Шрифт Брайля

      Первые полчаса после звонка проходят словно в тумане. Чонгук лежит на кровати, надеясь уснуть и ни о чем не думать, но как назло всё больше мыслей лезет в голову. Сначала его волновал только Сокджин и то, как дальше будет складываться их общение, а теперь к этим проблемам добавилась еще и полиция, возобновившая расследование. Как ему завтра оказаться в участке и где взять карту памяти из видеорегистратора или хотя бы сам видеорегистратор? Он даже не знает, где его машина и в каком состоянии. Конечно, он всегда может спросить у Сокджина, старший точно знает, где припарковали его автохлам. Но при этом одна мысль о Киме заставляет сердце неприятно сжиматься.       Сокджин, кажется, стал для него синонимом странных эмоций, которые Чонгук никак не может понять. Раньше Чона занимали исключительно собственные чувства, но теперь, когда он осознает свою симпатию к старшему, всё чаще Чонгук мысленно возвращается к тому, что же думает о нем Ким. Прокручивая в голове все проведенные вместе моменты снова и снова, Чонгук ещё больше теряется в догадках. Они оба схожи в своей скрытности, а недуг Чонгука… Чон морщится. Психотерапевт настойчиво ему говорит, что это не недуг, а особенность. Как странно звучит, но ведь привыкнуть можно? Особенность Чонгука мешает ему до конца понять старшего. Что из всего, что между ними было, — настоящее? Что из этого Сокджин делает потому, что хочет, а не потому, что Чонгук платит ему деньги? Встреча с родителями всё усложнила: отличать притворство от искренности становится сложнее. Умом Чон понимает, что Ким никогда бы не стал знакомить его со своей семьей, если бы не считал его хотя бы приятелем. То, что происходит между ними, точно не похоже на отношения врач–пациент. И если бы он один перешел черту, он бы поверил, что Сокджин хочет вернуть их отношения в привычное русло, но художник отчётливо помнит, как нежно рука старшего коснулась его щеки и его губы на своих. Он же не может притворяться, что ему нравится Чонгук?       Тем не менее знакомство с родителями Ким внезапно напомнило Чонгуку о собственном эгоизме. У Сокджина есть целая жизнь за пределами квартиры Чона, и он не планирует оставаться с Чонгуком вечно. Рано или поздно он уйдет, потому что Чонгук научится жить без него. Они могут больше никогда не увидеться. Стоит Чонгуку представить, что это правда, и будто он снова один у моря, сидит на мокром песке в одиночестве. По спине пробегает холодок, и Чон вздрагивает, словно его сносит морским ветром. Он боится потерять старшего. И в качестве своего единственного друга, и в качестве того, кто ему нравится. Но может ли Чон, и главное, имеет ли он право удерживать Сокджина около себя?       Чонгук откидывается на подушку и воображает, как бы сложилась их жизнь, не будь аварии. Что было бы, если бы они встретились где-нибудь на выставке Чона? Например, в этот же злополучный день. Чонгук произнес бы речь, а Сокджин, невероятно красивый Ким Сокджин с огромными пухлыми губами, большими плечами и самым добрым голосом, оказался в толпе и слушал бы его? Обратил ли бы Сокджин внимание на такого Чонгука, успешного и красивого, не нуждающегося в чьей-то заботе и постоянной помощи? Возможно, тогда бы старший не побоялся отдаться чувствам? Или они бы встретились, когда Чонгук искал бы себе модель? Сколько возможностей столкнуться у них было бы?       Улыбаясь, Чонгук мечтательно вздыхает. Он бы обязательно представил Сокджина брату, сводил бы его в самые шикарные места. Почему они не познакомились раньше? Сокджин говорит, что они на равных, но они никогда не будут на равных, пока Чонгук платит ему. Но как только Чон перестанет платить, старший растворится в Сеуле, как будто его никогда и не было. Зачем Ким Сокджин поцеловал его тем вечером? Чонгук сходит с ума.       Разумно ли сейчас рассказывать Сокджину о том, что у него проблемы с полицией? Как он отреагирует и чью позицию займет? Чонгук никогда не рассказывал Киму об аварии, но что, если Ким тоже посчитает Чона виноватым? Чонгук поджимает губы. Откажется ли Сокджин ему помогать, если узнает, что полиция ведет следствие? Наверное, нет.       Перевернувшись на бок, Чонгук пытается представить себя на месте старшего. Испугало бы его, что Сокджин под следствием? Наверное, да. В глубине души Чонгук понимает, что вряд ли Ким отвернется от него, ведь это только расследование, ничего еще не доказано, но почему-то ему кажется, что Сокджин тоже будет считать его виноватым, как и все остальные. Хотя психотерапевт твердит об обратном, иногда Чонгук думает, что люди вокруг правы и он действительно виноват в смерти своего брата. Он не должен был разрешать ему садиться за руль, это его машина, возможно, внутри было что-то сломано? Возможно, он не заметил, что Джонхён был немного рассеян? Ему место в тюрьме, если это правда. Он не заслуживает Сокджина.       