Шрифт Брайля

      Когда психотерапевт объясняет Чонгуку, что его бесконечные кошмары, повышенная тревога и нарушения сна являются признаками возможного посттравматического стрессового расстройства, тот не удивляется. Наверное, в какой-то степени он этого ожидал. Хотя Ким и говорит, что это только предположение, художник тут же принимает его на веру. Этим диагнозом он пытается хоть как-то оправдать для себя свое состояние: он чувствует себя часами со сломанным механизмом, которые перестали отсчитывать время. Рядом с Сокджином он старается крепиться, изображать из себя что-то стоящее, но каждую ночь перед сном он отчаянно ненавидит себя и свое глупое тело. Всё происходящее кажется бессмысленным. Зачем ему огромная квартира и деньги, если он как испорченная пластинка, которую пора выбросить? И если нет смысла дальше жить, то может ли он отдать всё это Сокджину? Старший кажется ему единственным кандидатом на наследство, созданное таким непосильным трудом. Он так долго работал на свое имя, а теперь оно — только пустой звук, ведь он ничего кроме рисования не умеет. С самого начала он старается не думать о самоубийстве, выполняя данное Сокджину обещание, но постепенно искать причины жить становится сложнее. Чон не знает, что именно является той ниточкой, что удерживает его от скорейшего окончания этих страданий, сконцентрированных вокруг собственной никчемности. Наверное, где-то на задворках сознания он все еще верит Киму, который пообещал ему, что однажды он снова станет частью общества. Последние несколько дней заставляют задуматься, возможно ли это вообще?       Когда рядом Сокджин, Чонгук не думает о суициде. Его присутствие действует успокаивающе, что странно: никто еще не занимал такое устойчивое положение в его жизни. Старший заполнил своим существованием образовавшуюся пустоту и, кажется, держит его крепко за руку, не давая окончательно упасть в пропасть. Он не был доволен своей прежней жизнью, но и подобие существования, что у него сейчас, его тоже не устраивает. Он думал, что сеанс психотерапии расставит все по местам, но он не стал панацеей. Ему понадобится не один сеанс, а десятки, чтобы разобраться, но Чонгук не уверен, ради чего или ради кого ему стоит здесь оставаться? Он бы даже не узнал, что стал на год старше, если бы не Ким. И Чон понимает, что жить ради этого парня — неправильная мотивация, но это единственное, что у него есть. Он просто не знает, что может с ним случиться, когда Сокджин решит, что его работа закончена? Хотеть, чтобы о тебе кто-то заботился, — это нормально, но хотеть, чтобы это был именно Ким Сокджин, который будет заперт в его квартире наедине с Чонгуком, это зависимость?       С отношением к собственному недугу он тоже не может определиться: ему одновременно и жаль себя, и абсолютно всё равно. Сочувствие к себе почти притупилось после того, как он узнал про смерть Джонхёна, но что-то не дает ему окончательно забыть то чувство безнадежности и всепоглощающего сожаления. Ему даже жалко себя не как человека, а как художника: он столько всего не успел. К жизненному аспекту слепоты он привыкает быстро: хотя и казалось, что с этим нельзя жить. Оказывается, с этим живут, и несмотря на то, что не прошло и полугода, ему кажется, что его жизнь была такой всегда. Потеря зрения сама по себе не вгоняет его в тоску, его убивает беспомощность и отсутствие какого-либо дальнейшего стимула к существованию. Когда он обещал двигаться дальше, ему казалось, что скоро чувство одиночества окончательно пройдет и все станет как раньше. Он был обманут.       Психотерапевт не может за него найти ему какое-то дело. А единственный свет в окошке — скульптура, которая ему не подходит. У него точно не получится лепить что-то, потому что он бездарный слепой парень, который ничего не умеет. Раньше эти мысли посещали его в редкие моменты, теперь они все чаще в его голове, раздирая изнутри.       Ему срочно нужно убедиться в том, что люди всё ещё нуждаются в нем, что у него есть поклонники. Ощущение, что он кому-то нужен, действует похлеще наркотиков. Чонгук снова диктует свое имя Naver и устанавливает сортировку по дате публикации. Когда поиск выполняется, Чон чувствует себя наркоманом в поиске дозы. Дайте ему хоть что-то из прошлого мира. Он слушает новость за новостью, ничего не пропуская и надеясь, что это хоть как-то сделает его мир лучше.

Выставку Чон Чонгука посетило рекордное число человек. Исчезновение Чон Чонгука: трагедия или продуманный пиар-ход? Петиция о лишении художника Чон Чонгука наград раскритикована за рубежом. Комментарии зарубежной богемы.

      Чонгук открывает статью и включает прослушивание. Механический голос зачитывает ему написанное, и художник чувствует себя чуть легче. Его поддерживают из-за рубежа, убеждая в том, что он просто не заслуживает быть лишенным награды. Хотя это и не в собственной стране, но он ощущает, что его как будто закрыли грудью от критики жестокой аудитории. Закрыв статью, он вновь возвращается к новостной ленте.

