вжимает голову в плечи и покорно позволяет пальцам трепать лохмы. — Спасибо, — выдавливает из себя Чон, надеясь, что этого достаточно, чтобы Сокджин понял, насколько он на самом деле благодарен, когда пальцы Кима оставляют его волосы в покое. Чонгук кладет руку на стол, и Ким сует ему туда ложку, после чего хватает не больно за нос. Художник морщится, слыша, как парень возвращается к плите. Если до этого была маленькая надежда, что его щеки не стали ярко-красного цвета, то теперь он чувствует, как они практически горят от смущения. — Есть еще рис, но мне нужно его переложить, а ты пока приступай, — отвечает Ким, и его голос звучит так мягко, что Чонгук представляет, как на этих пухлых губах расцвела застенчивая улыбка. Он не понимает, во сколько парню пришлось встать, чтобы успеть приготовить этот суп. Неужели он пожертвовал сном ради того, чтобы сделать ему приятное? Ведь Чон даже бы не узнал, что у него день рождения. Он не стоит таких усилий. — Для меня это правда много значит, — шепчет Чонгук, зачерпывая ложкой суп. Палочки ему с недавних пор противопоказаны. Сокджин одобрительно хмыкает, пока Чонгук ударяет ложкой о челюсть и подтягивает её ко рту. Он надеется, что Ким не видит этот позор. Несколько минут они оба сидят в полной тишине, нарушаемой лишь методичными чавканьями Чона, поедающего суп. Когда ложкой не удается больше ничего зачерпнуть, он оставляет ее в миске и вздыхает. Он почти не почувствовал водоросли, потому что они постоянно выскальзывают. Ужасно неудобно есть ложкой, но палочками он скорее окончательно выколет себе глаза, чем сможет нормально поесть. По крайней мере, какая-то часть была съедена. Лучше, чем ничего. — Ох, Чонгук-а, ты не доел, — возмущенно говорит Ким, и Чонгук с сожалением думает, что это так. Но больше ему не съесть. Он пожимает плечами, сложив руки на колени. — Знаешь, это очень плохо, оставил недоеденную кашу, так и сон не идет!* Надо обязательно съесть риса. — Пищу непременно следует принимать в меру*, говорила моя мама, — отвечает Чонгук пословицей на пословицу. Ему не хочется переедать, хотя он понимает, что Ким непременно расстроится, если он не съест риса. — Рис — король среди пяти злаков*, — поучает его Ким, в котором, кажется, включилась его бабушка. — Поэтому открой рот, я тебе помогу.       Сокджин делает несколько шагов и подносит к лице Чонгука руку. Чонгук недоверчиво приоткрывает рот, и чувствует, как парень с помощью палочек засовывает внутрь щепотку риса. Ким, на удивление, добавил чеснока и имбиря, хотя обычно они делают рис пресным, и Чонгук практически готов застонать, потому что он обожает такой вкус риса и не раз его нахваливал. Как только Ким ухитряется читать его мысли? Он покорно жует немного остывший рис.       Жест Кима не кажется навязчивым, Чонгук наслаждается вниманием и помощью, утопая в заботе, которую оказывает ему Сокджин, устраивая для него некое подобие дня рождения. Хоть это и кажется необязательным, но Чон действительно чувствует себя гораздо лучше от того, что Ким постарался сделать ему приятное. Раз за разом рис оказывается у Чонгука во рту, и всего за несколько заходов он его полностью съедает. Теперь Сокджин вряд ли будет возмущаться, что он оставил еду. — Спасибо, было очень вкусно, — благодарит Кима Чон, немного поднимая уголки губ вверх и показывая общую удовлетворенность процессом. Хорошо, что он съел рис, потому что иначе его бы вывернуло почти сразу. Ему бы воды или какого-то травяного чая, чтобы успокоить обалдевший от такой пищи желудок. Он массирует место под горлом и осторожно просит: — Хён, можно, пожалуйста, травяного чая? — Конечно. Ты бы хотел сегодня сделать что-нибудь особенное? — интересуется Сокджин, и Чонгук в растерянности хмурит лоб. Он не особо думал об этом? Он не строит больших планов на будущее, поэтому ему и сказать нечего. Он лихорадочно думает о том, что близко к дому. Ему не хочется заставлять Кима далеко ехать, да и нет особого желания полдня сидеть в машине. Но из интересных мест в окрестностях только гора Намсан, где он бывал всего несколько раз в ресторане. Ким аккуратно ставит чашку с чаем рядом с Чонгуком, негромко ударяя по столу, но Чону достаточно и этого, чтобы знать, что он выполнил его просьбу. Он покорно улыбается и тянется к кружке рукой, как Ким предостерегает его: — Чай горячий, осторожно! — Спасибо. Мы могли бы сходить в парк на горе Намсан? Прогуляться? — предлагает он, и уши, которые вроде немного успокоились, вновь горят так, словно на улице пекло. Не выглядит ли это место романтичным? Чонгук аккуратно отпивает от чая глоток, немного обжигая язык и морщась. — Только не со стороны ресторана, а со стороны, что ближе к дому. — В ботанический сад? — удивленно спрашивает Ким, и Чонгук силится вспомнить, что там вообще находится. Он не помнит названия, но думает, что, наверное, старший прав. Поэтому он только кивает, соглашаясь с предложением.