Внезапно Чонгук чувствует, как будто дышать становится тяжелее. Ему жарко: мокрые ладошки хватают подушку, стараясь за что-то зацепиться, пока Чон вновь и вновь возвращается мыслями в тот день. Ему не стоит разговаривать с полицией. Воспоминания заставляют его задыхаться. Лоб покрывается испариной, и Чонгуку кажется, будто он сгорает в адском котле заживо. Но он не может не прийти. Будет плохо, если он не появится в полицейском участке, никто не поверит в его невиновность, если он не даст показания. Страх окутывает его с ног до головы, сводит мышцы спины. Чонгук не в силах избавиться от навязчивых мыслей об аварии, ему чудится, будто он снова в машине, пристегнут к сидению и не в силах пошевелиться. Глаза жжет от сухости, и он не может проронить ни слезинки. Где-то в памяти всплывают советы психотерапевта, и Чонгук, как его учили, старается сделать глубокий вдох и выдох. Несколько минут он медленно и глубоко дышит, концентрируясь только на том, как приподнимается и опускается его грудная клетка при каждом движении. Как только становится чуть легче, и тело способно двигаться, он, оторвав от тела руку и протянув ее вбок, нашаривает телефон и подносит к губам. «Включить расслабляющую музыку», — хрипит Чонгук после глубокого выдоха. Он даже не заметил, что спазм сковал не только его тело, но и голосовые связки. Что с ним происходит? Комнату наполняют тихие ноты классической музыки, и еще несколько минут он продолжает глубоко и медленно дышать. Музыка всё же делает свое дело: спустя какое-то время ему, наконец, удается заснуть.

***

      Несмотря на то, что Сокджин знает Чонгука не так долго, Ким научился считывать настроение младшего и легко определять, когда с парнем что-то не так. Поэтому стоит Чонгуку с утра появиться на пороге кухни, как Сокджин сразу же замечает, что Чон сам не свой. «Актер из него правда не важный», — думает Ким, глядя на потерянное лицо и опущенные уголки губ, когда Чонгук нарочито спокойно и приторно радостно желает ему доброго утра. Сокджин наблюдает с приподнятой бровью, как Чонгук, усевшись за стол, дергается, как будто его тыкают иголками, и растерянно двигает губами. Вчера, когда они возвращались домой, Чонгук вел себя как обычно, и Сокджин, глядя на сидящего перед ним парня, гадает, стоит ли ему спрашивать, что случилось. Нестабильное поведение Чонгука немного пугает Сокджина, потому что, несмотря на многолетний опыт, он совершенно не понимает, как реагировать на подобное и, главное, стоит ли обращать внимание самого художника на появившиеся у него странности. В какой-то степени ему повезло, что они познакомились с доктором Кимом. В моменты особенного беспокойства он всегда может обратиться ко врачу, чтобы прояснить, что происходит с его подопечным. Всего несколько дней назад они обсуждали случившееся, и специалист посоветовал ему пока не рассказывать младшему об эпизодах диссоциации, тем более, они не разобрались в причинах происходящего. Поэтому теперь задача Сокджина заключается в том, чтобы постараться определить, какие слова могут вызвать у Чонгука подобное состояние, и сообщить об этом психотерапевту. Задание — проще простого, наблюдать и не мешать ходу событий, но ему так хочется вернуть Чона в привычное состояние, потрясти, привести в чувство.       Налив Чонгуку зеленый чай, Сокджин тихо садится напротив и не может оторвать взгляд от художника. Почему из всех людей на планете суждено было встретиться именно им? Вид разбитого младшего заставляет сердце изнывать от боли. Сокджин не понимает, что с ним происходит. В какой момент он так привязался к своему клиенту и почему поцеловал его в своей детской комнате? Поджав губы, Сокджин внимательно рассматривает шрамы на молодом и уставшем лице художника и вспоминает, как оказался на его выставке среди картин. Может быть, тогда его сердце впервые застучало быстрее, чем обычно? Глядя на Чонгука, Ким всё пытается понять, что именно он чувствует. Ему интересен Чонгук как мужчина? Или в нем проснулась жалость, когда он впервые увидел его одинокие картины? Как отличить настоящую симпатию от жалости и привязанности? Опустив глаза в тарелку, Сокджин тихо вздыхает. От собственных переживаний отвлекает звонок. Тихо извинившись перед Чонгуком, он поднимает трубку и прикладывает телефон к уху. — Алло? — уверенно произносит он, глядя на реакцию Чонгука. Парень едва заметно дергается от внезапно громкого голоса Сокджина. — Сокджин-а, это Квон Хёнджу, хозяйка