Петиция о публичном раскрытии информации об аварии художника Чон Чонгука и возобновлении расследования сеульской полицией набрала пять тысяч подписей

      На секунду ему кажется, что он задыхается. Ему страшно, от одной мысли о том, что люди требуют опубликовать правду, что каждый узнает о том, что произошло. Нет никакого желания комментировать случившееся: ни полиции, ни общественности. Еще более неприятно находиться под подозрением. Но страшнее всего, что его окончательно могут вычеркнуть из общества, ведь стоит только людям узнать, что он потерял зрение, как все забудут о том, что он был кем-то. Его перестанут упоминать из чувства такта, просто зачеркнут, как какую-то ошибку, которую надо поскорее скрыть с глаз толпы. В этом городе же все живут идеальную жизнь, красивую картинку, которую он несколько месяцев продавал на обложке глянцевых журналов. Все его заслуги, все картины — всё, что было добыто и создано с таким трудом, будет использовано для того, чтобы сделать из его жизни новую реальность: несчастный Чон Чонгук, которого все потеряли. Ему будет так же противно переживать собственные похороны заживо, когда из каждой дыры польются грязные сплетни, жалость и враньё? Их общество больно, и он знает, что вместе с ними болен и он. Ему мерзко. Тошнота, подкатившая к горлу, мешает спокойно думать, и он почти откладывает телефон в сторону, как что-то в нём пересиливает: он открывает страницу петиции, чтобы, видимо, окончательно себя убить.       ХХ.ХХ.2021 года состоялось открытие выставки молодого художника Чон Чонгука. По сообщениям СМИ он попал в аварию, поэтому на открытии не появился. Полиция Сеула проверила информацию и закрыла дело, ничего не опубликовав. Мы требуем публичной огласки обстоятельств дела.       Компания брата Чон Чонгука, Чон Джонхёна, доложила, что не могла связаться с начальником в течение нескольких дней, а потом получила приглашение на похороны в Сеульский госпиталь. Там они встретили Чон Чонгука, но он был в темных очках и отказался с кем-либо разговаривать. Возле него был мужчина, похожий на телохранителя. Мы считаем, что сама ситуация вызывает подозрения: за всё время никто не получил никаких комментариев. Всем известно, что в последнее время поступления Чонгука сильно сократились, а эта выставка не принесла ему ни воны. Мы уверены, что дело замяли из-за коррупции, и требуем возобновления расследования, чтобы наказать виновных в смерти Чон Джонхёна!       С каждый новым словом петиции художнику становится всё хуже и хуже. Температура тела сбивается, и ему холодно и жарко одновременно. Затылок простреливает головная боль, он в изнеможении падает на кровать, хватаясь за подушку, пока пальцы не сводит от напряжения. Они чокнутые. Всё намного хуже, чем он мог себе представить. Лицо горит, в затылке стучит, и он отчаянно держится за подушку и волосы, стараясь содрать с себя скальп. Ему противно и страшно от услышанного: за мнимой заботой о его брате, который был известным в относительно узких кругах, скрывается столько яда, что им можно отравить целый полуостров. Если бы в республике не было возможности засудить за клевету, он, наверное, прочитал бы прямым текстом, что он алкоголик и наркоман, убивший собственного брата ради дозы. Но непонятно, что лучше: услышать об этом лично или же прочитать это между строк. Сокджин, наверное, даже не поймет, в чем дело, он ведь абсолютно точно не сталкивался с такой стороной популярности. Чонгук искренне сочувствует айдолам, им бы досталось в три раза больше.       На самом деле сил бороться со слухами у него нет. Даже если бы они написали, что он употребляет кокаин на завтрак и пьет три литра соджу на обед, он бы не стал подавать в суд. Эта судебная тяжба была бы просто бессмысленной. Возможно, пять тысяч подписей — это капля в море, а комментарии поставят всё на место? Чонгук качает головой: есть ли вообще вероятность, что кто-то в этом мире за него?       Выключив телефон и отбросив его куда-то в сторону, он раскидывает руки на кровати. Раньше редкие комментаторы обвиняли его в вождении в нетрезвом виде и попытке откупиться от полиции. Сейчас так считает пять тысяч человек. Зная менталитет собственных сограждан, Чонгук почти уверен: стоит им узнать, что он ослеп, кто-нибудь обязательно скажет, что это божественная кара за пьянство. И плевать им всем, что он даже не сидел за рулем, не выпив ни капли спиртного в тот день.       