Шрифт Брайля

      Разговор с психотерапевтом ставит Сокджина в тупик. Так как сеанс с художником должен быть только на следующей неделе, доктор Ким точно не уверен в своем диагнозе. Конечно, описанные действия вызывают некие предположения со стороны специалиста, поэтому предварительно он сообщает реабилитологу, что это похоже на эпизод диссоциации. С этим термином Ким Сокджин сталкивается впервые. Поэтому он сначала выслушивает подробное объяснение со стороны врача, а после лезет в интернет, чтобы узнать больше о произошедшем.       Единственное, что он смог понять из всего выслушанного и прочитанного: это встречается у каждого и до какой-то определенной степени это не является отклонением. Оценивать, нормально ли это для Чонгука, он не берётся, потому что диагноза, который ему поставил доктор Ким, он не знает. Но учитывая всё произошедшее с художником, очевидно, что некоторые отклонения психики у него будут, и Сокджину надо быть к этому готовым. Однако одно во всей этой ситуации не дает покоя: неужели реакцию вызвал сам Ким? Что именно такого он сказал, что заставило Чонгука «уплыть» из происходящего? За пятнадцать лет он ни разу не сталкивался с подобным по отношению к собственной персоне. И дело даже не в собственном превосходстве, он просто хочет понять, что сделал не так, чтобы избежать подобного в дальнейшем. Сокджину не хочется становиться причиной нежелания находиться в реальности.       В какой-то степени это даже хорошо, что они проведут выходные вместе, потому что реабилитолог сможет понаблюдать за поведением Чонгука, чтобы предоставить более подробную информацию. Собственный анализ произошедшего приходится отодвинуть на второй план, потому что ни к чему дельному он не приводит: в конце концов, Ким Сокджин не дипломированный психотерапевт, поэтому с этим должен разбираться специалист, с которым он, как и планировалось, связался.       Сам отъезд сначала волнения не вызывает, но в намеченный день, когда все вещи уже собраны, Сокджина начинает слегка потрясывать. Он везет своего клиента в место, где когда-то жил сам. Ему кажется, что с него сдирают его толстую кожу, обнажая самые потаенные страхи, желания и стремления. Как будто кто-то показывает его детский альбом с фотографиями. Мама Сокджина эти панические настроения не разделяет, наоборот, в телефонном разговоре она радуется, что Ким может приехать на все выходные. Новость о том, что он приедет не один, никакого негатива не вызывает, но во время тихого разговора ему приходится объяснять, кто именно этот человек и что произошло. Отчасти он делает это для того, чтобы избавить Чонгука от лишних расспросов. Больше возмущения Сокджин слышит, когда говорит, что у Чонгука нет собственного ханбока, и мама тут же начинает причитать, что о таком надо было говорить еще месяц назад и теперь ему не успеют пошить хороший ханбок по его меркам. Следующие десять минут Ким выслушивает трудности пошива ханбока и сколько времени занимает такой трудоемкий процесс и вынужденно угукает, ожидая, когда этот разговор уже подойдет к концу. — Я подготовила Чонгуку денег, поезжайте на рынок Гванчан, там ему что-нибудь подберут. Я дам тебе денег, но обязательно купите что-нибудь, — приходит к выводу женщина после десяти минут монолога о важности сохранения традиций и сложности пошива костюма. — Разве у нас не осталось старого ханбока в чулане? — вяло спрашивает Ким, представляя себе, сколько времени они могут потратить на примерку и как Чонгуку будет некомфортно в центре Сеула покупать одежду. — Никаких старых костюмов! Ты же знаешь, у каждого должен быть свой! — восклицает мама, и Ким готов ударить себя по лбу: как он мог вообще об этом забыть. — Поедете на рынок, там померите, деньги я вам дам. Выдумали чего: ходить в поношенных старых вещах. Да, тяжело мерить, когда не видишь, но пойдёшь с ним, ты хоть раз видел, чтобы папа ходил в чужом? Нет, и быть такого не должно. Ничего, немного потратите времени, но зато потом будете ходить, как нормальные люди. А то выдумали — старьё напяливать… — Хорошо, мам, — спорить уже, кажется, бесполезно. Он уже сам не рад, что поднял этот вопрос, наверное, могли бы заказать в интернете что-то, лишь бы не слушать подобную лекцию. Конечно, Сокджин любит своих родителей, но иногда они перебарщивают. Хотя бы дни рождения мама ему устраивала, что уже неплохо. — Я позвоню, как будем ехать к вам. Пока! — Обязательно позвони, — отвечает она поучительным тоном и вешает трубку. Сокджин вздыхает. Как ему теперь сказать Чонгуку, что им придется ехать в людное место, чтобы выбирать ханбок? Он массирует пальцами виски: от телефонного разговора и истории традиционной одежды у него заболела голова.