***

      Прогулка по ботаническому саду оказывается интереснее, чем Чон предполагал. Хотя он ничего и не видит, в саду превосходно пахнет, что ему, кажется, и не надо видеть, чтобы понять всю растущую здесь гамму растений. Большинство из них доцветают свои последние дни, и от этой мысли сердце Чонгука готово выпрыгнуть из груди: они успели прийти сюда в самый последний момент.       Сокджин иногда читает вывески, но Чонгук больше сосредотачивается на том, что они идут рука об руку, и он может плотно сжимать локоть Кима, что наполняет прогулку особым смыслом. У него не было знакомых, с которыми можно было бы сходить в сад раньше. Он вообще интересовался растениями исключительно в художественных целях, а тогда имеет значение только вид, а не запах. Теперь он открывает мир цветов по-новому, и от этой разницы у него почти кружится голова. Какое глупое занятие — рисование, если ты не можешь передать запаха. Зачем рисовать персики, если тебе не передать их тягучий аромат? Чонгук думает о том, что вся его жизнь была такой ложью...       Всего в парке, по словам Сокджина, тринадцать тематических парков, которые удивляют Чонгука своим цветочным и ароматным разнообразием. Хвойный лес вообще напоминает немного о Северной Европе, где Чонгук никогда не был, но почему-то уверен, что именно так там и пахнет. Хвоя обладает каким-то целебным свойством, потому что дышится настолько легко, что хочется лететь. В целом, парк художнику нравится, что он даже сожалеет, что не приходил сюда раньше. Но был бы парк таким интересным в одиночку? Ложка дегтя у ботанического сада всё-таки находится, когда они приходят в сад абрикосовых деревьев. Там абсолютно ничем не пахнет. Сначала он и не понимает, где они, а потом Сокджин объясняет ему, что абрикосы цветут ранней весной, поэтому сейчас деревья уже давно отцвели. — Ты видел цветение абрикосового дерева раньше, хён? — интересуется Чонгук, аккуратно сжимая его локоть своим. Ему бы хотелось взять Сокджина за руку, но тогда он сразу упадет: трость почти не слушается его, когда он идет с ней. Интересно, что о них думают со стороны? Кажется ли им Чонгук смешным? Пришедший в ботанический сад парень не может видеть, ха-ха… — Нет, — тихо отвечает ему Ким, и Чонгук с сожалением вздыхает. Он тоже. И больше уже не увидит. — Я впервые здесь, с этой части горы Намсан, — замечает Чон, вспоминая, что когда переехал в свою квартиру, постоянно строил планы, как будет бегать здесь. Время прошло, а к бегу он не пристрастился, в отличие от зала в комплексе. — До этого я несколько раз был в ресторане на Сеульской телебашне. — Там, говорят, красиво, — отвечает Сокджин, и Чонгук тут же одобрительно мычит. Там действительно красиво, романтично и безбожно дорого для обычных людей. Но если бы его спросили, какое идеальное место подошло бы для первого свидания, он бы точно выбрал этот вращающийся ресторан. Просто потому, что там ощущаешь себя волшебно. — Я там ни разу не был. — Тебе обязательно стоит сходить туда на какое-нибудь важное событие, — убежденно говорит Чонгук, думая, что он бы мог составить ему компанию. Хотя, наверное, они не такие уж близкие друзья. Но Чону так хочется сделать хорошее и накормить Кима, что он делает мысленную заметку, что парень там ни разу не был. — Надеюсь, что у меня будет настолько важное событие, — замечает Ким, и они оба умолкают. Наверное, Сокджин не может себе позволить такое дорогое заведение... Чонгук не знает, из обеспеченной ли он семьи. Становится неловко. Они молча стоят, наслаждаясь тихим пением птиц, которое он слышит впервые в дневное время суток. — Так странно слышать здесь птиц, — задумчиво говорит Чонгук, вертя головой и стараясь уловить, откуда они кричат. — В квартире они раньше будили меня среди ночи, когда я забывал закрыть окно.       