Сначала он пытается прийти в норму, но вспотевшие руки отчаянно дерут волосы на голове. Он считает от нуля до ста и обратно, но загоревшиеся уши и не думают потухать. Хочется причинить себе боль, сделать хоть что-то, чтобы заглушить то, что царит внутри него. Он ударяет по кровати кулаком несколько раз, но разрядка не наступает. В голове мелькают слова психотерапевта, который просил звонить ему всякий раз, когда надо с кем-то поговорить. В изнеможении он роется руками по покрывалу, пытаясь отыскать, куда запропастился его телефон и, наконец, натыкается. Он мог бы поговорить с Сокджином, но он не хочет, чтобы реабилитолог видел его в таком состоянии. Схватив телефон, он голосовым вводом вызывает своего психотерапевта. Когда устройство касается щеки, его ухо простреливает: он случайно зацепил сережку. — Алло, Чонгук-щи? — несмотря на то, что сегодня выходной, врач берет трубку на третий гудок. Чтобы Сокджин не услышал, Чон держит телефон у уха. Голос мужчины добавляет к волнению художника некую нотку умиротворения, и чувства смешиваются воедино, создавая незабываемый коктейль эмоций. Язык тяжелеет, и он, кажется, немеет, забывая, как сложить звуки в предложения. — Чонгук-щи? Вы в порядке? — Здравствуйте, извините за звонок, — он практически выдавливает из себя слова. Лоб покрывается испариной, а шею сводит и тянет одновременно. На сеансе он не чувствовал никакого дискомфорта, но телефонный разговор, толком не начавшись, кажется пыткой. — Вы не заняты? — Чонгук-щи, давайте сделаем глубокий вдох и глубокий выдох. Вместе со мной. Раз-два, вдох, три-четыре, выдох, — Чонгук послушно делает гимнастику под счет, пытаясь восстановить дыхание. Они повторяют процедуру несколько раз, и ему действительно легче. Наверное, этот мужчина — большой профессионал, если он по голосу может определить, что ему необходима передышка. — Успокоились? Теперь давайте к делу. — Понимаете, Ким-сонбэнним, я нашел кое-что в интернете, что вызвало у меня, — Чонгук мнется, не зная, как назвать то, что с ним произошло: волнение? Паника? — Эм… Некоторое беспокойство… Я понимаю, что мне, наверное, не стоило вам звонить, но… — Чонгук-щи, это что-то, что касается лично вас? — уточняет он, и Чон удивляется его проницательности. — Да, — тихо отвечает художник. Скорость речи увеличивается с каждым сказанным словом. — Это касается дня, когда произошла авария… Люди думают, что я замешан в коррупционном скандале. Они жаждут правды, они требуют, чтобы им всё рассказали! Они… — Тихо-тихо, — останавливает его врач, и Чонгук замолкает. Он сам не заметил, как снова начал заводиться. Что с ним происходит? — Вы часто проверяете, что пишут о вас другие? — Да, — шепотом признается Чон. Ему так стыдно, что он не может абстрагироваться от всего происходящего. — Почти каждый день. — В этом нет ничего стыдного, вы пытаетесь снова вернуться в общество таким способом, это хорошо, — спокойно говорит Ким, и Чонгук чувствует себя чуть лучше. — Но я думаю, что вам лучше смотреть новости на сторонние темы. Попробуйте сконцентрироваться на том, что не доставляет вам беспокойства. Я понимаю, что вы хотите чувствовать себя нужным, но это не самый лучший способ. Попробуйте найти себе какое-нибудь занятие, что-то, что будет наполнять вашу жизнь смыслом. Вы сами не заметите, как станет легче. — Спасибо, — отвечает Чонгук и мнется: это вроде бы всё, что он хотел. — Эм, до свидания!       Повесив трубку, он замолкает, откладывая телефон в сторону. В душе он понимает, что читать про себя новости — это нездорово и вредит его психическому здоровью. Но так трудно отказаться от любой пагубной привычки. Конечно, слова психотерапевта звучат разумно, и, вспоминая собственное состояние, Чон зарекается снова читать новости про себя, хотя бы эту неделю. Но что тогда должно быть достойно его внимания? Кризис в США, взрывы по всему миру? Что из этого может позволить отвлечься? Существует ли место, где только хорошие и добрые новости? Чонгук поворачивается на бок, подкладывая руку под голову. Доктор Ким прав: ему надо попытаться как-то отвлечься. В голове проносятся события первого сентября, и он невольно улыбается. Пожалуй, этот день надолго запомнится ему, как один из самых счастливых. Он вспоминает смех Сокджина, их тихие разговоры и чувство эйфории от выпитого вина. Почему-то кажется, что дело не в алкоголе, а именно в самом Киме, ведь без него бы не было и десятой части того спокойствия и уюта. Парень гладит тыльной стороной руки постельное белье, которое еще помнит, как здесь сидел старший. Неожиданно всплывает их разговор и то, что сказал Сокджин про своего отца, и задается вопросом, правда ли