***

      Указанный мамой Сокджина рынок находится далековато от деревни ООН, и Ким скрипит зубами от злости, пока они стоят в пробке в центре города. Чонгук молча сидит рядом, но известие о том, что именно в определенном месте необходимо купить традиционный костюм, его немного развеселило. «Конечно, — думает про себя Сокджин, — не ему пришлось выслушать историю традиционных нарядов, которую мама, кажется, всю пережила сама со времен эпохи Чосона». В любом случае, он надеется, что они быстро подберут необходимое, потому что торчать на рынке несколько часов ради того, чтобы мама потом всё равно сказала, что это первый попавшийся костюм, а они просто делают все спустя рукава, он определенно не хочет. Чем старше она становится, чем чаще он замечает в ней бабушку, ненавидящую американизм, распространяющийся по Корее. — У тебя есть какие-то предпочтения по цвету? — интересуется Ким, продолжая гипнотизировать дорогу. Конечно же нужно было ехать именно сегодня, когда почти весь город едет в деревню к родственникам. Если бы не толпы, которые пугают Чона, они бы точно поехали на метро. Они еще и не проехали половины пути, а голова Сокджина уже пухнет от извечной проблемы, где он, черт возьми, будет парковаться. — По возрасту мне уже нельзя яркий цвет? — неуверенно замечает Чонгук, заставляя Сокджина усмехнуться. Его мама бы уже прочитала лекцию о том, какой лучше подобрать ханбок, выспросив всю информацию про родословную Чона вплоть до времен империи. — Брось, сейчас всё по-другому. Для иностранцев наверняка есть яркие цвета, — отвечает Ким. Многие его ровесники не интересуются традициями, если у них не такие же родственники, как у него. Хосок, например, говорит, что его родители этих традиций никогда не придерживались и у него почти никогда не было своего костюма. Поэтому это скорее удивительно, что Чонгук в курсе традиционных цветов ханбока. Видимо, его родители — родственники его мамы, вместе создававшие историю традиционного костюма. — Откуда ты знаешь про цвета? — Когда я учился в университете, я увлекался такими вещами, — поясняет Чонгук, и Сокджин кивает: логично, но не менее странно. Чонгук — первый на его памяти с таким интересом. Ким задумывается: он сам не интересуется потому, что не любит свою страну? Или потому, что не хочет быть, как бабушка? — Я много читал, потому что хотел изобразить ханбок на полотне. Мой преподаватель отговорил меня от использования традиционного костюма, потому что это может вызвать негатив со стороны историков. — Ага, например, моей мамы, — усмехается Ким, вызывая такой же смех со стороны Чонгука. Наверное, их поколение уже просто другое по сравнению с родителями. Времена меняются. — Ты можешь поверить в то, что она устроила мне лекцию по телефону?       Они оба замолкают, тихо посмеиваясь. Машина впереди двигается, и Сокджин медленно трогается. Спустя несколько секунд они, на удивление, продолжают движение. Разговор сходит на нет, позволяя Киму сконцентрироваться на дороге. Навигатор показывает, что до пункта назначения осталось ехать десять минут. Парень включает указатель поворота и плавно поворачивает на нужную улицу. Хоть бы они управились за полчаса.       Припарковаться получается только после того, как они кружат на месте несколько минут, выжидая, пока хоть какое-нибудь место освободится. Но это вполне устраивает Кима: он думал, что им придется ждать как минимум двадцать минут. Перед выходом из автомобиля Сокджин проверяет состояние Чонгука: внешне он выглядит как обычно, но Ким, вспоминая слова психотерапевта, решает удостовериться самостоятельно. — Чонгук-а, ты в порядке? — он касается рукой коленки младшего, заставляя обратить на себя внимание. Сквозь солнцезащитные очки не разглядеть безжизненных глаз. — Мы приехали. — Я нормально выгляжу? — взволнованно спрашивает Чон, поджимая губу. Он явно боится, что на него снова кто-то попытается напрыгнуть. Сокджин вспоминает его испуганный взгляд и внутренне сжимается сам: отвратительно, что люди умудряются внушить ему страх. — Лучше меня точно, — спрятав волнение поглубже, фальшиво усмехается Сокджин и открывает дверь автомобиля. Он снова смотрит на Чонгука, пытаясь понять, раскрыл ли художник его притворство, но ничего не видит. Интересно, кто из них хороший актер? — Пойдем уже.       Следующие полтора часа их со всех сторон обхаживают работницы рынка, предлагая им различные варианты ханбоков. Несмотря на приближение Чусока, посетителей не так много, как Сокджин предполагал, его даже немного пугает количество оказываемого им внимания. Всякий раз он смотрит на художника, стараясь уловить хоть нотку усталости или страха, чтобы в любой момент прекратить выбор. Вспоминая разговор с психотерапевтом, Ким всё больше убеждается, что эти покупки не так уж и важны, но Чон как будто сам не хочет никуда уходить. Его неожиданный энтузиазм обескураживает, но Сокджин готов идти на поводу парня, лишь бы это не было ему во вред.       