Шрифт Брайля

      После сна тело Чонгука ломит: он, кажется, уснул, свернувшись в клубок, и теперь собственная спина ненавидит его в сто крат сильнее. В спальне стоит запах пота, заставляя его сморщить нос; он касается своей подмышки и чувствует пальцами мокрую ткань. Он заснул прямо в ханбоке? Он плохо помнит события вчерашнего вечера; во рту ужасная сухость. Боже, он такой отвратительный. Когда он тянет руку к тумбочке, он вдруг осознает, что он не в гостевой комнате. Паника охватывает Чонгука, на секунду ему хочется прозреть, но перед глазами всё тот же туман, ставший его неотъемлемой частью. Где он и что случилось вчера?       Возможно, ему было бы проще, если бы он видел место, где оказался, но Чон вынужден надеяться только на собственные руки и нос, чтобы быстро вычислить, куда он попал. Всё происходящее вызывает стресс; он потный в чьей-то чужой комнате. Забивая на все правила приличия, Чонгук подносит нос к подушке и делает несколько глубоких вдохов. Предательский инжир, перемешавшийся с собственным мускусным запахом, дурманит голову, подсказывая, чья именно это кровать. Сокджин. Вместо того, чтобы остановиться, он продолжает занюхивать смешавшиеся ароматы, стараясь запомнить их на долгое время.       Лежа на кровати, Чонгук признается себе: он не забыл события вчерашней ночи, он просто не верил, что это не сон. Поцелуй с Сокджином повторился в его голове столько раз, в стольких вариациях, с разным продолжением, что он едва ли может понять, какое из всех этих воспоминаний — правда, а какие — лишь опьяненное сознание. Но тот факт, что он один, а сердце почему-то щемит, подсказывает, что оттолкнувший его от себя Ким не выдумался ему в бреду. От того, что впервые за долгое время ему не снилась авария, больнее в сто раз.       Первым возникает желание найти Сокджина и продолжить то, на чем они остановились вчера, но Чонгук понимает, что вряд ли это возможно. Видимо, даже пьяный Ким пожалел об этом поцелуе. И хотя Чон понимает почему, крохотная надежда в нем, что это было искренне, не исчезает. Вдруг он просто не хотел ничего из-за алкоголя? Художник чувствует себя идиотом. Кому он врал, что весь этот спектр эмоций к Сокджину исключительно на дружеской основе? Друзья не хотят затащить других друзей в постель.       Поднимаясь с кровати, он вытягивает руки перед собой: вчера вечером в эту комнату его привел Ким, поэтому он даже не уверен, в какой стороне дверь. Здесь нет никаких напольных стикеров, кажется, никто из незрячих сюда никогда не заходил. Любопытство и стыд борются в художнике, но он не может скрыть свой интерес к тому, что находится в комнате старшего. Пока он ищет дверь, он позволяет своим рукам трогать всё, что здесь находится. «Это просто для того, чтобы безболезненно выйти», — убеждает себя Чонгук, трогая все стоящие на полке над кроватью игрушки Сокджина. Конечно, над изголовьем кровати выхода быть не может, но проверить ведь не помешает?       Наконец, пальцы касаются дерева и находят ручку двери. Несмотря на нежелание встречаться с Сокджином, чтобы окончательно не рушить собственные призрачные надежды, Чон все-таки пересиливает себя. Выйдя из комнаты, он сразу натыкается на тактильный стикер, и быстро вспоминает, в какую именно ему сторону. Оказавшись на лестнице, он нарочито замедляется, памятуя о том, что отец Кима здесь чуть не сломал ногу. — Чонгук, это ты? — кричит мужчина, в голосе которого Чон узнает отца Сокджина. — Давай спускайся, тебя ждет завтрак. — Да, дядя, доброе утро! — подает голос в ответ Чонгук, надеясь, что Сокджин куда-нибудь исчез. Он просто не может сейчас с ним столкнуться. — Я хочу помыться и переодеться, а потом приду завтракать. — Давай, я за столом, как и твой завтрак, — радостно восклицает мужчина, и Чонгук быстро семенит в сторону гостевой комнаты. Оказавшись у входа, он думает, что, возможно, Сокджин там, спит в его кровати, и эта мысль физически не дает ему переступить порог. — Чего застыл? Там свободно, остальные ушли на кладбище.       