это. Но вряд ли Киму есть смысл его обманывать и притворяться, что с его отцом случилось нечто подобное. Мысль о том, что существуют такие же люди, как и он, и они так близко, с ними можно поговорить, поделиться своими мыслями, почему-то прочно заседает в его голове. Чон воображает себе возможную встречу, продумывает, что он мог бы спросить. Понимает ли его Сокджин так хорошо потому, что его собственный отец ослеп или из-за врожденной эмпатии? Мозг требует с кем-то поговорить, и художник точно знает, с кем именно. — Сокджин-хён? — зовет старшего Чонгук, приподнимая голову с подушки. Обычно, когда Ким слышит свое имя, он приходит почти сразу, но всякий раз обязательно бубнит, что он не официант, чтобы прибегать по первому зову. Чон не обижается, потому что знает, что это шутка, но всегда весело хохочет с его слов и старается всё-таки вставать с кровати и искать его в квартире. Сейчас ему не хочется покидать кровать: продолжение разговора должно быть непременно там, где оно началось, может, именно такая обстановка послужила вскрытию столь важных фактов жизни реабилитолога. Паркетная доска скрипит, около двери она почему-то особенно чувствительна к любому нажатию, и Чонгук знает, что Ким, не смотря на все его слова, пришел. Губы сами расплываются в улыбке. — Чонгук-а? — Сокджин аккуратно касается косяка и стучит, обозначая свое присутствие, хотя художника уже оповестили о пришедшем половицы-предатели. Видимо, чересчур довольная поза Чона напоминает ему о собственных убеждениях, и он автоматически добавляет, вздыхая: — Я же не официант… Ты что-то хотел? — М, — задумчиво тянет Чонгук, не торопясь с ответом. Позвал он парня с определенной целью: узнать больше про папу Сокджина. Но едва открыв рот, он тут же его закрывает, будто рыба, глотающая воду. Вряд ли Ким хотел ему рассказывать про себя и семью, иначе он бы уже давно знал. Горькая правда практически ударяет по лицу: Сокджин не желает делиться подробностями своей жизни, поэтому спрашивать о том, что он сболтнул по пьяни — отсутствие воспитания. Хорошее умение — вовремя заткнуться, поэтому, хотя он и планировал начать долгий разговор по душам, Чон проглатывает все появившиеся вопросы и окончательно замолкает. Если бы у него был пульт, он бы отмотал время на три минуты назад, но его нет. — Чонгук, что-то случилось? — осторожно спрашивает Сокджин, делая шаг в комнату. Видимо, в глазах Кима художник несчастным не выглядит, поэтому тон меняется на более веселый: — Или ты меня позвал, чтобы я на тебя смотрел? — Я… — Чонгук качает головой, отгоняя желание спрашивать о семье Сокджина. Теперь ему совсем неловко, что он позвал Кима, а сам молчит. Чон не собирался рассказывать о своем звонке, но другого выхода нет: не может же он сказать, что "забыл", зачем позвал его. — Я говорил с психотерапевтом сегодня. — Хорошо, — одобрительно подбадривает его реабилитолог. Тихие шаги останавливаются около кровати, и Чонгук затаивает дыхание, когда Сокджин спрашивает: — Можно присесть? — Пожалуйста, — Чонгук машет рукой, стараясь не выдать эту нечаянную радость от того, что Ким снова садится на его кровать. Почему-то такая близость кружит ему голову, и, когда пружина матраца проминается под старшим, он чувствует легкую эйфорию. — Твой психотерапевт тебя не обижает? Может, нам стоит его поменять? — взволнованно уточняет Сокджин, вызывая у Чонгука улыбку. Ему приятно, что тот волнуется о нём. — Нет, он замечательный врач, спасибо, хён, — уточняет он, успокаивая старшего. Услышав одобрительное хмыканье, он продолжает: — Так вот, я говорил с врачом Кимом, и он считает, что мне необходимо найти себе какое-нибудь занятие. Что-то, что мне бы было близко. — Хм, — одобрительно мычит Сокджин. Чонгук удивляется, как легко оказывается иногда говорить вслух то, о чем давно молчишь. Несколько дней он не мог и слова на эту тему сказать, а сегодня он легко высказал то, о чем давно думал. Наверное, стоит только начать разговор, и слова сами вновь собираются в предложения. — И что у тебя на примете? Может быть, пение? — Разве я мог бы быть хорошим певцом? — Чонгук хохочет, представляя себе эту картину. Неужели Ким ждет от него карьеры айдола в двадцать пять лет? Это просто смешно. Он не может представить карьеру вокалиста, даже если сесть в машину времени. Наверное, реабилитолог ему просто льстит. — Спасибо за комплимент, конечно, но я думал о другом. Я хочу заняться скульптурой. — Эм, хорошо, — соглашается Сокджин, и Чонгук сразу понимает, что старший не имеет ни малейшего понятия об этом. Это