Сначала они долго отбирают костюмы для примерки, а потом Чонгук на сорок минут превращается в вешалку, потому что каждый вариант необходимо примерить. Ранее показанный энтузиазм улетучивается к концу примерки, от усталости младший еле стоит на ногах, да и у самого Кима ханбоки предстают перед закрытыми глазами, но им всё же удается выбрать идеальный вариант. В основном, конечно, это делает Сокджин, а Чонгук лишь повторяет за ним каждое слово. С визуальной точки зрения он полностью полагается на старшего, комментируя только насколько ему удобно и приятна ли ткань наощупь. И хотя Киму кажется, что цвет не имеет значения, он детально описывает каждый вариант, и тут Чон, неожиданно для старшего, настаивает, что хочет нежно-голубой ханбок. Старший почти соглашается, а потом раздумывает и предлагает всё-таки взять темно-синий: между этими вариантами тактильно никакой разницы, но темный выглядит гораздо солиднее для такого богатого человека как Чонгук. Художник наотрез отказывается и добавляет, что у реабилитолога цвет костюма вообще нежно-розовый. Не понимая логики, Сокджин лишь качает головой и всё-таки просит упаковать вариант требуемого цвета. Всё удовольствие оказывается дороже, чем Ким ожидал, но он даже не успевает предложить заплатить, как сказала его мама, Чонгук уже легко расплачивается карточкой и вводит пин-код без особых затруднений. Если бы Сокджин не знал о финансовых трудностях, которые могут настигнуть художника, он бы был впечатлен точно так же, как и в первый день их знакомства, когда приехал в деревню ООН.       Ловко выхватывая пакет из рук продавщицы и кивая на прощание всем помощницам, Сокджин ведет Чонгука к машине. Женщины неловко переглядываются. Вся ситуация выглядит так, как будто Чон — какая-то депутатская шишка, а Ким — его личный охранник. Достигнув автомобиля быстрыми шагами, старший разжимает хватку на рукаве младшего и открывает заднюю дверь. Сложив пакет на заднее сидение, он садится в машину, пока Чонгук медленно пробирается к пассажирскому месту. Им предстоит долгая дорога.

***

      Тревога не покидает Чонгука ни на секунду, пока они едут в автомобиле к родителям Сокджина. Иногда, в другие дни, он чувствует себя спокойно, от ужасных мыслей помогает отвлекаться что-то значительное, будь то музыка или рука Кима в его руке, но сегодня ни того, ни другого: Чонгук пытается испытать себя на прочность. Он было берет парня за руку, когда садится в машину, но в какой-то момент вспоминает, что ему придется научиться бороться с собственными страхами, поэтому кладет ее на собственное колено, сжимая его посильнее.       Первый час он держится стойко, но потом сдает позиции и решает все-таки попросить включить музыку. Иначе это невыносимо. — Хён, включишь музыку? — интересуется он, стараясь сделать вид, что это просто предложение, а не жизненно важная необходимость. Еще немного, и он тронется рассудком. — Я думал, ты немного поспишь, поэтому не стал включать, ты ведь так устал во время примерки, — замечает Сокджин, и у Чонгука сводит желудок от этих слов. Однажды он уже поспал. — Нам ещё как минимум два часа ехать, сегодня все едут по домам, пробка закончится за три метра до дома. — Я не могу спать в машине, — шепчет Чонгук, и Сокджин не отвечает. Ему становится неловко от самого себя, но он не может расслабиться, когда его что-то не отвлекает. Он, черт возьми, не понимает, что происходит и куда его везут. Девяносто пять процентов времени он просто без понятия, что с ним и что будет дальше. Кажется, он вечно будет расплачиваться за собственную халатность: он заснул не за рулем, но, кажется, упустил что-то слишком важное. — Всё в порядке, Чонгук-а, я включу музыку, — обещает Ким, заставляя Чонгука мысленно расслабиться. Ему нравится, когда Сокджин понимает, что ему что-то нужно для собственного спокойствия, и не задает лишних вопросов. Теплота разливается в груди под тихие ноты мелодичной баллады. Постепенно он расслабляется, отпуская ситуацию. Всё с ним будет хорошо, пока Сокджин рядом.       Песня сменяет песню, и он теряет счет времени, тихо подпевая. Чон практически теряет связь с реальностью: движение автомобиля почти не ощущается, и он будто сидит дома в собственной комнате. Любые попытки отвлечься постоянно возвращают его к Сокджину и его личности. Чонгук думает о нем постоянно, просыпаясь утром и засыпая вечером, заглатывая рамён, пока тот болтает, и слушая музыку. Никто никогда не заботился о нём так, даже Джонхён.       Когда Чонгук думает о всём том внимании, которое ему оказывает Сокджин, он невольно хочет тянуться ближе к парню и отдавать ему всё свое тепло. Он привык считать себя благодарным, поэтому готовность вернуть всё полученное в двукратном размере съедает его изнутри. Он так хочет кормить старшего в самых дорогих ресторанах, ходить с ним гулять, заставлять его смеяться. Кажется, он никогда не испытывал таких чувств благодарности. Если бы кто-то узнал, что Чон гей, он бы сразу уличил художника во влюбленности, но Чон Чонгук не влюблен, он просто впервые обрел крепкую дружбу. Внутри его распирает от гордости, когда реабилитолог его хвалит.       