твоей комнаты, — звучит обеспокоенный голос женщины, которая последние три года сдает ему комнату в своём доме. — А, тётушка, доброе утро, как поживаете? — радостно восклицает Сокджин, замечая, как лицо Чонгука вытягивается и напрягается. Чтобы не волноваться еще больше, Сокджин встает со стула и собирает посуду, относя ее в раковину. — Всё в порядке? — Ах, я стараюсь не беспокоить тебя по пустякам, но у меня снова проблемы с раковиной. Ты знаешь, что у меня помимо тебя только безрукие студенты и девочки, совершенно не знаю, что делать, — причитает женщина, и Сокджин натянуто улыбается. Хотя тетушка Квон и не подарок, с ней удалось сторговаться на подешевле и попросить придержать комнату, когда Сокджин живет с клиентами. — Я заеду сегодня, посмотрю, — обещает Сокджин, и после радостного щебетания хозяйки о том, как ей повезло, прощается и кладет трубку. Конечно, он не очень хочет ехать и ковыряться в раковине хозяйки, однако ему всё ещё нужна хоть какая-то комната, потому что искать жилье в Сеуле сложно и дорого, а возвращаться к родителям он не хочет. Вздохнув, Ким убирает телефон в задний карман джинс и оборачивается, натыкаясь взглядом на понурого Чонгука. Черт, Чонгук.       Сделав несколько шагов к стулу, он аккуратно касается плеча художника, который за время короткого разговора так и не сдвинулся с места. Сокджин ждёт, что Чонгук дернется, однако этого не происходит. Кажется, ему стоит позвонить психотерапевту перед уходом. — Мне нужно заехать к хозяйке дома, где я снимаю комнату, у нее что-то с раковиной, — делится Сокджин, стараясь сказать это как можно мягче. — Потом я планирую заехать за печью для твоих занятий. Как думаешь, можно поставить её в мастерской? — Ты снимаешь комнату? — озадаченно переспрашивает Чонгук, игнорируя вторую часть предложения. Художник с самого утра ведет себя как-то странно, что Сокджин уже не горит желанием оставлять его одного, однако и взять его в дом своей хозяйки он не может. — Да, в Сеуле достаточно сложно найти постоянное жилье с моей работой, поэтому я снимаю хасукчип у одной женщины, — охотно рассказывает Сокджин. — Она понимающе относится к тому, что я не часто живу в комнате, я даже получаю скидку, но при этом у нас с ней есть договоренность, что я помогаю ей, если дома что-то ломается. Ее муж давно умер. — Почему ты не нашел студию? — интересуется Чонгук, и Сокджин улыбается. — Слишком дорого платить аренду за место, где ты не живешь. Какое-то время я искал студию, чтобы съехать, — вспоминает Сокджин, поглаживая плечо младшего. — Когда мне позвонили насчет тебя, я уже несколько месяцев не брал клиентов. Планы поменялись, и я решил повременить с переездом. — Ты не злишься на меня? — тихо спрашивает Чонгук, заставляя Сокджина остановить руку. — Почему я должен злиться на тебя? — Потому что твой переезд отложился, — замечает Чонгук и нехотя добавляет: — из-за меня. Тут ты спишь на диване, у тебя даже своей комнаты нет, а еще выполняешь почти всё по дому. Кажется, что это даже хуже, чем хасукчип. — Ну, мой хасукчип не находился в деревне ООН, — усмехается Сокджин, оглядываясь по сторонам. — В твоей кухне могут уместиться две моих комнаты. Не переживай, Чонгук-а, я тут по своей воле. Если бы я не хотел тебе помогать, то никогда бы не предложил. Я всегда успею найти себе хорошую студию. — Я могу выкинуть всё из мастерской и купить тебе нормальную кровать, — задумчиво произносит Чонгук, поворачивая голову в сторону Сокджина. И если бы глаза младшего могли видеть, то Ким бы, наверное, сгорел под этим взглядом. Сердце бешено заходится от следующих слов младшего. — Тогда у тебя будет здесь своя комната. — Эй, всё в порядке, правда, — Сокджин не понимает, кому он это говорит больше: Чону или своему стучащему сердцу. — Тебе не нужно этого делать. Я ведь не буду жить с тобой вечно.       Как только эти слова срываются с губ Сокджина, Чонгук замолкает и несколько секунд сидит молча, после чего резко дергает плечом, сбрасывая руку старшего. Сокджин чуть наклоняется вперед и пытается рассмотреть лицо Чона, однако оно совсем ничего не выражает. Кажется, ему есть, что рассказать доктору Киму.       