почему-то его умиляет. — Хён, мне нужна будет твоя помощь. Нам нужно будет докупить некоторые материалы. У меня осталось несколько вещей после того, как я окончил университет, но что-то я выкинул ещё давно, — поясняет Чон. Он не испытывает трудностей с выражением собственных мыслей, когда говорит о чём-то, что ему нравится. — У тебя есть возможность записать? Я боюсь забыть что-то, пока мы будем в магазине. — Диктуй, — отвечает Сокджин после минутного молчания. Видимо, он открывал заметки на телефоне. Улыбка не сходит с лица Чонгука, когда он думает про любимое дело. — Двадцать пять килограммов глины, — начинает Чонгук, и его тут же прерывают. — Двадцать пять? Ты решил из глины себе новый дом слепить? Почему не сто двадцать пять? — возмущенно бубнит Сокджин, и Чонгук живо представляет, как тот выпячивает свои огромные губы. — Лучше покупать впрок, — поясняет художник, улыбаясь. Когда до его ушей доносится ворчание о чувствительной спине старшего, он добавляет: — Я не предлагаю покупать глину и тащить на себе, её мы можем заказать в проверенном месте. Мне обязательно будут нужны стеки и деревянные дощечки. — Ага, что-то ещё? — спрашивает Сокджин, и Чонгук на секунду задумывается, конечно, ему нужна печь… Но имеет ли смысл ее покупать? Да, он хочет заниматься этим профессионально, но получится ли у него? Приподнятое настроение вновь опускается на дно, когда он вспоминает, что он не может видеть, что лепит, и ему придется все делать на ощупь. Сначала он был воодушевлен идеей, но теперь все сомнения снова возвращаются. Может быть, покупка печи окажется пустым вложением… Чон пытается взвесить все за и против и не знает, как ему быть в такой ситуации. С одной стороны, ему необходима эта печь, но с другой, ему не стоит тратиться на что-то, что гарантированно не принесет ему пользы. В любой момент поступления прекратятся, и ему перестанет хватать денег на аренду, Сокджина и еду. Тогда он вряд ли сможет продать эту печь, да и она значительно подешевеет. — Чонгук-а? — Я не знаю, — Чонгук рвано выдыхает, касаясь челки пальцами и оттягивая её вперед, чтобы снова причинить себе боль. — По-хорошему, мне нужна печь для обжига. Но я не уверен, что она стоит моих вложений. — Почему? — аккуратно спрашивает Сокджин, от чего Чону хочется свернуться в клубочек и укатиться куда-нибудь отсюда. На этот вопрос отвечать почему-то неловко, и, если бы Чонгук мог увидеть лицо Кима, ему было бы еще сложнее высказаться. Ему хочется казаться непогрешимым и сильным в глазах других. Слабость от слепоты душит его, и он изо всех сил старается изобразить из себя что-то стоящее уважения, а не жалости. Хотя старший и не жалеет его, но всякий раз, когда он осекается из-за внезапно произнесенной шутки, Чонгуку кажется, что Сокджину действительно его жалко и он это слишком умело скрывает. Даже вся эта дружба отдает какой-то фальшью. Сегодня, завтра или через неделю Сокджин уйдет, потому что контракт закончился, и художник останется наедине со своими демонами. — Потому что у меня может не получиться, — тихо отвечает Чонгук, чувствуя, как внутри распадается на осколки. Он не заслужит настоящей дружбы Кима. Сколько бы он не старался, им никогда не быть на равных. Наверное, поэтому не стоит пытаться показывать ему свою лучшую сторону. Он всё равно уйдет и его не удержать. — И дорога в тысячу ли начинается с одного шага, Чонгук-а. Не думай, что у тебя может не получиться, если ты даже не пробовал, — шепчет Сокджин, и на это так хочется купиться, но внутри всё сопротивляется этому желанию. — Можно ли обойтись без печи? — Можно, но... — Чонгук вздыхает, замолкая. К чему этот разговор? — Можно, но нельзя? Значит, давай купим печь. Если эта покупка подарит тебе возможность заниматься тем, что тебе нравится, то она необходима, — уверенно заявляет Сокджин, удивляя Чонгука еще больше. Конечно, одобрение Сокджина ему не особо важно с материальной стороны: за всё платит сам Чон. Но с моральной стороны поддержка ему нужна как воздух — он хочет чувствовать, что тратит деньги не напрасно. — Ты думаешь, что у меня получится, хён? Я же совсем ничего не вижу, — шепчет Чонгук, поддаваясь остаткам сомнений, которые Ким еще не успел развеять. — Настоящие шедевры создаются сердцем, Чонгук-а, — уверенно говорит Сокджин, и художнику так хочется потрогать лицо Кима, чтобы хоть так ощутить улыбку старшего, но он прячет руки подальше, наваливаясь на них телом, чтобы не было и соблазна протянуть их к реабилитологу. В его понимании они слишком грязные, чтобы его касаться.