В голове вдруг резкое желание получить еще больше приятных слов, и Чон сразу думает, как ему этого добиться. Он сразу вспоминает, что вообще-то Сокджин обещал научить его читать на Брайле, и само осознание, что он уже мог преуспеть и получать похвалу одна за другой возмущает его до глубины души. — Почему ты не учишь меня Брайлю? Ты не хочешь, чтобы я читал? — измученно бубнит Чонгук, сложив руки в замок. Провернув большими пальцами вокруг, он чувствует это приятное ощущение трущейся о саму себя кожи. Неосознанно он продолжает крутить, преследуя фантомное ощущение деформированных пальцев. — Мир изменился, Чонгук, — отвечает Сокджин, и Чонгук удивленно хмурит брови. Что он имеет в виду? — И что теперь? Я начну читать самостоятельно? Хён, я ничего не вижу, забыл? — бессилие убивает Чона. Он ничего не делает целыми днями. Конечно, теперь Сокджин, по его просьбе, купил всё необходимое для лепки скульптуры, но ему так тоскливо. Он лежит на кровати и слушает грустные песни. Никогда раньше он не читал много, но сейчас ему так необходимо занять себя чем-нибудь, что он готов прочитать целую библиотеку. И если это принесет ему ещё и внимание Кима, то это только победа по всем фронтам. — Раньше знание языка было единственной ниточкой с реальным миром, сейчас существует много других возможностей, — отмечает Сокджин. — Пойми, Брайль как любой другой язык. Всё не так уж и просто. Не думай, что я покажу тебе буквы и ты сразу прочтешь всю историю Кореи. Я не даю тебе таких заданий, потому что тебе будет тяжело привыкнуть к тому, что должно происходить у тебя в голове. Сначала ты не сможешь прочитать и страницы, постепенно ты станешь понимать лучше и лучше. И раньше люди бились и бились, чтобы читать большие книги. — То есть я не смогу читать книги? — уточняет Чонгук разочарованно. Ему так обидно. — Сразу, конечно, нет, считай, что это иностранный язык. Тем, кто не видит с детства, всё дается проще. Мне было очень трудно запомнить комбинации, плюс я запоминаю их еще визуально. Кто-то считает, что этому необходимо учиться с первых дней, но я не совсем согласен, — разъясняет Ким. — Моему отцу было сложно. У него не очень хорошая память, а чувствительность была нарушена из-за мозолей на пальцах после работы. Часто он не мог почувствовать, какая это именно буква. Мне приходилось смотреть на символы и подсказывать. Сначала я тоже считал, что нужно начать как можно раньше, чтобы освоиться. Но все мои клиенты не были полностью незрячими, поэтому у многих не было никакого желания этим заниматься. Для них было множество других возможностей поддерживать связь с миром. — Например? — интересуется Чонгук, пытаясь уложить у себя в голове эту информацию. Это так странно. Ему казалось, что это легко. — Ты же пользуешься телефоном? — хмыкает Сокджин, и Чонгук в ответ угукает. — Там ведь нет Брайля? Ты пользуешься голосовым произношением. Точно так же с компьютером. Есть аудиокниги, есть даже фильмы с тифлокомментарием. Мне кажется, почти никто не читает уже эти книги на Брайле, кроме тех, кто использует его с рождения. Ну и, пожалуй, моего отца, он не очень любит аудиокниги, потому что вечно ждет аудиоспектаклей. — Я даже не думал об аудиокнигах и фильмах, — задумчиво говорит Чон. Он не допускал возможности, что в мире существуют такие вещи. — То же самое с письмом. Вряд ли тебе понадобится писать на бумаге, когда ты можешь продиктовать в телефон. Технологии идут вперед. Единственное — лекарства, указатели и, пожалуй, твои собственные вещи, где я сделал нашивки. Но для этого долго тренироваться не надо. В корейском символы еще и смещаются. Я не знаю, Чонгук, мне кажется, это не так просто, — продолжает Ким, увлекая Чонгука всё больше и больше. — Ты молодой, с хорошей памятью, но твои пальцы… Я не знаю, мне кажется, что у тебя могут быть некоторые проблемы с этим. Поэтому я не хочу на тебя давить. Я знаю, как ты тяжело переживаешь неудачи. — Это неправда, — вяло отвечает Чонгук, не понимая, кому он пытается что-то доказать. Он действительно раз за разом показывал свое нетерпение к происходящим событиям. Сокджин прав: он действительно плохо переживает собственные поражения. Но что-то в нем зудит. Ему необходимо доказать, что парень не прав. — Я думаю, что ты можешь попросить моего отца тебя научить. Вам будет проще друг с другом. В свое время он тоже учил меня, — рассказывает ему старший, и Чонгук задумчиво хмурит брови. — Хотя знаешь, мы, скорее, учили друг друга, лучше выразиться так. — Ты думаешь, он согласится? — уточняет Чон. Вообще его удивляет весь этот разговор. Обычно Сокджин молчит о своей семье, не рассказывая ничего. Но то ли это причина скорого знакомства, то ли появившееся доверие, но Ким слово за слово всё больше и больше приоткрывает тайны собственной жизни. И Чонгуку грех жаловаться: он так много хочет о нем узнать, что он ценит каждую крупицу информации, которую удается выведать. Он немного боится, что вот-вот Ким снова опомнится и замолчит, поэтому старается почти не говорить, позволяя старшему продолжать. — Я уверен, что он согласится, — отвечает Сокджин и замолкает. Чонгук расстроенно кусает губы, надеясь, что они продолжат разговор, но несколько минут в машине стоит гулкая тишина. — Мы почти приехали, Чонгук-а.