Покраснев, Чонгук быстро залетает в комнату. Как отец Сокджина понял, что он стоит перед гостевой комнатой? Неужели он настолько хорошо слышит? Чуть не споткнувшись, он подлетает к собственной кровати и ищет под ней сменную одежду. Вытащив необходимое, он почти уходит в ванную, но все-таки на секунду садится на кровать. Получается, что Сокджин спал здесь, в его кровати. Желая проверить собственную догадку, он опускается лицом к подушке и повторяет ту же процедуру, что и в комнате старшего. Развратный инжир щекочет ему ноздри, поддразнивая своей недоступностью. Убедившись в очевидном, он поднимается с кровати и направляется в ванную.       Избавившись от одежды, Чон старается не навернуться, пока забирается внутрь ванны. К счастью, его нога касается приклеенного стикера, и он облегченно вздыхает. Аккуратно усевшись на дно холодной ванны, он на ощупь включает кран и набирает немного горячей воды, чтобы не замерзнуть окончательно. Липкое от пота тело кажется инородным, когда он обхватывает себя руками, стараясь втереть воду в плечи. Получается, Сокджин на кладбище? Всё внутри художника бушует: теперь, когда он познал, каковы эти сладкие губы на вкус, он вряд ли сможет себя остановить. Ему физически необходимо трогать Кима каждую минуту, чтобы не сойти с ума окончательно. В какой момент он ухитрился в него влюбиться? Когда они ходили по парку и обещали друг другу прийти весной? Когда на пляже он вдруг подумал, что он остался один? Или в тот день, когда Сокджин впервые появился?       Спрятавшись за словом «друг», Чонгук так искренне ждал, что когда-нибудь они станут чем-то больше, а теперь, когда его потаённая мечта сбылась, всё, похоже, летит дальше в бездну. Если заключить сделку с дьяволом, сможет ли он хоть раз увидеть, как именно смотрит на него Сокджин? Чувствует ли реабилитолог то же самое, когда держит его за руку? Чонгук обнимает себя покрепче; так долго он занимался карьерой, и всё это исчезло в миг. Если устремиться за Кимом, исчезнет ли он, как и Джонхён?       Стыд перед отцом Сокджина заставляет его выбраться из ванны, оставив все сомнения в воде. Пока они тут, можно притворяться, что всё в порядке, общаться с другими людьми так, словно ничего и не было. Нельзя тратить эти драгоценные минуты на жалость к себе. Одевшись, Чонгук возвращается в гостевую комнату и, не позволяя себе вдыхать этот до боли приятный аромат, бросает испорченный ханбок на кровать.       За столом рядом с Кимом-старшим Чонгук не чувствует себя лишним. Как будто они понимают друг друга с полуслова. Перед ним Чон не стесняется ронять еду изо рта и выглядеть глупо, потому что прекрасно понимает, что они на равных. Ему хочется спросить, как именно отцу удается быть в порядке, ощущая эту постоянную беспомощность, но он понимает, что это просто маска: мужчина также страдает, как и он. — Значит, ты занимаешься с Сокджином уже почти два месяца? — интересуется отец, и Чонгук задумывается: когда вообще они познакомились? Разве это было так недавно? — Около того, — отвечает Чон, откладывая в бок приборы и отодвигая тарелку. — Хотя кажется, что дольше. — Первые дни, когда случилось несчастье, мне казалось, что прошли годы, — соглашается мужчина. — Но ты знаешь, постоянное сожаление проходит. Мы ничего не можем изменить. — Вас не угнетает эта мысль? — осторожно интересуется Чонгук. Он хочет верить, что однажды всё пройдет. — Что вы больше не увидите первого снега зимой и цветение вишни, как вы стареете вместе с вашей женой, как вырос и возмужал ваш сын? — Ты ещё так молод, — усмехается мужчина, и Чонгук хмурит брови: что вызвало у него такую реакцию? — За возможность быть вместе с моей семьей я готов заплатить собственными глазами. Пока её рука держит мою, я в порядке. Не всё счастье в мире определяется твоими глазами. Главное, что у тебя вот здесь, — и он касается плеча Чонгука, быстро спускается рукой по груди и тыкает прямо в сердце. — Надо же, — только и выдавливает Чон. С одной стороны, он понимает, о чем говорит отец Сокджина. Не важно, что происходит, его близкие были и остаются с ним рядом. Но это не его история: авария отняла у него самого дорогого человека и зрение, которое заставило его лишиться работы. Почему жизнь не оставила ему ничего взамен? Чего-то, что могло бы скрасить его будни? — Сокджин утром сказал мне, что ты так и не научился читать? — переводит тему Ким-старший, стараясь отвлечь Чонгука от мыслей. Иногда кажется, что он способен считать настроение младшего по одному только вздоху. И художник ухватывается за протянутую возможность