***

      Когда они идут домой из магазина, Сокджин замечает, что у Чонгука настроение слегка приподнятое, по сравнению с их разговором дома. Он кажется более веселым и даже уверенно шутит. Ким благодарен Хосоку за напоминание о психотерапевте: эти сеансы хорошо влияют на состояние Чона. Особенно его радует, что у художника появился человек, которому он достаточно доверяет, чтобы позвонить ему и рассказать о том, что его терзает.       Сокджин смотрит на идущего рядом Чонгука: наверное, он сделал недостаточно, чтобы младший так доверял ему. Всякий раз, когда они разговаривают, он замечает, что Чон поджимает губы и закусывает щеку, чтобы что-то замолчать. Насильно мил не будешь — доверие любого человека надо заслужить, и парень сам говорил, что ему тяжело верить людям, которых он никогда не видел. Всё это Ким понимает, но на душе немного грустно от того, что Чонгук не может ему сказать, что его тревожит.       Конечно, Сокджин и сам не особо говорит о себе, что тоже не способствует сближению, но язык не поворачивается говорить ни о своей обычной жизни, которая практически не существует из-за постоянной работы, ни о своей семье. Еще никому до этого Ким не рассказывал про своего отца, пока по пьяни не проболтался Чонгуку. Он никак не может понять, что вдруг внезапно изменилось? Почему теперь ему так хочется быть ближе к младшему, хотя до этого он старался держаться как можно дальше? Чонгук идет чуть впереди, пока Сокджин плетется сзади, отставая на два шага и наблюдая за ним со стороны. В какой-то момент его сердце, кажется, растаяло. Когда он смотрит на Чонгука, он всё реже видит только вышедшего из больницы парня с огромными гематомами и изувеченным лицом, теперь перед ним всплывает улыбка художника, когда они танцуют, адресованная только ему одному. Видя, как Чонгук уверенно идет впереди с тростью, Сокджин улыбается: он рад, что у него получается. Приблизившись к дороге, где на другой стороне стоит слишком много людей, Ким торопится: он подхватывает Чона за локоть, чтобы помочь. Как только будет разрешен переход, смотрящие в телефон люди могут толкнуть художника. Он успевает вовремя; машины останавливаются одновременно с тем, как его рука ныряет под локоть Чонгука. «Прижми трость к себе», — шепчет ему на ухо Ким, и тут же громкий сигнал оповещает о том, что переход разрешен. Навстречу им идет огромный поток людей, и Сокджин еле удерживает Чонгука, которого пытаются вытолкнуть в обратную сторону люди, не смотрящие по сторонам. Ким ощущает себя на переходе сразу с десятью Чонами: каждый из них не видит, куда идет. Преодолев это препятствие, он вздыхает с облегчением, потому что никто из них не оказался на проезжей части в лежащем положении.       За переходом они сбавляют темп, и Чонгук спешит снова воспользоваться тростью, как Сокджин обхватывает его крепче. «До дома осталось несколько сот метров, дойдем так, ты хорошо сегодня потрудился», — говорит старший на ухо, заставляя Чона сложить трость. Они идут по тротуару не спеша, позволяя себе насладиться свежим воздухом. За поворотом уже находится вход в поселок, где живет младший, и Сокджин все еще не может поверить, что это дорогое жилье в центре Сеула — место, где он живет сегодня. Такие дорогие апартаменты он бы себе не купил: нет смысла жить настолько богато. Квартира Чонгука, конечно, прекрасна: большая, просторная, светлая. Но абсолютно не уютная. Каждую ночь, когда Ким засыпает на диване, ему кажется, что он где-то в отеле, настолько отчужденной кажется ему его «комната». Даже спальня Чонгука не кажется уютной, когда там никого нет.       Перед воротами стоит невысокий мужчина с фотоаппаратом, Сокджин не сразу обращает на него внимание. Когда они почти подходят к месту, незнакомец активизируется и въедливо всматривается в лицо Чонгука, скрытое за темными очками. Копошение вызывает беспокойство у Кима, и он готов рефлекторно закрыть художника собой, но от резкого движения Чон может споткнуться и упасть. Поэтому вместо того, чтобы спрятаться, он только покрепче стискивает зубы и не сбавляет темпа. «Чон Чонгук-щи? Вы можете прокомментировать ситуацию с…», — накидывается на них мужчина, когда они ровняются с ним, и Чонгук вжимает голову в плечи, сильнее вцепляясь в руку Сокджина. Когда мужчина пытается схватить Чона за руку, Сокджин дергает его в свою сторону, поддерживая за локоть. «Вы обознались», — выпаливает он, затягивая Чонгука за собой на ту сторону поселка, куда не живущим здесь прохода нет. Оказавшись по ту сторону ограды, Ким не позволяет Чону остановиться, поэтому они, не сбавляя темпа, вскоре равняются с поворотом и окончательно скрываются из виду для любопытных глаз. Только там Ким звучно выдыхает и останавливается, чтобы перевести дух. Чонгук растерянно качает головой из стороны в сторону, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей. — Ты в порядке? — спрашивает его реабилитолог, видя на его лице замешательство. — Спасибо, — тихо говорит Чонгук, и Сокджин понимает, что тот испытал настоящий шок, когда его попытались схватить. Судя по его лицу, тот даже не до конца понял, что произошло. Он не видел ни мужчины, ни его попыток вглядеться в его лицо. — На моем месте так поступил бы каждый. Некрасиво подстерегать людей, — отвечает Ким, не замечая, как Чонгук делает два шага к нему. Когда его крепко обнимают, не дав закончить и предложения, он теряется. Но искренность окончательно топит его корабль, и он идет на дно, когда слегка приобнимает Чона в ответ: — у их дома. — Спасибо за твою помощь, хён, — Чонгук держит его крепче, не давая отойти. Сокджин чувствует себя странно: ему приятно тепло, исходящее от парня, но стыд из-за того, что они обнимаются посередине богатейшего поселка Сеула, где живут состоятельные люди, не дает ему до конца расслабиться. Он не позволяет себе полностью обнять парня в ответ, потому что они у всех на виду. — Как только он назвал мое имя, у меня началась паника. Я не знал, что делать. Я так испугался, что он сорвет с меня очки или попытается меня толкнуть. — Всё позади, — улыбается Ким, мягко похлопывая Чонгука по спине. Он аккуратно касается бицепса художника, надеясь, что тот отпустит его: уши Сокджина горят от внезапного проявления благодарности посреди улицы. — Нам пора домой.