***

— Зачем ты трезвонишь, Сокджин-а? Я слышу с первого раза. Боже мой, Чонгук, какой ты хороший! — восклицает мама Сокджина, наконец, открыв дверь. Они оба мнутся на пороге, ожидая, пока их пригласят внутрь. Чонгук неуверенно держится за дужку очков, стараясь поправить их так, чтобы не было видно его глаза. Ему дискомфортно в компании людей, и он жмется плотнее к Киму, чтобы хоть как-то защитить себя. — Не стойте на пороге, быстрее заходите в дом. Снимайте обувь, я ее уберу.       Старший подталкивает Чона вперед, и он послушно разувается, наступая на пятку ногой. Сделав шаг внутрь, он чувствует, как мимо него протискивается мама Сокджина, подхватывая его обувь. Ему немного некомфортно, но он старается подавить в себе волнение. Это лучше, чем сейчас быть одному. — Сокджин-а, вы купили ханбок? Я надеюсь, что ты выбрал не первый попавшийся! — уже отчитывает старшего мама где-то за спиной художника. Ступая на паркет, он тут же замечает тактильные стикеры, напоминающие его в квартире. Он не задумывался над тем, как это приятно, что у кого-то это есть дома помимо него. Ему сразу становится спокойнее, потому что он точно знает, что нигде не споткнется о валяющиеся вещи. — Давай сюда, я посмотрю. Ничего, ткань вроде хорошая, но надо было всё равно попросить тетю Суджин, она бы сделала на заказ. Жаль, что так поздно вспомнили. — Мама, не дави на Чонгука, мы только приехали, — Сокджин говорит с ней вежливо, но художник почти чувствует его раздражение из-за напористости матери. — Пожалуйста, расслабься немного. — Я спокойна, Сокджин-а. Чонгук-а, мы подготовили тебе гостевую комнату на первом этаже, чтобы тебе не подниматься по лестнице, — объясняет ему женщина, заставляя Чона обернуться на звук голоса. — Если повернуться спиной к двери, сразу слева будет кухня, прямо лестница, твоя комната находится справа от входа. Папа Ким и я живем тоже на первом этаже, но это следующая дверь за кухней. Сокджинни будет в своей комнате на втором этаже. Там же на втором этаже у нас будет семейный алтарь завтра. Раньше наша комната тоже была на втором этаже, но нам пришлось ее перенести, потому что папа постоянно спотыкается о ступени. В любом случае, тебе будет тоже лучше внизу остаться. Мы все рядышком. Сокджинни покажет тебе комнату, пока я буду вам разогревать еду, вы, наверное, устали с дороги. — Большое спасибо, тётя*, — благодарит её Чонгук, кланяясь. Он надеется, что он это делает в нужную сторону. Как ему неловко от происходящего. Несколько глухих шагов, и Сокджин хватает его за руку, утягивая в указанном направлении. Чон послушно следует за ним, стараясь запомнить ногами, сколько шагов ему надо сделать. На удивление, навигация в доме кажется простой, что ему не составляет никакого труда уложить в голове, как он устроен. Наверное, это годы тренировок дизайнера Сокджина.       Дверь хлопает, и Чонгук, по всей видимости, оказывается в той самой гостевой комнате. Ким не отпускает его руки, проводя его вокруг комнаты за собой и прислоняя их соединенные руки к каждому отдельному предмету. Он что-то говорит, но в голове Чона лишь ветер. Теплая рука Сокджина крепко держит его, и он готов схватить посильнее и покрепче, чтобы никогда не отпускать. Вся концентрация падает до минимума, и он тут же падает на кровать, как только находит её. Забывая отпустить руку, он практически утягивает парня за собой, но Ким всё-таки вырывает свою ладонь из цепкой хватки прежде, чем успевает упасть за ним. Чонгук старается не подать виду, но он так разочарован. — Хён, останься, — бубнит Чон, надеясь, что Сокджин его послушается. Ему так хочется побыть с ним наедине. — Мне нужно принять душ, я устал, — усмехается Ким в ответ. Чонгук чувствует, как разочарование наполняет его с ног до головы. — Потом мы с мамой будем готовить еду на завтра, она совершенно не справляется одна. После обряда нам всем надо будет что-то есть. И я должен буду погладить все ханбоки. — Я могу помочь? — осторожно спрашивает художник, боясь услышать отказ. Ему хочется отплатить за гостеприимство семьи Сокджина, но он не знает как. Он бы подарил собственную картину, но у него даже этого нет. Чонгук с сожалением осознает, что он, действительно, совсем не подумал о подарке для хозяев и Сокджина. — Отдыхай, Чонгук-а, мама всё равно не позволит тебе что-то подобное, — голос Сокджина такой теплый, когда он произносит имя Чона, что у младшего плавится тело. — Мы справимся, не переживай. — Мне так жаль, что я ничего не купил в подарок твоим родителям, — расстроенно отвечает Чонгук, хватаясь за волосы на голове и пытаясь их взлохматить. Чувство стыда накрывает его, он пытается понять, что о нем подумают другие. Он слышит, как Сокджин хихикает, и недоуменно поворачивает голову в сторону звука. — Пожалуйста, не волнуйся. Мама рада, что ты приехал, — рука Сокджина касается волос Чона, случайно задевая ладонь младшего. Ким приглаживает его волосы на свое усмотрение, заставляя художника задержать дыхание. Скрип кровати оповещает о том, что старший сел рядом. — С тех пор как папа потерял зрение, наши родственники перестали к нам ездить. Это сильно обидело её. Раньше к нам приезжали родственники со всей страны, но уже пятнадцать лет мы одни за столом. Она очень рада, что ты здесь.       