отвлечься, как за единственную спасительную соломинку. — Да, он почему-то сказал, что еще рано, — поясняет Чон, пожимая плечами. — Ну, в чем-то он прав, эти умники из центра реабилитации пихают в тебя Брайль, как только ты зашел в дверь. Я тоже начал учить почти сразу, но мне очень тяжело давалось. Знаешь, почему? Потому что у меня не было желания его учить. Я всё ждал, что однажды я проснусь и прозрею. Зачем тратить время на то, что мне не понадобится? — воспоминания старшего повергают Чонгука в шок: его эти мысли тоже посещали первые несколько недель. Всякий раз, не произнося этого вслух, он надеялся, что завтра станет лучше, что он увидит хоть что-нибудь. — Человек должен учить тогда, когда у него есть стимул. Когда его нет, то и не выйдет ни черта. А теперь скажи, ты готов учить? Только честно. — Я, — начинает Чонгук и осекается. Действительно, готов ли он? Или внутри него тлеет надежда, что однажды всё вернется на круги своя? Если всё это один кошмар, то там, в реальности, он никогда не знакомился с Сокджином и никогда не терял брата. Там он все еще прожигает свою жизнь, запираясь дома и рисуя ночами напролет. Там он счастлив и несчастлив одновременно. Когда он последний раз в кого-то влюблялся? Всё стало только сложнее, возможно, там и было лучше, но что-то в нем уже не хочет возвращаться обратно. Много воды с тех пор утекло, как будто это было годами ранее, а не два месяца назад. — Ваш сын умеет читать шрифт Брайля, ведь так? — Да, — просто отвечает отец Сокджина. Чонгук набирается уверенности. — И он прекрасно видит. Он не является для него жизненной необходимостью. — Да, — снова отвечает мужчина, пытаясь понять ход мыслей Чона. — Выходит, это не бесполезно для тех, у кого нет нарушений зрения? — на эти слова его собеседник только хмыкает. — Тогда мне нужно его освоить. Даже если однажды произойдет чудо, на которое мы все надеемся, это будет полезный опыт. — Ты взрослее, чем я думал, Чонгук, — говорит отец Сокджина, и художник клянется: мужчина улыбается. — Теперь я понимаю, почему мой сын тебе помогает. Он тоже учится от тебя. — Спасибо, — только и выдавливает из себя Чон, чувствуя, как краснеет от внезапной похвалы. Ему приятно слышать, что он не бесполезный камень, удерживающий Кима-младшего у себя. Ему нравится чувствовать себя полезным. — Я принесу бумагу, и мы начнем.

***

      Вылетев из собственной комнаты, Сокджин дрожит еще несколько минут, не двигаясь с места. Он надеется, что громкое дыхание не выдаст, что он никуда не ушел, и Чонгук не пойдет за ним. Коснувшись собственных губ, он едва сдерживает слезы. Он такой идиот. Он должен был сразу догадаться, что эта поездка закончится чем-нибудь подобным, и, кажется, именно этого он и хотел последние несколько недель. Голова кружится, хотя он и почти протрезвел, когда горячая рука Чона коснулась его кожи. Если он вернется в комнату, он сдастся на милость победителю. Но если напившийся парень не может сохранять свой рассудок, то это его долг — отвечать за последствия их действий.       Сокджин спускается по лестнице тихо, стараясь не потревожить родителей, которые все еще радостно болтают на кухне. Но хлопок двери ранее уже привлек излишнее внимание, поэтому как только он оказывается в поле зрения матери, она тут же опаляет его взглядом. Сначала он хочет уйти, но это может вызвать еще больше вопросов, поэтому он пересиливает себя и всё-таки остается стоять на месте. — А где Чонгук? — интересуется мама Сокджина, вызывая удивление на лице отца. Ким-младший поджимает губы и лихорадочно думает, как бы ему сейчас представить всю ситуацию для родителей. — Мы сидели в моей комнате, и его разморило после вина. Он уснул, — просто заявляет он, хватаясь трясущейся рукой за свой нежно-розовый ханбок. Пальцы почти рвут тонкую ткань, и Сокджин готов сейчас провалиться сквозь землю, лишь бы не обсуждать произошедшее. — Понятно, — кивает мать, вызывая немного облегчения у реабилитолога. Этот наскоро выдуманный вариант выглядит таким логичным, что к нему почти не придраться. — Ты решил ночевать в гостевой комнате? — Да, так будет проще, — выдавливает из себя Сокджин. Конечно, сложись такая ситуация, он бы так и сделал. — Чонгук слишком тяжелый, чтобы тащить его вниз по лестнице — Спокойной ночи! Не забудь, мы завтра утром идем на кладбище! — кричит мама ему уже вслед, и Сокджин спустя секунду хлопает дверью гостевой комнаты. Как только он остается наедине с собой, его начинает трясти с новой силой. Ким залетает в ванную комнату и запирает дверь.       