Сокджин отвечает лишь глухой тишиной. Чонгук поджимает губы, мечтая увидеть, чем он сейчас занимается. Куда он смотрит: на него или в сторону? Что видит он в этом отцветшем абрикосовом саду, чего никогда не увидеть ему самому? — Ты знал, что они поют по ночам, потому что из-за шума города они не слышат друг друга и поэтому не могут размножаться? Вопреки природе они поют ночью, когда город затихает, чтобы найти себе пару… — Чонгук вздыхает, поднимая лицо вверх и думая о птицах. Как и он, они приспосабливаются под остальных, меняя свои привычки. — Это так грустно, — отвечает Сокджин, и Чонгук уверен, что любой другой человек сказал бы ему, что это глупо. Кто сейчас думает про то, как размножаются птицы? Обычно этим озабочены какие-то школьницы, но не художники или серьезные бизнесмены. Наверное, он сказал это, чтобы поддержать разговор. Чонгук кусает губы, пока они медленными шагами идут по саду. Неожиданно для Чона Сокджин продолжает: — Я как-то спас птенца. Это было около года назад. Он выпал из гнезда и лежал на тротуаре. Если бы я не шел ранним утром, то, наверное, его бы раздавили. Ведь людям нет дела до кого-то кроме самих себя. — У тебя большое сердце, хён, — еле слышно замечает Чонгук, и Сокджин ничего не отвечает на это: то ли не слышит, то ли притворяется, что не слышит, то ли не считает нужным продолжать разговор. Они снова молчат, вдыхая свежий воздух полной грудью, продолжая продвигаться внутрь сада. — Так интересно было бы посмотреть на цветение абрикосовых деревьев, — замечает Сокджин, и Чонгук кивает, соглашаясь. Ему тоже интересно: не посмотреть, ведь он уже не может, а услышать их аромат. Сокджин кашляет, и Чон знает, что он понимает, что его слова звучат бестактно. Ким собирается извиниться, но Чонгук опережает его. — Не надо, пожалуйста, — просит он, надеясь, что Сокджин понимает, что именно не надо. — Я тоже бы хотел посетить их цветение. Даже не для того, чтобы увидеть, а для того, чтобы прочувствовать аромат. Знаешь, есть такие деревья, которые выглядят красиво, а пахнут приторно противно. Мне интересно, какие бывают абрикосы. На них ведь никто не смотрит? — Думаю, что они цветут примерно в одно время с сакурой, поэтому люди выбирают её, — предполагает Ким, и Чонгук мысленно соглашается. Наверное, так и есть. — Тогда давай, когда они зацветут, придем сюда вместе? — предлагает Чонгук, надеясь, что это звучит не слишком нагло. Он не хочет навязываться, но он вряд ли сможет насладиться садом один. — Конечно, Чонгук, мы обязательно придем, — соглашается Сокджин. — Вместо сакуры? На сакуру ездят смотреть влюбленные, а мы, как два настоящих друга поедем смотреть на абрикосы, — задумчиво произносит Чон, не до конца поняв, можно ли называть друг друга друзьями, но Ким лишь одобрительно мычит, и Чонгук успокаивается. Все правильно.