Безжизненные глаза наполняются слезами, и Чонгук мысленно рад, что на нем все еще солнцезащитные очки. Он старается быстро моргать, чтобы задержать воду внутри слезного канала. Не хочется показать, что это его задевает. Каждое слово Сокджина ударяет прямо по сердцу: ему так обидно за его семью. Он знает маму старшего от силы полчаса, но уже готов сказать, что она самая добрая хозяйка в мире. И тот факт, что собственная семья вычеркнула их из своего числа родственников, так не справедлив. Потому что ничего не изменилось: они не перестали быть семьей, у них остались одни и те же предки. Неужели несчастье может поставить крест на родственных отношениях?       Он хочет сказать, что, наверное, это какая-то ошибка. Может быть, их приглашения не доходят до адресата, но горькая правда в том, что каждый в этом доме понимает, что это не так. И от этого еще противнее. Интересно, сможет ли хоть кто-то принять его, Чон Чонгука, так же легко, как это сейчас сделала семья Сокджина? Пригласит ли его еще кто-нибудь в гости? Сможет ли он когда-нибудь еще выйти из собственной квартиры? — Эй, не переживай, Чонгук-а, всё правда в порядке, — успокаивает его Ким, и младший почти скрипит зубами от досады: предательские слезы, кажется, все же скатились по его щеке. — У меня вспотели глаза, извини, хён, — отвечает он, вызывая смех старшего. Сколько Чонгук знаком с ним, он всегда думает, что это самый странный, но самый заразительный смех на планете. Невольно присоединяясь, он тоже смеется над своим нелепым оправданием. — У меня есть для тебя задание — посмотришь с папой фильм, пока мы будем готовить, он будет счастлив, что ты составишь ему компанию, — говорит сквозь смех Сокджин, и Чонгук снова немного волнуется: он совершенно не знает, какой из себя Ким-старший.

***

      Отец Сокджина оказывается добрее, чем Чонгук себе представлял. Примерно одного с ним роста, он обладает приятным и уверенным тембром голоса. Когда он знакомится с гостем, он ведет себя, как настоящий хозяин дома. Его речь хорошо построена для обитателя провинции, что в нем сразу угадывается человек из обеспеченной семьи. Всё время разговора они держатся на равных, узнавая друг друга получше. Перед просмотром фильма Ким-старший долго узнает, какой бы хотелось посмотреть именно Чонгуку, позволяя ему выбрать. Поведение отца Сокджина кажется таким выдержанным, что внутри скребутся кошки от того, что вся семья от них отвернулась. Пожалуй, это единственный человек, который полностью понимает самого Чона. Без чьей-либо помощи отец ставит фильм в проигрыватель и возвращается обратно. — И много у вас фильмов с тифлокомментариями, дядя? Где вы вообще их берете? — удивленно уточняет Чонгук, когда мужчина садится вновь рядом с ним. — Воз и маленькая тележка! — радостно заявляет он. — На Нетфликсе полно сериалов и фильмов с комментариями, не могу оторваться от дорам. «Аргон» я раз двадцать пересмотрел, так люблю эту дораму. — У вас что есть Нетфликс? — Чонгук обескуражен. Сколько возможностей прошло мимо него… — Конечно же есть, он сейчас у всех есть. У тебя что ли нет? Ты где тогда фильмы смотришь? — уверенно отвечает папа Сокджина, и Чонгуку так стыдно. Он впервые услышал об этом от Сокджина в машине. Интересно, почему он никогда раньше ему не включал подобные фильмы? — Это в первый раз, когда я смотрю подобный фильм… — грустно замечает он, покачивая головой. — А, конечно, Сокджин-то из прошлого столетия, всё свои книженции на Брайле пишет, пока мы все смотрим сериалы. Какой-то он у меня несовременный, всякий раз ему говорю, возьми пробный период, посмотри что-нибудь, а он всё «потом» да «потом». Ну вот сейчас посмотришь, понравится, дам тебе свой пароль, дома обязательно посмотри «Аргон», закачаешься какой сериал, — вещает папа Сокджина, пока играют вступительные титры. Чонгук всё больше удивляется родителям Сокджина. Его отец такой современный.       Фильм оказывается очень интересным. Хотя это и непривычно, но Чонгуку нравится такой формат. Другого для него всё равно и нет, и это напоминает аудиокнигу или какой-то радио спектакль, но с музыкой. Сначала он немного устает, но комментатор — настоящий профессионал своего дела, поэтому к концу он уже почти не концентрируется на том, что тот вообще существует, полностью погружаясь в действие. И самое приятное во всём этом, что он может представлять героев как угодно. Воображение работает в два раза активнее, позволяя полностью «проживать» всё услышанное. Когда фильм заканчивается, Чонгук только и выдавливает «круто», находясь под впечатлением от «просмотренного». Они тут же пускаются в обсуждение, и начинают спорить, как выглядит главная героиня: папа Сокджина почему-то уверен, что она с него ростом. Когда он вечером ложится спать, он долго не может заснуть, всё думая о фильме. Постепенно всё же проваливаясь в сон, он думает о пухлых губах главного героя, напоминающих Сокджиновы.