Аккуратно вытащив телефон из кармана брюк, он снимает с себя одежду, оставаясь в белье. Стопы обжигает холодом плитка, и его трясет в два раза сильнее. Дернув кран резко влево и заткнув слив пробкой, он наблюдает, как от набирающейся в ванну воды идет пар. Сев на ее край, Сокджин открывает контакты и сначала хочет набрать Хосоку короткое сообщение, но едва он вводит имя друга, произошедшее снова встает перед глазами. Двумя словами тут не опишешь, почему он в таком разбитом состоянии и что именно произошло. Посмотрев на время, он нажимает на «вызов» и прикладывает телефон к уху. На той стороне провода его звонка явно никто не ждет: длинные гудки не прерываются бодрым голосом друга ни через пять секунд, ни через тридцать. Решая попробовать свое счастье чуть позже, Сокджин опускает руку вниз и касается воды: горячая. Обычно он никогда не сидит почти в кипятке, но озноб не проходит, и он надеется, что либо согреется, либо сварится заживо.       Оставив белье на полу, а телефон на краешке раковины, он забирается в ванну и морщится от обжигающей тело температуры. Ноги упираются в стенку, пока он пытается собрать свои мысли в кучу. Всё это не в первый раз: снова и снова его клиенты влюбляются в него, как в единственного, кто заботится о них и видит их на равных. История стара как мир, и Ким знал, что рано или поздно подобное может случиться и с художником. Всегда он достойно выходил из этой ситуации, всякий раз находя нужные слова, чтобы объяснить человеку природу этих чувств. Но впервые он сам в ловушке собственной привязанности: прежний Сокджин оттолкнул бы парня после первой попытки. Но этот новый Сокджин почему-то сам поцеловал его в ответ. Когда он стал таким? Что вдруг изменилось?       В воздухе витает иллюзия, что в этот раз всё по-другому. Сокджин касается мокрыми руками своего торса, надеясь принести ему хоть какое-то тепло, пока вода окончательно не наберется, чтобы можно было погрузиться в нее с головой. Всё действительно выглядит так, как будто это другая ситуация. Но это только призрачная надежда самого реабилитолога, который теперь боится признаться самому себе в горькой правде. Чонгук — один из многих, такой же запутавшийся в собственной жизни несчастный человек. У него нет близких. Конечно, праздник рядом с семьей Сокджина вскружит ему голову и заставит думать, что это его судьба: всё, чего ему так не хватает, заключается в единственном человеке, который о нем заботится за его же деньги. Чонгук ничем не отличается от остальных. Единственный идиот тут он сам. Ему стыдно признаваться в этом самому себе, но он, черт возьми, ждал, что Чонгук поцелует его. Впервые за много лет он воспользовался своим положением и доверительными отношениями с клиентом. Он отвратителен.       Ким подбирается к телефону и снова пытается позвонить. На этот раз аппарат выключен. Сегодня он наказан одиночеством за собственное малодушие.       Лежать на кровати, пахнущей Чонгуком, — одновременно благословение и проклятие. Он вдыхает запах подушки и почти плачет. Что с ним происходит? Любое напоминание о том, что он, кажется, что-то чувствует к младшему, вызывает новую волну ненависти к собственной персоне. Но осознание того, что это неправильно, к сожалению, не может выключить его сердце. И от этого еще противнее.       Ночью ему ничего не снится, Сокджину даже мерещится, что он почти не спит. Пока не играет будильник, что пора вставать и идти на кладбище, он, по собственным ощущениям, не смыкает глаз. Навязчивые мысли не оставляют его ни на секунду, они крутятся и заставляют чувствовать себя ещё хуже. Он отвлекается только, когда они вдвоем с матерью идут пешком и перебрасываются какими-то незначительными фразами. Она как будто чувствует, что что-то происходит, поэтому щебечет на тему соседки, не заставляя Сокджина ничего рассказывать, и Ким ей правда благодарен.       