***

      По возвращении из парка они договариваются заказать еду на вечер. Конечно, Сокджин подготовил торт, но Чонгук настаивает, что Ким не обязан готовить, он уже достаточно сделал, встав ни свет ни заря. Хотя старшему льстит, что его работа оценена по достоинству, он хотел бы убедиться лично, что приготовленная еда достаточно съедобная, чтобы не испортить праздник. Долго обсуждая, они сходятся на одном ресторане и заказывают достаточно большой ужин. Когда они обсуждают возможные места для заказа, Чонгук снова вспоминает ресторан на Сеульской башне, на что Сокджину лишь остается пожать плечами — он там никогда не был. Они выбирают вариант несколько скромнее, но по ощущениям Кима всё равно дорогой. Чонгук убеждает его, что все в порядке и он угощает.       Еду не везут какое-то время, а вечер уже начался, и они вынуждены остаться в гостиной вместо того, чтобы разойтись по своим берлогам. Разговор почти не клеится, может, дело в том, что оба к вечеру слегка выдохлись, а может Чонгука что-то тревожит. Ким отрывает глаза от телефона и смотрит на Чона, тот что-то слушает, воткнув в ухо только один наушник. Они оба расположились по разные стороны углового дивана, закинув на него босые ноги. Сокджин возвращается обратно к новостной ленте, лениво листая ее и поглядывая на время: до доставки еще как минимум двадцать минут. В ленте высвечивается имя Чонгука в посте, набравшем много комментариев и лайков, и Киму становится не по себе, он сразу выключает экран телефона и кладет его подальше от себя. Надо отвлечься. Он лихорадочно думает, как бы им весело провести время, но совместный просмотр фильма отпадает сразу, потому что фильмы с тифлокомментарием максимально странные, и к ним надо привыкнуть. Сокджин вспоминает о том, как они вместе слушали музыку в машине, и тут же обращается к Чону:       "Чонгук-а, у тебя есть колонка? — спрашивает он, и сначала Чон задумчиво ставит что-то, что он слушал на паузу и задумчиво молчит какое-то время. Сокджин уже хочет отвернуться, как Чонгук радостно кивает, подрываясь с места. Он быстро идет к себе в комнату, успевая удариться о косяк, и возвращается с искомым предметом. Пройдя несколько шагов, он вытягивает ее вперед, ожидая, пока Ким заберет ее. Вот так просто, без слов, он отдает парню свою вещь, не спрашивая даже зачем. — Спасибо. Не против послушать музыку, пока ждем ужин?"       Чонгук бурчит "можно" и выпускает колонку из рук после этих слов, передавая ее Сокджину. Старший вертит ее в руке, пытаясь понять, как её включить, пока не находит кнопку, которая была, наверное, на самом видном месте. Подключая к телефону устройство, он еще раз задумывается, будет ли сейчас уместно слушать веселые песни, но, в конце концов, Чонгук высказался "за", да и не сидеть же им в тишине.       Пальцы послушно находят старые песни, и сначала они просто тихо подпевают или качают головой, пока Сокджин, не задумываясь, снова не ставит Twice. Если сначала между ними есть какое-то напряжение и обоим жутко неловко, то песня женской группы, наоборот, в прошлый раз повеселила их в машине. Когда играют первые несколько нот, Чонгук хмурится, первые две строчки проходят в полной тишине, пока они оба синхронно не выдают долгое «Baby». Оба веселятся, а потом по очереди подпевают как можно более похоже девушкам. Вместе прокричав «I love it so much!», они голосят во всю мощь. На припев Чонгук вскакивает и начинает танцевать, и Сокджин невольно встает следом. Он может остаться сидеть, но ему неловко, что Чон танцует один, поэтому он отчасти из солидарности, отчасти из вседозволенности подскакивает и вместе с Чоном показывает слезы на характерной строчке. Следующая песня — про тортики, и становится так невероятно тепло, что движения Кима становятся все более и более раскованными. На третьей песне они уже во всю используют сопутствующие предметы. Их голоса сливаются с женскими, пока Чонгук старательно изображает какие-то движения, которые почему-то имеют слишком много сходств с реальными.       