***

— Мы встретимся на каникулах или ты на все три дня укатишь домой? — весело щебечет Хосок по телефону, когда до Чусока остается три дня. В последнее время они все реже созваниваются по телефону, и, хотя Ким искренне ценит их дружбу, ему всё сложнее говорить с Чоном. Кажется, что Хосок обеспокоен Чонгуком больше, чем своим собственным другом, и это немного раздражает. Дело не в ревности, а в банальном недоверии: Сокджин боится сказать больше, чем может. Он не хочет принести еще больше вреда своими словами, которые потом разлетятся по всем СМИ. Хосок не сболтнет, но даже у стен в последнее время есть уши. — Я не видел тебя уже сто лет. — В этот раз я уезжаю рано утром и вернусь в последний выходной поздним вечером, — объясняет Сокджин. Он бы тоже хотел встретиться, но, видимо, не в эти выходные. — Прямо на все выходные, — удивленно замечает Чон, и Ким его прекрасно понимает: раньше из-за работы он ездил максимум на день. В этот раз он хочет полноценно отдохнуть, тем более что Чонгука не придется оставлять. — А Чонгук останется один? Не рановато ли его надолго оставлять… Обычно ты так не делаешь. — Чонгук поедет со мной, — отвечает Сокджин, стараясь сделать свой голос как можно более непринужденным. В этом нет ничего особенного. — Он мог бы остаться один, но ему нужен хороший отдых за городом. — Или это прикрытие для знакомства с родителями? — хохочет Хосок, услышав эту новость, и зубы Кима начинают скрежетать от раздражения. Очень смешно. Да, Чон пытается разрядить обстановку своими шутками, но это уже переходит все границы. — Я вешаю трубку, Хосок, — безапелляционно заявляет Сокджин, готовясь нажать на красную кнопку. — Ладно, не горячись. Я всё понимаю, — вздыхает парень. — Я беспокоюсь о тебе, хён. Ты только недавно оправился от случившегося. — Всё в порядке, не стоит волноваться, — врет Ким. Ничего не в порядке. Он не в порядке, Чонгук не в порядке. Ему страшно везти Чона домой, ему страшно знакомить его с отцом. Он не знает, как потом уходить, когда настанет время оставить художника одного, и как жить с той мыслью, что рано или поздно тот окажется на улице без друзей. — Прости, мне пора. — Пожалуйста, береги себя, — просит Чон, и Сокджин готов рассмеяться: если бы Ким знал как ему это сделать. — И ты. До связи, — говорит Ким и отключается. Он понимает, что хотел этим сказать младший, но думать об этом отказывается. Ничего из произошедшего не повторится. Всё будет хорошо. Чонгуку ничего не грозит. Хосок ошибается.       Отложив телефон, он разминает правой рукой колено: оно затекло из-за неудобного положения. Конечно, он сказал, что Чон едет с ним, но сам даже не спросил мнения младшего. Сначала ему кажется, что Чонгук точно не откажется, но теперь разговор с Хосоком посеял в нем сомнение. А что, если художник не хочет никуда ехать? Из-за аварии он испытывает панику, когда они едут в машине. Что делать, если он не согласится ехать: оставаться с ним здесь или ехать одному? Если он не приедет, то обидятся родители, а если он оставит Чона, то тот может попытаться наложить на себя руки. Хосок прав, вероятность всегда остается. Он не может гарантировать, что Чонгук не попробует. Одна только мысль об этом разбивает ему сердце.       Поднявшись с дивана, он медленно подходит к спальне младшего и неловко стучит в дверь. Откладывать этот разговор, кажется, не стоит. Когда с другой стороны раздается мычание, он дергает ручку и открывает дверь. Чонгук приподнимается на кровати, когда слышит скрип двери. Заказанные материалы еще не дошли, поэтому Чон снова целыми днями валяется в кровати, когда Сокджин не находит ему дел. — Не отвлекаю? — спрашивает Ким и видит, как Чонгук отрицательно качает головой. Нужно просто спросить. Это не так сложно. — Через три дня Чусок. Обычно я уезжаю навестить свою семью. — Уже Чусок? — рассеянно спрашивает Чон, напоминая