О том, что он пытался поговорить с Хосоком, он вспоминает только, когда вибрирующий телефон прерывает его попытки вырвать из могилы родственника сорняки. Разогнувшись, он нажимает на «ответить», чтобы сказать другу, что перезвонит позже, как вдруг мама кричит, что пойдет за водой, даря возможность не откладывать разговор до приезда в Сеул. — Алло? — Сокджин пытается сделать вид, что он в порядке. Если бы рядом была мать, было бы проще, сейчас он слишком слаб, чтобы держать себя под контролем. — Хён, ты мне звонил вчера. Прости, я уснул рано, — оправдывается Хосок, но Ким правда не злится. Он не должен в праздник отвечать сиюминутно. — Что-то случилось? — Да, — после некоторого замешательства отвечает реабилитолог. Так сложно формулировать предложения, когда стыдишься содержания сообщения. — Кое-что произошло. — Ты в порядке? Что-то с машиной? — обеспокоенно уточняет Чон, и на секунду Сокджин чувствует себя виноватым, что позвонил из-за ерунды. — Да, я в порядке. Это по поводу Чонгука, — говорит он чуть тише, предварительно оглядываясь по сторонам, чтобы проверить, что никого нет. Вдохнув поглубже, он говорит скороговоркой, надеясь, что не пожалеет позднее: — Вчера он поцеловал меня. — Что? Я ни слова не понял, — ошарашенно заявляют на другой стороне провода, и Сокджин готов взорваться. Усевшись на корточки, он снова пытается выдрать сорняки обеими руками, зажав телефон между плечом и щекой. — Он поцеловал меня. Вчера. — И? Что в этом такого? — искренне не понимает Хосок, вызывая все больше раздражения. — Он мой клиент, Хосок. Он платит мне деньги. Это не профессионально. Мне пришлось его оттолкнуть, — дурацкие сорняки не поддаются, и Сокджин начинает кряхтеть в трубку от усилия. — Потому что тебе не понравилось или потому что он твой клиент? — спрашивает друг. Иногда Ким ненавидит его за проницательность. — Дай угадаю, ты звонишь и плачешься, потому что тебе понравилось. — Да, — цедит сквозь зубы Сокджин, и Хосок радостно смеется. Это какой-то повод для радости? — Потому что мне он нравится. И я не знаю, что мне с этим делать. — А что Чонгук? Ты, видно, тоже ему приглянулся, раз целоваться полез, — снова смеется Хосок, вызывая стойкое желание бросить трубку. — У него нет близких и друзей. Как думаешь, ему нравится Ким Сокджин или просто тот факт, что кто-то о нем заботится? — резкий выпад натыкается на молчание. Хосок переваривает, пока Ким, наконец, выдирает паршивое растение с корнем. Остервенело дергая его соседей, он кусает губы и ждет, что же на это скажет ему специалист в чужих отношениях — Чон Хосок. — Ты думаешь, это блажь? — наконец, выдает Хосок. — Может, поговоришь с ним? — Это повторяется всякий раз, стоит мне кого-то взять. С завидной регулярностью каждый мой клиент вне зависимости от пола признается мне в любви. Я не реагирую. Проходит максимум пару недель, — он подхватывает телефон левой рукой, забывая, что она в почве и грязи. — И они говорят мне, что я был прав, они ошиблись. Хотя до этого они поклялись в вечной любви, слезно убеждая, что это на всю жизнь. Даже если сейчас он скажет мне то же самое, он перерастет это. Но знаешь, что самое противное? Я прекрасно это знал, и всё равно не оттолкнул его. — Из твоих уст ты звучишь как вселенское зло, хён, — вдруг усмехается Хосок. — Он нравится тебе? — Я тебе уже сказал, — зло бубнит Сокджин, поднимаясь на ноги. Он пинает выкорчеванные сорняки подальше. — Тогда ты не злодей. Иногда симпатия случается. Если ты считаешь, что с его стороны это блажь, то не иди у собственных чувств на поводу. Но не вини себя за то, что что-то чувствуешь. Мне надо идти, хён. — Спасибо, пока, — выдыхает Сокджин и кладет трубку. Слова Хосока звучат так хорошо, что им хочется довериться. Он держит телефон еще несколько минут в руках, как его по имени окликает мама. Подняв глаза, Сокджин видит в руках небольшое ведро воды, и тут же засовывает телефон в задний карман джинсов и поднимается с колен, забирая ведро из её рук.       Они вместе осматривают захоронение: выкорчеванные сорняки кучкой лежат в стороне. В остальном он, кажется, преуспел. Все выглядит чисто и опрятно. Вместе полив памятники водой, чтобы очистить их от грязи, ответственные от семьи Ким заканчивают свое нелегкое дело. Собрав сорняки в ведро, Сокджин следом за мамой идет к выходу. Она почему-то бежит впереди, пока он, заметно уставший, плетется за ней, едва передвигая ногами. Стоило, наверное, поспать чуть-чуть побольше.