Когда голос срывается на крик и они с Чонгуком стараются переорать артистов, Ким вспоминает, что вообще-то они в квартире и соседи, наверное, в бешенстве. Но Чонгук уже тикает подобно часам, и Сокджин отдается этому чувству вседозволенности вместе с ним: они наперебой кричат, что будут делать всё, что захотят, и просят не совать нос в чужие дела. И когда они вместе поют, что просто хотят быть собой, Киму кажется, что именно сейчас, в этот самый момент он видит того самого Чонгука до аварии: открытого, веселого, умеющего смеяться. И если бы они родились в другой вселенной, то, наверное, смогли бы стать лучшими друзьями. Будь он тем же Сокджином, что был в четырнадцать лет, еще до того, как случилось несчастье с папой, будь Чонгук таким же, какой он сейчас: беззаботным и танцующим под женские группы. Не было бы ни аварии, ни этой квартиры, ни страшных похорон, ничего из этого. Просто два открытых жизни молодых человека. Сокджин смотрит на Чона и осознает, что вряд ли они бы встретились, если бы обстоятельства сложились иначе.       Они танцуют, пока не звонят в дверь. Сокджин приглушает музыку, они забирают доставку и перемещаются в кухню вместе с колонкой, потому что несмотря на желание остаться в гостиной, уборка в ней займет гораздо больше времени. Расставив тарелки, Сокджин достает еду и распаковывает, с удивлением обнаруживая, что Чонгук ищет руками какой-то из шкафов. Наконец, он извлекает оттуда бутылку вина и аккуратно, прижав ее к телу, наощупь добирается до стола. Сокджин хмурит брови: не очень-то хотелось бы напиваться, потому что он на работе. Несмотря на собственные сомнения, он все же достает два бокала из посудного шкафа и споласкивает их под водой. В честь дня рождения он может пригубить немного вина.       Когда всё накрыто, они приступают к ужину. Ресторан действительно постарался на славу, и Ким может признать, что они готовят вкусно. Еда немного острее, чем они ожидали, и парни активно запивают сухим вином, чтобы немного убрать горечь. Сначала они едят молча, а потом начинают разговаривать об отвлеченных вещах: о неожиданной любви Чонгука к морю, о бараньих ребрах, которые Сокджину не нравятся, а Чонгук просто обожает, о любимой еде в целом. В квартире становится невыносимо жарко, поэтому старшему приходится даже снизить температуру на кондиционере, чтобы не вытирать пот со лба настолько часто.       Торт оказывается вкусным: Чонгук радуется, когда Сокджин говорит, что подготовил ему торт, но огорчается, когда старший отказывается зажигать свечи, оправдывая это тем, что Чон не видит ничего, поэтому может наклониться слишком близко и подпалить какую-то часть своего лица. Хотя Чонгуку и кажется это заявление глупым, Ким на уступки не идет и свечи не поджигает, несмотря на их физическое наличие в торте. Съев по куску, они в изнеможении отодвигают от себя тарелки: кажется, они переели. Как и предполагал Сокджин, торт остается на завтрак, но Чонгук ничуть не опечален, он не перестает благодарить старшего за то, какой тот ему устроил праздник.       Убирая тарелки в раковину, Ким замечает, что они уговорили три четверти бутылки вина, и его щеки воспламенились вовсе не от невообразимо высокой температуры, а от количества выпитого. Мысленно ругая себя, он пытается помыть посуду, в то время как Чонгук практически висит на нем: видимо, после реабилитации его алкогольная толерантность ужасно снизилась, иначе как объяснить, что они оба чувствуют себя ужасно пьяными? Ни просьбы, ни уговоры не работают: Чонгук не собирается отцепляться от него и уходить в спальню в одиночестве. По словам младшего, ему хочется прилечь, но не хочется, чтобы вечер кончался, поэтому он требует от Кима идти с ним. Сокджин сопротивляется, но все его тело ужасно болит от усталости после интенсивной прогулки, а ноги трясутся. Ему хочется наконец-то лечь на диван и забыться сном, но Чон точно ему не позволит.       Нехотя Сокджин закрывает кран и идет следом за Чонгуком, который немного путается в координации, что старшему приходится подхватить его под локоть, чтобы тот не разбил о косяк себе лицо. Как только они приходят в спальню, Чон в изнеможении падает на кровать, обхватывая руками подушку, пока старший остается стоять в проходе. Он уже думает, что младший заснул, как из подушки раздается сдавленное: — Хён, ты тут? — голос Чонгука хрипит, становясь чуть ниже обычного. Вопрос застает старшего врасплох, Сокджин теряется, но подходит чуть ближе к кровати. Ноги болят, но он остается стоять. — Да, я тут, — отвечает он, нависая над кроватью и наблюдая за лежащим художником. — Тебе плохо? — М-м, нет, всё в порядке, — тихо говорит Чонгук, и Сокджин сам себе кивает. Хорошо, что ему не плохо, не хватало еще ехать сейчас в больницу на такси. Он снова думает уйти, как Чонгук сдвигается вбок, освобождая ему место, и просит: — Давай еще посидим немного, я