***

      Утро Чусока выдается занятым. Сокджин и его мама снуют туда-сюда, пока глава семьи расставляет перед алтарем еду. Чонгук едва справляется со своим ханбоком, но все-таки умудряется его надеть, и тут же наощупь пробирается на второй этаж, где его встречает реабилитолог и за руку отводит в комнату. В спешке он забывает надеть солнцезащитные очки, и теперь ему ещё больше не по себе. На втором этаже парень чувствует давление со всех сторон, поэтому, усевшись на колени, старается раствориться, чтобы не мешать. Они с братом после смерти матери никогда не делали алтарь, потому что не особо умели. Поэтому сейчас всё относительно ново, к тому же он ничего не видит. Несмотря на то, что Чон пытается сделать вид, что его нет, отец Сокджина ведет с ним милый разговор, стараясь его немного успокоить.       Когда они готовы, начинается ритуал, и Чонгук еще больше растерян: он не знает, кому ему кланяться и куда, поэтому сначала он думает, что он не будет вообще принимать участие, но, боясь обидеть гостеприимных родителей Сокджина, он вместе с Кимом-младшим оказывается перед алтарем. Всё, что он делает, это прислушивается к тому, что делает парень и бесконечно кланяется. Ему было бы гораздо проще, если бы он хотя бы видел, что делать, но нет: к сожалению, ему негде подсмотреть. Из этих соображений он не стремится делать правильно, он искренне делает как умеет, стараясь вложить в свои действия всё уважение к этой семье. Когда они заканчивают, Чонгук вздыхает с облегчением, и растроганная мама Сокджина его обнимает, говоря, что он такой молодец. В этой семье он почему-то чувствует себя как дома всё больше и больше.       Вечером они все в ханбоках собираются за праздничным столом. Чонгуку немного неловко, что никто не пришел: мама говорит, что, наверное, родственники снова заняты, и папа ее уверенно поддерживает, но Чон чувствует их внутреннюю обиду и искреннее непонимание, за что их навсегда исключили из семьи. Сокджин, сидящий рядом с ним, молчит практически всё время, и поэтому художнику неловко одному открывать рот. Папа с мамой весело щебечут, и мама Сокджина ухитряется накормить Чонгука с палочек какими-то пирожками. Парень просто уверен, что от такого внимания он раскраснелся до кончиков ушей. Поэтому, когда в очередной раз у него выпадает что-то из рук, он разочарованно просит у всех за столом прощения, на что каждый говорит, что всё в порядке. Отец Сокджина весело заявляет, что его собственный ханбок они после таких посиделок застирывают до дыр, потому что у него постоянно что-то падает, а сам Ким гладит его по коленке в знак поддержки.       Признаться честно, Чонгук не привык к такому тихому Сокджину, но во время ужина он постоянно замечает, что Ким очень похож с родителями. Наедине с ним он такой же открытый и добрый по отношению к художнику. И в этот самый момент Чону кажется, что нет, он этого совсем не заслуживает. Он покорно принимает еду со всех сторон и нахваливает приготовленные блюда, смеется с шуток папы Сокджина и повторяет про себя вновь и вновь: мне тут не место, я здесь чужой.       Чонгук сам не замечает, как они оказываются вытянуты из-за стола. Сначала мама долго рассказывает неудобные истории из детства Сокджина и интересуется детством Чонгука, а потом практически тараторит про то, что Сокджин учился в музыкальной школе. Чон едва ли успевает осознать, что происходит, как они всё уже стоят около фортепиано, и мама заталкивает сына за инструмент, поручая сыграть что-нибудь для гостя. «Сокджин играет на фортепиано?» — успевает пронестись в голове Чонгука, когда пальцы касаются клавиш, начиная самую пронзительную мелодию в его жизни.       Музыка кажется такой знакомой, на глазах почти сразу проступают слезы, и она такая волшебная и одновременно одинокая, что у Чонгука вот-вот лопнет сердце от боли. Каждая ударенная клавиша как будто ранит его, и столько эмоций в этой игре, что Чонгук теряется. Когда Сокджин делает финальный аккорд, все семья, включая отца Сокджина, плачет. Мама сразу нахваливает, какой у Кима талант, а парень лишь отмахивается от нее, говоря, что у него кривые пальцы для карьеры пианиста. Чон стоит, не чувствуя своего тела: музыка вырвала из него кусок. Что-то внутри как будто сломалось с последней нотой, слетевшей с пальцев Кима.       Единственная женщина в этой компании быстро усаживает его на прежнее место и радостно щебечет о том, что пора переходить к напиткам. Чонгук не очень хочет пить, но в него почти насильно вливают рисовое вино. Разговор уходит куда-то в сторону, а внутри него все еще играет музыка. Алкоголь притупляет его чувства, и когда Сокджин спрашивает его, не хочет ли он посетить его комнату, то Чонгук вяло соглашается, едва ли осознавая происходящее.