***

      Пока Сокджина нет дома, Чонгук наслаждается обществом его отца. Еще никогда художник не чувствовал себя таким вдохновленным от чего-то, что у него не получается. Ким-старший на удивление просто объясняет, и уже спустя двадцать минут под его руководством Чонгук без ошибок пишет свое имя. Его предупреждали, что будет сложно, но Чон и представить не мог, что будет так сложно. Желание писать, используя шрифт, пропадает в ту же секунду, когда он узнает, что надо делать это зеркально, справа налево. Чонгук не может себя назвать неспособным, но ему и прочесть пока сложно, а писать справа налево, зеркально отображая слова, может, наверное, только гений. Поэтому Ким-старший отстает от Чонгука сразу, как только художник выучивает свое имя. Он сам понимает, что это сложно, да и вряд ли понадобится: все контракты закрепляются личной печатью, на счастье каждого незрячего человека.       В чтении на так называемом «начальном уровне» Чону сложнее всего оказывается запомнить некоторые комбинации. Если некоторые буквы кажутся ужасно логичными и повторяют хангыль, то другие, наоборот, ставят его в тупик. Он даже пытается спросить, а почему именно так, но на это ответа нет и у самого отца Сокджина. Риыль почему-то обозначается всего одной точкой. А миым представляет зеркальный тигыт. И если бы еще они были похожи в жизни, то было бы хотя бы понятно и просто, но это совершенно не так, и мозг Чона вскипает всё больше с каждым новым несовпадением. С гласными ему чуть проще, там есть хоть какая-то логика, но Чонгуку кажется, что он никогда не запомнит их, если кто-нибудь не будет подсказывать.       На закрепление хотя бы этих первичных навыков уходит сорок минут. Чонгук потеет, водя пальцем по учебнику и пытаясь запомнить отдельные буквы. И когда, наконец, у него получается прочесть без ошибок, он чувствует себя самым умным человеком планеты. Отец Сокджина радостно его хвалит, а потом смеется и говорит, что были созданы и целые слоги, которые тоже надо бы запомнить. И Чон решает, что, пожалуй, книги ему пойдут и аудио, а лекарства, дай Бог, никогда не понадобятся. — Ты зря расстраиваешься, Чонгук-а, — стучит ему по плечу отец Сокджина, и даже если бы художник сейчас злился от беспомощности, слова мужчины его тут же подбадривают и успокаивают. — Я знаю, что это сложно, но ты правда хорошо постарался. У тебя будет время поднатореть в чтении, когда ты потихоньку запомнишь комбинации. Думаю, какое-нибудь приложение, которые будет тебе диктовать точки на любую комбинацию слогов, ты точно найдешь в интернете. И со временем запомнишь. Ни у кого не выходит с первого раза... Кроме Сокджина, потому что он жульничает и подсматривает!       Обиженный тон Кима-старшего ухитряется рассмешить Чонгука, и он начинает громко смеяться, представляя, как отец негодует из-за того, что Сокджин подсматривает комбинации. Отношения реабилитолога с отцом кажутся художнику такими теплыми, вызывая легкую белую зависть. Чон ловит себя на мысли, что ему бы тоже хотелось быть частью этой большой семьи. В этом доме он чувствует себя гораздо лучше: постоянное напряжение как будто перестает сковывать плечи, а волнение отходит на второй план.       Однако всему приходит конец. Когда Сокджин возвращается домой, Чонгук узнает, что они уезжают уже сегодня. Это решение расстраивает сразу двоих: и Чона, и Кима-старшего. У художника на душе скребутся кошки; впервые за долгое время ему было весело с кем-то помимо самого Сокджина. Теперь, когда он нашел кого-то, похожего на него, расставаться с этим человеком будет тяжело. Пока Сокджин собирает свои вещи, Чонгук обменивается с отцом Кима номерами, чтобы продолжить общение. Ему хочется пообещать, что они приедут на Новый год, но после того, как реабилитолог его оттолкнул, он не уверен, что когда-либо еще увидит семью старшего. Приехать сюда втайне от Сокджина было бы невежливо: в конце концов, это его семья, а не семья Чонгука. Звонить, кажется, тоже невежливо, но отец Сокджина отзывается с такой радостью на это предложение, что Чон решает переступить через правила приличия хотя бы раз.       Пока Ким грузит сумки в машину и десять банок кимчи, которые мама накрутила в дорогу, Чонгук выслушивает сотню напутствий от родителей Кима. Отец наскоро рассказывает, как именно ему установить Нетфликс и как включить там тифлокомментарий, но мозг Чона кипит, и как он не старается запомнить, все слова, как будто, пролетают мимо ушей. Мама Сокджина в другое ухо причитает о том, что в этом году будет холодная зима, а потому надо бы одеваться теплее. Потом она вдруг вспоминает про ханбоки, собирается снимать с Чонгука мерки, чтобы отнести знакомой швее, как Сокджин резко обрывает её жестким «Нам пора».       