Вздохнув, Сокджин возвращается к раковине и неловко копается в посуде. Молчание повисает в воздухе, поэтому Ким даже забывает, что Чонгук сидит на месте, пока он внезапно не прерывает тишину, заставляя его почти подпрыгнуть от неожиданности. — Хён, а где припаркована моя машина? — раздается глухой голос младшего, и по спине Сокджина бегут мурашки. Зачем ему машина? Что он собирается с ней делать? Обернувшись, он смотрит на до ужаса спокойное лицо младшего. — В гараже, рядом с моей, — отвечает Сокджин, стараясь скрыть волнение. Стоит ли спрашивать, зачем именно ему машина, или пустить всё на самотек? Может ли он попытаться сесть за руль и покончить с собой? Ким кривится от собственных мыслей и всё же озвучивает вопрос вслух: — А что случилось? Ты планируешь что-то с ней сделать? — Просто подумывал продать на запчасти, хотел пригласить оценщика, — говорит Чонгук, и Сокджин чувствует, что он врет. Голос художника звучит настолько не естественно, пугая Кима. Что-то внутри неприятно сжимается от мысли, что Чон подойдет к автомобилю, пока его не будет. Однако и следить за ним постоянно он тоже не может, нельзя отговорить человека от того, что он планирует с собой сделать. Волнение подкатывает к горлу, и Сокджину кажется, будто его вывернет наизнанку. Отменить всё и остаться с Чоном? Он может порезать вены, пока Ким будет в другой комнате. Если он решится покончить с собой, Сокджин не сможет его остановить. Лицо горит, как будто он в сауне, а завтрак просится наружу. Взгляд лихорадочно бегает по расслабленному выражению и опущенным уголкам губ и натыкается на безжизненные полуприкрытые глаза. Боже, хоть бы Чонгук подал какой-то знак, что он еще здесь. Возможно, Сокджину стоит отказаться от этой работы, если он не может прекратить волноваться. Он должен абстрагироваться от ситуации и занять место в зрительном ряду. — Будь осторожен, пожалуйста, — едва выдавливает он, когда Чонгук встает со стула и направляется к себе в комнату. В ответ раздается лишь «угу, хён», и Чон скрывается за углом. Сокджин хватается за кухонную тумбу и делает два глубоких вдоха. Ему действительно стоит поговорить с доктором Кимом.

***

      Едва проснувшись, Чонгук пробует позвонить доктору Киму, но безуспешно: телефон психотерапевта занят. Хотя вчера ему всё же удалось успокоиться и заснуть, неприятное волнение возвращается после пробуждения, и Чон хватает ртом воздух, пытаясь привести мысли в порядок. Ему так не хочется показывать Сокджину свое нестабильное состояние, поэтому он несколько минут проводит в комнате, считая про себя и делая глубокие вдохи. Вся ситуация с полицией сводит его с ума. Раз он решил не говорить старшему о том, что из-за аварии началось расследование, нельзя просить его подвозить художника до участка, он тут же заподозрит неладное. Сначала Чон даже допускает мысль поехать на общественном транспорте, но тут же от нее отказывается. Метро для него — неизведанное чудо, до аварии он редко туда спускался и пару раз умудрился заблудиться, а теперь, не имея возможности увидеть что-то, он боится идти туда один. Единственным вариантом остается специальное такси, работающее с людьми с нарушениями зрения, говорят, оно даже приедет на территорию деревни, но почему-то от этого становится не по себе. Никто в деревне не в курсе его инвалидности, и это его не так беспокоит, как тот факт, что в полиции об этом тоже не знают по каким-то неизвестным причинам. Неужели они не видели изменений в его документах?       На завтраке Чонгук пихает в себя еду силой. Хотя Сокджин о чем-то лепечет, Чон едва разбирает сказанные им слова, пока старший не обращается к нему напрямую. В очередной раз Чонгук убеждается, что Ким Сокджин — самостоятельный человек, жизнь которого не вертится вокруг того, чтобы всегда находится рядом с младшим. Но подтверждение этой мысли, оброненное старшим вслух, застает его врасплох. «Я ведь не буду жить с тобой вечно». Он не будет со мной вечно. Кажется, ничто его не удержит? Чонгук не знает, что ему предложить, чтобы Сокджин с ним остался. Деньги? Работа? Подарки его семье? Если бы не было аварии, Чонгук осыпал бы его подарками и никогда больше не позволил бы жить в небольшой комнате с бесплатной едой, но он потерял всё, что у него было. Останется ли Сокджин с ним, потому что Чонгук — это Чонгук? С надеждой он представляет, как они проводят так каждый день, пока не становятся совсем старыми, как пухлые губы находятся в зоне его досягаемости, и стоит лишь протянуть к ним руку, чтобы коснуться, как Сокджин звонко смеется, когда Чонгук снова не попадает ложкой по тарелке. От волнения парня начинает подташнивать, и он делает глубокий вдох, пытаясь вернуться в реальность. Сокджин не будет с ним, и это пора принять. Он уйдет, как уйдут и все остальные. Никакие деньги его не удержат. Нельзя отвлекаться на то, что происходит вокруг, он должен доказать свою невиновность и обелить свое имя, либо же, наконец, понести свое наказание (как будто того, что он не может больше рисовать и никогда не увидит Сокджина, недостаточно), если он виноват. Сжав кулаки, он заводит разговор о машине. Ему необходимо найти доказательства.       