Сокджину о том, что чувство времени у младшего нарушено. Реабилитолог вглядывается в его лицо и пытается понять настроение: художник кажется расстроенным. — Да, время быстро летит, — замечает Ким, разглядывая окно спальни. Оно сильно помутнело за это время, наверное, придется вызвать уборщицу. Он переводит взгляд вновь на Чонгука. — Я хотел спросить, не хочешь ли ты поехать со мной к моим родителям? — Конечно, езжай, — отстраненно отвечает Чонгук, и Сокджин понимает, что младший совершенно не слышит его. — Я справлюсь. — Куда езжай? — удивленно переспрашивает Ким. — Чонгук, ты меня слушаешь? — К родителям езжай, ты же всегда к ним ездишь, — таким же тоном отвечает Чон, заставляя Сокджина забеспокоиться. — Чонгук! — повышает он голос, стараясь докричаться до ушедшего в себя парня. Младший дергается и поворачивает голову в его сторону. — Я тебя спросил, не хочешь ли ты поехать со мной к моим родителям. — Да? Прости, хён, я тебя не услышал, — отвечает он, опуская голову вбок. Отсутствующее выражение лица начинает пугать Сокджина. Он уже не уверен, что Чон в порядке. — Я понял, — обеспокоенно отвечает он, а потом нетерпеливо добавляет: — Так ты поедешь? Со мной?       Воцаряется молчание. То ли Чонгук переваривает сказанное, то ли снова его не слышит. Сердце щемит от такого художника: он как будто не здесь. Хочется схватить его за плечи и трясти изо всех сил, чтобы тот пришел в себя, но так нельзя. Выбирая из сотни вариантов, он наконец решительно шагает к кровати и садится рядом с парнем. Обхватив его щеку, он поворачивает лицо к себе, чтобы точно быть уверенным, что Чонгук понимает его. Безжизненные глаза смотрят куда-то за него. Сокджин хочет убежать куда-нибудь далеко. — Чонгук-а, это я, Сокджин-хён. Ты меня узнаёшь? — говорит он, вглядываясь в лицо младшего. Когда он замолкает, в воздухе висит звенящая тишина. И тут на губах появляется озорная улыбка. — Никаких хёнов я не припомню, — усмехается Чонгук, и Сокджин чуть не плачет. За эти несколько минут ему показалось, что случилось что-то необратимое и он навсегда потерял Чона. — Не паясничай, ты едешь к моим родителям на Чусок? — повторяет в третий раз вопрос Сокджин и по удивлению на лице младшего понимает, что тот впервые услышал его вопрос. Радостная улыбка сменяет озорную, озаряя комнату. — Конечно же! Вы носите ханбоки на праздничный ужин? — восклицает он, и Киму кажется, что он страдает галлюцинациями. Холодок бежит по спине. Кажется, что безжизненный Чонгук может вернуться в любой момент. — Да, ненавижу эту традицию, если честно, но против родителей и слова сказать не могу, — усмехается Сокджин и отпускает лицо Чонгука, отсаживаясь чуть назад. — У тебя есть ханбок? — К сожалению, нет. Мы носили их, когда родители были живы, но с тех пор прошло много времени, и я вырос из своего, — объясняет Чон. Сокджина почти трясет, но он сдерживает себя, чтобы Чон не почувствовал его волнение. Ему страшно, и он не знает, как сказать художнику о том, что он странно себя ведет. — Думаю, мы найдем тебе ханбок, не волнуйся, — улыбается Сокджин и треплет его по голове. Он встает с кровати, мысленно радуясь, что Чонгук не может увидеть, как его трясет, как только ноги касаются пола. Отвернувшись, он добавляет: — Уезжаем через два дня, подготовь небольшую сумку, хорошо? — Хорошо, — соглашается Чонгук, заставляя взглянуть на него еще раз. Никаких следов безжизненности. Сокджин закрывает за собой дверь и почти падает, когда доходит до дивана.

Сокджин Здравствуйте, Ким-сонбэнним! Вы просили писать, когда Чонгук странно себя ведет. Сегодня он как будто выключился во время нашего разговора. Я несколько раз задал ему вопрос, но он словно меня не слышал. Когда я в третий раз спросил его, он отреагировал, как будто впервые услы- шал вопрос. Что мне делать?

Психолог Чонгука Позвоните мне, когда его не будет рядом.