Прежде чем Чон успевает отдать себе отчет, его колени касаются земли, и он сгибается в поклоне, пряча лицо ото всех. Ладошки неприятно жжет от резкого столкновения с жесткой поверхностью. Но в этот момент он знает, что ничто больше не может выразить его признательность людям, оказавшим ему такой радушный прием. «Боже мой, это лишнее», — причитает мама Сокджина, но Чонгук как будто застыл в этой позе, не в силах подняться. Потому что это не лишнее. Ни одно слово не покажет, как много для него значили эти три дня. Глаза предательски наполняются водой, но он подавляет в себе желание плакать. Нежные ладони обхватывают его плечи и тянут вверх, заставляя поднять голову с земли.       Внезапно для самого себя Чонгук оказывается зажатым в объятия с двух сторон, и от переполняющего его чувства благодарности слезы-предатели всё-таки вырываются и стекают по щекам. Не этого он ждал от консервативных родителей Сокджина напоследок, Чону кажется, что ему снова пятнадцать, и он в Пусане, в отчем доме. Какого огромного размера должно быть человеческое сердце, чтобы там хватило места на чужого сына? Если раньше уезжать было больно, то сейчас, зная, что он вряд ли вернется, потому что Сокджин больше не захочет его сюда везти, Чонгук чувствует себя отвратительно. За три дня ему подарили столько любви, сколько он не чувствовал за последние несколько лет. Он не хочет в Сеул, в свою проклятую квартиру. Он хочет остаться здесь, с ними. Но ведь слишком нагло просить подобного? Когда его выпускают из объятий, мама берет его под руки, помогая встать с колен, и Чонгук пытается утереть рукавом слезы. «Всё будет хорошо, не плачь», — обещает она ему, и так хочется верить, что она права. Что дальше всё действительно будет хорошо. Прошептав в ответ «спасибо», Чонгук садится в машину. Пристегнувшись, он медленно считает про себя до ста, стараясь не дать волю эмоциям.       Во время поездки домой в автомобиле висит неловкая тишина. Сначала Чонгук надеется, что Сокджин заведет разговор, но тот упрямо молчит, даже за руку его не держит, поэтому привычно для себя Чон садится на нее сверху, чтобы чувствовать себя хотя бы чуть-чуть спокойнее. В полной тишине, конечно, виноват тот ночной поцелуй, он это понимает, но даже сейчас, прочувствовав реакцию старшего, не может пожалеть о произошедшем. В конце концов, он тоже имеет право на исполнение желаний. Чонгук бы высказал всё, что накопилось, но знает, что стоит ему открыть рот, и он окончательно разрушит те хрупкие отношения, что остались между ними, поэтому он вынужденно покусывает губы, считая до ста и обратно. Сокджин сдается спустя сорок минут. — Чонгук-а, — голос старшего непривычно хрипит, как будто он молчал несколько месяцев. В глубине души совсем маленькая её часть надеется, что сейчас Сокджин скажет, что он просто думал о своих чувствах. Наивный Чон Чонгук жаждет признания, которое ему вряд ли суждено услышать. И всё равно надеется, что это тот самый единичный случай. — То, что произошло вчера…       Сокджин осекается, и Чонгуку кажется, что реабилитологу самому тяжело сказать то, что он выдумал в своих лучших побуждениях. Желание перебить он подавляет почти сразу. — Да? — лишь подает Чон голос, надеясь, что это немного подбодрит Сокджина в том, что он скажет дальше. Мозг кричит, что ему сейчас разобьют сердце, но в очередной раз Чонгук отодвигает всё на задний план, позволяя себе надеяться ещё хотя бы несколько секунд. — Вчера было ошибкой, — тихо говорит Сокджин, и впервые за месяцы знакомства Чон слышит такой безразличный тон со стороны старшего. — Мы оба слишком много выпили. Это было неправильно. — М, — мычит в ответ Чонгук, не находя слов. Попытки Сокджина выбраться из ситуации меркнут для него по сравнению с действиями старшего. Но и забыть, что старший его оттолкнул, он не может. Да и произнесенное слово «неправильно» наталкивает на определенные подозрения. — Я думаю, нам стоит всё забыть, — продолжает Ким уже немного смелее. — Так будет лучше. — Хорошо, хён, — после двухминутного молчания Чонгук сдается. Эти слова дались старшему и так тяжело, поэтому он не смеет узнавать дальше. Настаивать сейчас на своем нет смысла, пока Сокджин в чем-то убежден. Но сама формулировка, подбор слов… Чонгук прокручивает у себя в голове эти ломанные предложения. Возможно, Ким Сокджин не гей?       