Позавтракав, Чонгук почти сразу срывается с места и возвращается к себе в комнату. Найдя телефон, он снова пытается позвонить психотерапевту, и на этот раз умудряется прозвониться. Поскольку разговор о Сокджине и его сердечных муках — дело явно не телефонное, Чон концентрируется на основной проблеме — расследовании. Конечно, врача не интересуют детали дела, что так активно ведет полиция, а больше состояние Чонгука в связи с ним, и художник рад, что есть с кем поделиться своим состоянием. Разговор с доктором Кимом немного упрощает ситуацию. Мужчина любезно объясняет ему, что он имеет право вызвать полицейских к себе домой для дачи показаний, а когда Чонгук объясняет, что им еще и надо посмотреть автомобиль, врач убеждает его в том, что полицейские действительно могут нанести ему визит самостоятельно. Конечно, будь Сокджин дома, ему пришлось бы что-то придумывать: ехать самому в участок или же рассказывать правду, от которой старший бы точно собрал вещи и больше бы не вернулся. Видимо, удача улыбнулась ему впервые за несколько месяцев, иначе как объяснить такое удачное стечение обстоятельств.       Убедить полицейских приехать домой оказывается проще, чем он себе представлял: услышав об инвалидности Чонгука, они сами предлагают приехать вместе со специалистом по экспертизе автомобилей, который бы смог снять показания приборов с машины, зафиксированные в день аварии. Чон не уверен, что даже такой шикарный автомобиль, как его Tesla, хранит информацию настолько долго, но лишь соглашается с предложенным. В конце концов, они могут делать, что хотят, если это упростит им расследование, ему скрывать нечего.       Пока художник ждет полицейских, он снова и снова думает о Сокджине. Фантомные прикосновения его губ во время того поцелуя, легкий ханбок. Чонгук сходит с ума. А что, если Ким Сокджин, мечта во плоти, его больше никогда не поцелует? Чонгук касается лица своей рукой и грезит, что это его нежно поглаживает старший. Если бы Чон Чонгук не был его ослепшим клиентом, а Ким Сокджин всего лишь нанятым специалистом, то как бы всё развернулось между ними? Мог бы Чонгук просыпаться, держа старшего в своих объятиях и вдыхая инжир, исходящий от его тела? Была бы у него возможность смотреть на Сокджина в одной только его футболке? Каково это — смотреть на Сокджина? Каково видеть его пухлые губы и симметричное лицо, ощущать, когда он смотрит на тебя и улыбается, лицезреть, как он прикрывает глаза и смеется, как он танцует под песни женских кейпоп-групп? Схватить его в охапку, подхватить на руки, прижать к себе, целовать каждый сантиметр его бархатной кожи, держаться за его кривоватые пальцы… Если бы он встретил Сокджина до аварии, он бы больше никогда не рисовал кого-то другого, только его портрет. Если он расскажет это всё доктору Киму, то тот может диагностировать ему сокджинозависимость и прописать Ким Сокджино-терапию? А лучше обязать Сокджина жить у него дома и спать в его кровати… Ведь только так можно попросить Сокджина не уходить?       Чонгук не знает, сколько прошло времени после его звонка в такой полудреме, когда тишину разрывает громкий звонок домофона. Правая нога кажется тяжелой и чужеродной, и Чон чуть не падает, когда ставит ее на пол у кровати: ногу как будто атакуют сотни иголок, превращая ее в костыль, доставляющий дополнительные проблемы. «Прекрасно, — думает Чонгук, пока ковыляет к домофону, — к слепоте хромота добавляет особого шарма». Оказавшись около устройства, Чон нажимает кнопку и уточняет, кто пришел. В ответ звучит уверенное «Полиция Сеула», и Чон с неохотой нажимает кнопку домофона. А могут ли это быть мошенники или воры, узнавшие, что он потерял зрение? Полиция обычно предъявляет жетоны?       Пока полиция поднимается, Чонгук стоит у двери, словно выключенная игрушка. Что сейчас просят слепые люди у полиции? Удостоверение на Брайле, которое он не сможет прочитать? Звонок издает противный звук, и Чон, словно ожив, подносит руку к двери и аккуратно дергает ручку вниз. Внутри теплится надежда, что всё же это представители закона, а не воры. Несколько секунд проходят в тишине, когда Чонгук осознает, что, кажется, закрыл гостям вход в его скромную обитель. Прочистив горло, он произносит дежурное «Здравствуйте, проходите», после чего прижимается к раскрытой двери, пропуская людей внутрь. Как же легко его убить, если его кто-нибудь закажет, достаточно просто подождать, пока он останется дома в полном одиночестве.       