***

      В комнате Сокджина жарко. Чон не совсем понимает, из-за выпитого ли это или из-за включенного обогревателя, но его тянет снять с себя верхнюю часть ханбока, оставшись только в нижней рубашке. Он садится на кровать Кима, стараясь держаться и не валиться на нее: невежливо лежать без разрешения.       Внизу гремит посуда, он слышит, как мама Сокджина убирает тарелки и весело журчит что-то отцу. Рисовое вино бьет ему в голову так сильно, что она начинает кружиться, вызывая желание оторвать ее с корнем. — Прости за поведение мамы, Чонгук-а, — негромко говорит старший, и Чонгук осознает, что он сидит прямо рядом с ним. — К ней так давно не приходили гости, что она пытается из кожи вон вылезти, чтобы показать, как она готова для тебя постараться. Наверное, тебе неловко от такого пристального внимания. — Не извиняйся за нее, — отвечает художник, немного помедлив. Слова на языке формируются плохо, из-за всего выпитого он захмелел сильнее ожидаемого. И хотя он говорит медленнее обычного, на этот раз сказанное идет из самого сердца: — Хорошо, что она заставила сыграть тебя. Твои пальцы волшебны. — Они кривые, Чонгук, — замечает Сокджин в ответ, в его голосе как будто сквозит агрессия. От этого Чонгук, кажется, даже немного трезвеет. — С кривыми пальцами делать нечего, ими надо не по клавишам стучать. Надо мной постоянно смеялись в музыкальной школе. Эти пальцы как проклятье.       Последняя фраза повисает в воздухе, приоткрывая очередную тайну Кима. Сначала Чонгук пытается что-то сказать, но вскоре закрывает рот окончательно. Он не знает, как ему подбодрить парня. Но ему действительно понравилась та мелодия, что сыграл Сокджин. Он до сих пор чувствует ее отголоски внутри себя. — Можно? — он наощупь находит руку старшего, накрывая ее своей. В воздухе как будто висит напряжение, но всё это младший быстро списывает на собственную фантазию. В ответ ни слова, но накрытая им ладонь медленно приподнимается и вместо того, чтобы исчезнуть, разворачивается ладошкой вверх. Сокджин позволяет ее потрогать. Опьяненный согласием, Чонгук обхватывается за мизинец и аккуратно, боясь сломать, проводит по нему от кончика до основания. Характерный изгиб вызывает у него интерес, поэтому он вместо всей руки только пальцем вновь повторяет контуры пальцев Кима. Не пропустив ни один, он аккуратно водит по ним, стараясь запомнить их форму, впитать их в свое сознание. Он не замечает, как пододвигается ближе, поджимая под себя одну ногу. Увлеченный процессом, он вдруг чувствует в воздухе запах рисового вина, горячее дыхание, немного щекочущее его волосы, и осознает, что Сокджин сидит в нескольких сантиметрах. Хватая его руку в свою, Чонгук приподнимает голову вверх, надеясь, что лицо старшего находится именно там: — Что бы кто не говорил, эти руки созданы для музыки.       Сокджин не двигается, не увеличивает расстояние и не вырывает руки. Внизу громко смеются родители, кажется, время остановилось в комнате. Голова не хочет думать, слова таят в воздухе, и Чонгука магнитит запах алкоголя и горячее дыхание, которое он чувствует на своей щеке. Сокджин смотрит прямо на него. И художнику так хочется посмотреть на него в ответ. В звенящей тишине комнаты он слышит прерывистое дыхание и пытается понять, чье оно. Чье сердце сейчас заходится от происходящего? Всё здесь пропитано запахом Сокджина, который всегда его успокаивает. Его так хочется попробовать на вкус. Одурманенный вином и инжиром, исходящим от сидящего рядом Кима, Чонгук правой рукой касается шеи старшего и тянет ее на себя. Когда он оказывается совсем близко, их носы соприкасаются. Это больно, и Чонгук почти готов отступить, но Сокджин свободной рукой касается щеки художника, держа голову на месте. В одно мгновение боль исчезает: Ким Сокджин, повернувший голову вбок, касается своими губами его, заставляя сердце Чонгука остановиться. Время на секунду замирает и вновь возобновляется, Чон жадно целует старшего, не отпуская его руки. Сминая губы, он рукой крепко держит его шею, касаясь линии роста волос. Его кроет от чувствительной шеи Сокджина, парень вздыхает прямо в поцелуй, открывая рот и пуская Чонгука внутрь. Инжир дурманит голову, а вкус рисового вина на языке и губах Кима кажется таким сладким, что он не может оторваться.       Рука Чонгука скользит по телу Сокджина, скрытому ханбоком, и зарывается под него, как вдруг он чувствует резкий толчок. Ким отталкивает его, вырывает руку и скрывается за дверью, громко хлопая ей. Чонгук остается один в комнате, ожидая, когда старший вернется. В тот вечер он ночует в комнате Сокджина один.