Всю оставшуюся дорогу Сокджин радостно щебечет о каких-то мелочах, явно обрадовавшись, что Чонгук согласился, что это была ошибка. Младший пропускает все слова мимо ушей. В голове вьется тысяча мыслей о поведении старшего. Он пытается вспомнить хоть одно упоминание личной жизни Кима во время нахождения в доме родителей, но никто из семьи ни разу и слова ему не сказал. Всё дело начинает пахнуть скверно. Ким Сокджин не гей? Или он боится им оказаться? То, как он, испугавшись, оттолкнул его от себя, хотя сначала наслаждался происходящим, подтверждает, что все-таки мужчины ему интересны. Но, может быть, он об этом не знает? Тогда это объяснило бы его слова и его опасения. Но Чонгук не может знать наверняка, он только догадывается. Если он всё же прав, то однажды Сокджин одумается и смирится, и тогда они действительно могут попробовать быть вместе. Если, конечно, он не испугается этой мысли ещё больше и не постарается сбежать из Кореи. Мысль о том, что Ким может исчезнуть, вызывает неприятные чувства в сердце младшего. Возможно, действительно стоит оставить всё как есть, если тогда он не потеряет Сокджина? ***       Вернувшись в квартиру, Чонгук почти сразу звонит психотерапевту. Доктор Ким легко соглашается на встречу чуть раньше графика, но Чону это даже на руку: он сможет обсудить свои опасения и страхи. Доктор Ким, конечно, не подписывался на его любовные страдания, когда соглашался с ним работать, но кроме него художнику это обсудить не с кем: Сокджин отпадает сразу, а больше у него свободных слушателей нет. И Чонгук понимает, что эта ситуация всё равно влияет на его состояние, ему надо получить хоть какую-то помощь. Возможно, психотерапевт поможет ему справиться с этим паническим страхом потерять Сокджина, как и всех остальных.       После звонка он лежит на кровати и пытается разобраться с Нетфликсом. Вообще он бы мог смотреть по телевизору, но у него его никогда не было. Поэтому он выкапывает свой ноутбук, который Сокджин ему, кажется, настраивал на голосовое воспроизведение одновременно с телефоном, и пытается сделать всё там. Смешно слышать, как голос озвучивает собственный рабочий стол, пока он, наконец, не находит нужный браузер. Вообще размер экрана для него значения не имеет, но как-то удобнее ставить на паузу, когда у тебя есть клавиатура, вместо того, чтобы тыкать в телефон наугад. Чонгук пытается войти в аккаунт отца Сокджина, когда его телефон вдруг начинает вибрировать рядом с его бедром. Голос оповещает, что номер незнакомый, и Чонгук сначала порывается сбросить, но любопытство всё же пересиливает и он берёт трубку. — Алло? — тихо отвечает он, не убирая ноутбук с колен. Боже, еще бы позвонили, когда он в ванной сидит. — Чон Чонгук-щи? — интересуется голос, и Чонгуку сразу как-то неспокойно от того, что кто-то называет его по имени. — Да, это я, — подтверждает он, ожидая предложения дать интервью или вопросов от журналистов. В таком случае он сразу повесит трубку. — Это полиция Сеула, — Чонгук чуть не роняет телефон, услышав эти слова. Почему они ему звонят? — Петиция по возобновлению расследования в связи с гибелью вашего брата собрала высокое количество голосов. Про вас говорят на всех телеканалах. Общественный резонанс вынуждает нас открыть дело снова и возобновить расследование по делу вашей аварии. — Боже мой, — только и срывается с губ Чонгука. Кошмар, от которого он так стремился убежать, снова находит его. Сердце бешено стучит, а уши воспламеняются: в комнате невыносимо жарко. — Мы должны попросить вас явиться завтра в участок и дать показания, — заявляет мужчина на другом конце трубки. — Возможно, нам придется забрать на экспертизу ваш автомобиль. Он же еще у вас? — Вроде бы да? — за эти несколько месяцев Чонгук ни разу не обеспокоился состоянием собственной машины. Сокджин говорил ему, что её куда-то привезли, он даже подумывал продать автомобиль, но в результате аварии оказались слишком сильные повреждения, чтобы пытаться его починить. Это гора металлолома, который ему было лень выбросить.   — Нам нужен будет ваш видеорегистратор. Захватите его с собой. Показания автомобиля же снимет наш эксперт, — поясняет мужчина. Чонгук даже и забыл, что на его машине записываются показания. Он вообще не интересовался тем, что происходило в автомобиле в момент аварии. Этим Джонхёну жизнь не вернешь. — Надеемся на ваше сотрудничество. Отправлю адрес участка вам в смс. Всего доброго, извините за беспокойство. — До свидания, — выдавливает из себя Чонгук, пока короткие гудки громко вторят ему в ухо. От звонка веет галлюцинацией; ещё никогда ему не звонили из полиции и не просили явиться в участок. Чон откладывает ноутбук в сторону и ложится на собственную подушку. Его имя по всем телеканалам? Полиция вынуждена вести расследование? Впервые за всё время он слышит о том, что дело не о наркотиках или проституции имеет такой общественный резонанс, что уж говорить о повторном открытии дела. С каких пор общественность решает, чью жизнь и чьи судьбы им ворошить? Но ему скрывать нечего. Если все хотят покопаться в его грязном белье, то, видимо, так тому и быть.