Внезапно тяжелые шаги и древесный одеколон почти сносят его с ног, оказываясь гораздо ближе, чем он ожидал, а пронесшийся мимо жар тела невесомо касается его руки. Почти сразу более легкими шагами мимо него пролетает цитрусовый одеколон. Из коридора дует легкий ветер. Всё проведенное время дома художник концентрировался только на том, как он чувствует себя рядом с Сокджином, впитывал его шаги, его запах, что позволяло ему без всяких трудностей знать наверняка, когда Ким оказывался рядом. Однако впервые Чонгук испытывает это состояние с кем-то другим. — Вы зашли? — уточняет Чонгук на всякий случай, всё ещё стоя с дверью нараспашку. Он почти на девяносто процентов уверен, что это так, но не может не уточнить. Не хватало еще прищемить кому-то пальцы. — Да, Чонгук-щи, можете закрывать дверь, — подтверждает сотрудник полиции. — Меня зовут Нам Хёну, я инспектор полиции Сеула, занимаюсь расследованием вашей аварии. Так как в результате аварии погиб ваш брат, дело передали нашему отделу, которое занимается уголовными преступлениями. — Приятно познакомиться, вы один? — Чонгук не сходит с места, боясь столкнуться с кем-то из гостей. Конечно, он прекрасно знает, что инспектор Нам пришел не один, но его напрягает, что человек с ним не представился сразу. Конечно, это сущая глупость — думать, что кто-то попытается убить его в собственном доме, но даже стать жертвой домушников будет неприятно. — Со мной технический эксперт, он спустится с вами к автомобилю после того, как мы с вами побеседуем, — поясняет мужчина, и Чонгук кивает, мысленно расслабляясь. Немного помедлив, инспектор Нам всё-таки задает вопрос, висящий в воздухе: — Извините за нескромный вопрос, у вас инвалидность по зрению? Вы нас видите? — Да, по зрению, — подтверждает Чонгук после неловкой паузы. Вопрос выбивает почву из-под ног своей бестактностью, но Чон осознает, что нужно расправиться со слоном в комнате до того, как это станет проблемой. Менее неуютно он себя от этого, конечно, не чувствует. Но всё же вряд ли человек, у которого зрение в полном порядке, спрашивал бы своих гостей, зашли ли они в квартиру и сколько человек пришло. У полицейских, в отличие от других людей, напрочь отсутствует эмпатия, раз они находят в себе силы задавать глупые и бестактные вопросы. Чонгук делает вдох поглубже и делает некое подобие улыбки, прежде чем окончательно развеять последние сомнения пришедших. — Я полностью ослеп после аварии, поэтому нет, я вас не вижу, извините. Проходите, пожалуйста, в гостиную. — Благодарю, — сухо заявляет мужчина, явно озадаченный ответом Чонгука. Глухие шаги направляются в гостиную, и художник идет следом, боясь споткнуться о брошенные ботинки. Дойдя до дивана, он нащупывает свободное место, садится и поворачивается чуть боком, надеясь, что так будет видно его лицо. — Большое спасибо, что приехали, для меня немного проблематично ездить одному на дальние расстояния, — неловко говорит Чонгук, прикусывая после этих слов щеку от волнения. Черт, он еще никогда не участвовал в подобных вещах. Кажется, это называется допрос свидетеля? Или подозреваемого? — Я постараюсь ответить на все вопросы, но хочу вас предупредить: воспоминания о том дне доставляют мне, — он делает паузу, стараясь подобрать нужное слово, — дискомфорт. Я не совсем в деталях помню, что тогда произошло, но постараюсь рассказать всё, что получится. — Не переживайте, Чонгук-щи, я думаю, что видеорегистратор и камеры смогут пролить свет на недостающие части вашего рассказа, — успокаивает его инспектор Нам. Чонгук нервно улыбается: ему бы тоже их посмотреть, но он не может. Будь он в состоянии, он бы сам их посмотрел, чтобы удовлетворить собственное любопытство. — Я буду вести аудиозапись нашего разговора, вы не против? — Пожалуйста, — соглашается Чонгук. Во всяком случае это обезопасит его от того, чтобы внезапно стать мальчиком для битья. В эту секунду Чон волнуется: а не нужен ли ему адвокат, чтобы защитить свое честное имя? Он всё-таки подозреваемый или свидетель? — Итак, начнем, — уже успевает сказать инспектор, как Чонгук взволнованно его прерывает. — Возможно, мне стоило позвать адвоката? — от волнения желудок скручивается в узел. — Адвокат не потребуется, — поясняет инспектор. Чонгук сжимает руки в кулаки, стараясь причинить себе как можно больше боли. Ему страшно. — Возможно, вчера я напугал вас по телефону, когда говорил про общественный резонанс дела, но нас мало волнует, что считают простые люди. Мы изучили результаты проверки, проведенной отделом по дорожно-транспортным происшествиям. Они не выявили никаких признаков вашей виновности и посчитали аварию несчастным случаем. Пока у нас нет поводов придерживаться другой точки зрения. Но поймите: ваш брат мертв, вы единственный человек, находившийся в автомобиле помимо него. Мы ни разу не слышали вашу версию событий, у нас только есть протокол