не хочу, чтобы этот день кончался. — Я… — Сокджин смотрит на лежащего Чона, и сердце щемит от того, какой Чонгук сейчас беззащитный и искренний. Что-то в нем щелкает, он садится на краешек кровати, поддерживая свой вес рукой, сминающей одеяло. Сокджину тоже хочется лечь, но он решает, что это чересчур. Волосы Чонгука взъерошены, он все еще уткнулся лицом в подушку, и Киму даже кажется, что младший плачет. Аккуратно опуская вторую руку на спину, Сокджин гладит, пытаясь передать хоть какое-то тепло через прикосновения. Ему так жалко, что всё это происходит. — Не хочешь поспать? — Не думаю, что смогу быстро уснуть, — говорит Чон, поворачиваясь на бок, лицом к Киму. Немного покрасневшее лицо выдает в нем опьянение, а непричесанные волосы выглядят так по-домашнему. — Спасибо тебе за этот день, для меня это очень много значит. Почувствовал себя, как когда-то с семьей. — Я рад, — шепчет Сокджин, продолжая держать руку на предплечье Чонгука. — У вас было принято отмечать день рождения? — Да, — немного подумав, отвечает Чонгук. Он подкладывает руку под щеку и немного морщится, устраиваясь поудобнее. Сокджин садится ближе, потому что они говорят слишком тихо, чтобы услышать друг друга. То ли громкая музыка, то ли выпитое мешают четко понять, что говорит другой. — На мой день рождения мы всегда ходили куда-нибудь все вместе. На день рождения Джонхёна тоже. Родители старались уделять нам время, и мама брала выходной, чтобы нас порадовать. Хён и я упрашивали маму сходить в зал с игровыми автоматами, и мы ходили туда. Сейчас дети ходят в аквапарк, который открыли несколько лет назад, но нам достаточно было просто провести время вместе. — Я в детстве обожал игры, особенно Супер Марио, — улыбается Сокджин, глядя в окно: на улице уже давно стемнело, и от этого обстановка выглядит очень интимно. Они сидят в полумраке, через приоткрытую дверь льется свет, который старший забыл выключить в гостиной. — У меня дома огромная коллекция различных фигурок и плюшевых игрушек. Мне часто дарили на день рождения что-то небольшое в тайне от бабули, потому что бабушка была против западных традиций. — Но вы куда-то ходили? — интересуется Чонгук, заставляя Сокджина посмотреть на себя. Он лежит лицом к их единственному источнику света, и, несмотря на собственную тень, Ким может рассмотреть его лицо. Он так заинтересован и смотрит прямо на него, как будто отчетливо видит. — Да, с моими друзьями, — поясняет старший, и Чонгук одобрительно хмыкает. — Во всяком случае, пока мне не исполнилось пятнадцать. Тогда мы перестали отмечать. — Слишком взрослый для дней рождения? — интересуется Чонгук, и Сокджин не уверен, стоит ли продолжать этот разговор, но алкоголь всегда развязывает ему язык. — Денег на походы на дни рождения не осталось. Отец ослеп и потерял работу за несколько недель до моего пятнадцатилетия, — вздыхает Ким. Во рту чувствуется горечь от вина, и ему хочется убежать куда-то далеко. Эта тема — не самая приятная для него, он надеется, что разговор поскорее закончится. — Но в последнее время я отмечаю его со своим другом Хосоком. — Ох, хён, как он…? — эмоции Чонгука отражаются на его лице. Он хочет попросить рассказать, но язык заплетается, и сейчас не тот момент, чтобы делиться произошедшими событиями. Сокджин видит его любопытство, но не может его удовлетворить. — Хосок? Хосок добрый. Мы с ним познакомились в ветеринарной клинике, — Сокджин делает вид, что не понимает, что Чонгук так яростно пытался спросить. Не здесь и не сейчас. — На такого красавчика, наверное, отвлекались все врачи клиники, — шутит Чонгук, окончательно смущая Сокджина. С чего он вообще взял, что он красавчик? Ким качает головой и неловко смеется. — Прекрати смеяться, у тебя очень красивое лицо. — Тебе пора спать, — Сокджин отпускает предплечье Чона и встает с кровати. Чонгук явно перебрал. Он оборачивается и видит растерянное лицо младшего. — Спокойной ночи.

***

— Спасибо, что вы пришли, Ким-сонбэнним. Прежде, чем мы начнем, я хочу вас предупредить. Я гей. Мы будем копаться в моем прошлом, и у вас будет много вопросов. Я не хочу увиливать или придумывать. Я хочу, чтобы терапия мне помогла. И я знаю, что моих предыдущих партнеров мы затронем. Поэтому я говорю вам сразу и надеюсь, что у вас нет предрассудков. Если вы гомофоб, то я обращусь к другому специалисту. — Меня мало интересует, к кому вас влечет, но спасибо за честность, Чонгук-щи. Перейдем к нашему сеансу?