с места аварии. Давайте просто постараемся восстановить хронологию событий. Вы являетесь важным свидетелем, который поможет нам понять, что именно послужило причиной аварии. — Хорошо, я постараюсь, — выдавливает из себя Чонгук. Если бы здесь был Сокджин, ему было бы гораздо легче. Однако нельзя надеяться, что Сокджин всё время будет разгребать за него его же проблемы. Вдохнув поглубже, он делает над собой усилие и твердо произносит: — Спрашивайте. — Расскажите о дне аварии ХХ. ХХ. Куда вы направлялись? — Открывалась выставка в Национальном музее современного искусства. Моя выставка. Мы с братом ехали на её открытие. Я встал рано утром, чтобы подготовиться, кажется, в пять утра. Меня пригласили рассказать о картинах и дать интервью, — вспоминает Чонгук, стараясь мысленно сопоставить все факты. — Мы с братом ехали в Национальный музей. — Вы выезжали отсюда? Во сколько? — уточняет инспектор, и Чонгук хмыкает. — Почему вы решили поехать на автомобиле вместо метро? — Да, мы выезжали отсюда. Думаю, было около восьми вечера. Я недавно купил машину, поэтому хотел похвастаться ей перед братом, — поясняет Чон. — Какой у вас автомобиль и когда вы его купили? — Tesla Model S, я купил его за два месяца до аварии, его привезли из Гонконга. Совсем новая, кажется, я успел прокатиться на ней не больше десяти раз. — Расскажите всё, что вы помните, с момента как вышли из дома и до момента аварии. — Мы вышли из дома, и Джонхён-хён сказал мне, что он поведет, — первые предложения даются легко. Чонгук быстро формулирует слова, основываясь на своём сне, который он часто видит во всех подробностях. Один и тот же сон на протяжении нескольких месяцев. — Мой брат очень интересовался моей машиной, и я не смог ему отказать. Я кинул ему ключи, сказал, что очень его люблю, поэтому даю ему машину, а дальше сел на переднее сидение рядом с водителем. Джонхён сел за руль. — То есть за рулем автомобиля были не вы? Вы сидели на переднем пассажирском сидении? — уточняет инспектор. — Нет, вел Джонхён, я сидел рядом с ним, — подтверждает Чонгук, чувствуя, как к горлу подкатывает неприятное чувство волнения. Чем ближе к событию, тем сложнее даются слова. — Что было дальше? — Я пристегнулся. Он сделал несколько комплиментов моей машине, а потом предложил немного прокатиться перед выставкой. Я согласился, но попросил его долго не кататься, потому что боялся опоздать, — вспоминает Чонгук, заметно нервничая. Ему неприятно вспоминать эту часть. Слова становятся тяжелее на языке, он старается дышать как можно глубже и говорить как можно спокойнее. Чонгук чувствует, что еще чуть-чуть, и паника накроет его с ног до головы. Несколько секунд он молчит, стараясь привести в порядок свое дыхание. — Извините, мне тяжело об этом вспоминать. — Всё в порядке, не торопитесь. Может, налить вам воды? — уточняет мужчина, и Чонгук кивает, надеясь, что тот смотрит на него. — Извините, вы мои гости, это я должен предлагать вам воду, — выдавливает он, когда кто-то касается его плеча. Чонгук вытягивает руку вперед и чувствует, как ему аккуратно передают туда стакан. Отпив немного, ему становится легче. Сначала он хочет держать его в руках, но всё же решает, что может облиться с ног до головы и обращается в пространство: — Можете, пожалуйста, поставить? Я боюсь разлить. — Продолжайте, — просит его инспектор, когда стакан почти выдирают из его рук. Чонгук делает глубокий вдох и представляет море. Почему-то ему кажется, что его режут на живую. — Джонхён-хён мне что-то сказал, я не понял ни слова. Машина резко дернулась влево, я открыл глаза и увидел, что мы вылетели на встречную полосу, — Чонгук внимательно следит за своими словами, стараясь избегать автомобильный сленг. Дыхание становится тяжелым, но он продолжает, испытывая какое-то странное удовольствие. — Кажется, машину повело. Джонхён не мог справиться с автомобилем. Словно ему не хватало сил повернуть руль... Я не уверен. Я даже хотел помочь ему. Протянул руку и попытался схватиться, но резко ударился головой, и в глазах потемнело. Помню только звук удара о стекло. Тогда я подумал, что Джонхён был не пристегнут. — Это всё, что вы помните? — уточняет полицейский, и Чонгук кивает. Как только он заканчивает пересказывать события, ему тут же становится легче. Как будто тиски разжимают его горло и желудок. — Что ж, довольно подробно, даже лучше, чем мы ожидали, а говорили, что ничего не помните. — Я не уверен, что так и было на самом деле, но именно так мне это снится каждую ночь, — задумчиво проговаривает Чонгук. Мог ли он приукрасить события в своей голове? — Вы уверены, что за рулем был ваш брат? — интересуется мужчина, заставляя Чонгука задуматься. — Я точно дал ему ключи, — уточняет художник. — Хорошо, спасибо. Вы замечали за своей машиной какие-то проблемы? — Нет, не помню ничего подобного, она всегда была в хорошем состоянии, — замечает Чонгук, и полицейский хмыкает. — Скажите, вы знаете, почему стукнулись головой? Вы столкнулись с другим автомобилем? Что произошло? — этот вопрос ставит художника в тупик. Он не смотрел на дорогу, когда произошел удар. — Я не помню, — шепчет Чонгук после нескольких секунд молчания. — Я был сонный и смотрел на руль. Всё произошло так быстро, что я ничего не понял. — Что ж, если это всё, то спасибо большое. Вы можете проводить нас до вашей машины, чтобы мы взяли видеорегистратор и наш специалист просмотрел показания вашего автомобиля? — спрашивает полицейский. — Да, конечно, — соглашается Чон, по привычке кивая. — Следуйте за мной.       Чонгук не знает, где он находит в себе столько уверенности, когда вскакивает на ноги. Волнение отступает куда-то назад, пока он добирается до двери и открывает ее нараспашку. Наверное, больше всего он боялся услышать какую-то оценку собственным действиям, но полицейские, на удивление, не занимают ничью сторону. Возможно, дело в его особенности (Чонгук морщится, когда это слово приходит ему на ум), но сейчас в последнюю очередь хочется думать о том, как его действия оценивают другие люди с моральной точки зрения. Пока они молча едут в лифте на парковку, Чон думает, что еще никогда не чувствовал такой легкости и эйфории с дня аварии: впервые с него сбросили камень, мешавший сделать хоть шаг. Когда лифт открывается, оповещая о приезде громким звуком, Чонгук уверенно выходит на парковку. К сожалению, тут его работа закончена. — Дальше я помочь вам не могу, извините, — замечает он, не оборачиваясь. — Не знаю, какая машина здесь моя, но, думаю, вы ее легко узнаете. — О да, несомненно, — отвечает инспектор Нам, и Чонгук окончательно успокаивается. — Даже жаль, что так получилось, машина-то была совсем новая, — раздается другой голос, видимо, технического эксперта. Чонгук пожимает плечами: машина, действительно, была новая. Он уже собирается возвращаться, как вспоминает, что эксперту надо предоставить доступ к автомобилю. — Я сейчас ее вам открою, делайте, что хотите, — добавляет Чонгук, доставая из кармана смартфон и поднося его к уху. Пока механический голос проговаривает ему название приложений, парень судорожно пытается вспомнить, где именно кнопка включения. Найдя нужное, он дважды щелкает по нему и, подняв телефон к лицу, открывает. Наугад ткнув, Чон надеется, что открыл машину вместо того, чтобы включить подогрев руля. «Зарядите автомобиль», — противно пищит из телефона, и художник натянуто улыбается. Он совершенно об этом забыл. — Если вам нужно будет подключиться к оборудованию, здесь в доме есть мини подстанция для зарядки электромобилей. Зарядка займет максимум полчаса. Провод длинный, так что должен дотянуться. — Спасибо, Чонгук-щи, думаю, мы разберемся, — подает голос инспектор, и Чонгук вымученно улыбается. Кажется, ему нужно сделать перерыв.

***

      Хотя у Сокджина полно дел сегодня, в мыслях он вновь и вновь возвращается к Чонгуку. Когда ему удается дозвониться до психотерапевта, он на пути к хасукчипу. Внятного пересказа случившегося не получается: Сокджин путается в наблюдениях и днях, но рассказывает о самом главном — о возможной попытке суицида. На удивление, доктор Ким не разделяет его опасений, что заставляет Сокджина задуматься, насколько этот врач компетентен. Он много раз сталкивался с самоубийством, и, хотя у него нет профильного образования, иногда невозможно предсказать, что у человека в голове. Возможно, Чонгук рассказывает ему что-то, что позволяет доктору делать такие выводы, но с Кимом этим никто не делится. Сокджин предпринимает попытку получить ответы на давно волнующие его вопросы, но психотерапевт его обрывает и прощается, напоследок напоминая наблюдать за внезапными эпизодами дереализации Чонгука. Сокджин понимает, что язык психотерапевта связан врачебной тайной, и все равно не может не злиться: в конце концов, не доктор Ким целовался с Чонгуком в доме его родителей. От одной мысли реабилитолога передергивает. Об этом он, конечно, врачу не рассказал; в любой другой ситуации он, наверное, тут же бы поделился этим со специалистом, но тут на кону не только чувства Чонгука, здесь дело в его собственных страхах.       И на встрече с хозяйкой, и в магазине, пока он грузит в свою машину печь, Сокджин думает о том, что сейчас делает Чонгук. Как бы психотерапевт не был уверен в том, что с художником ничего не случится, Ким не может успокоиться. В голове вновь и вновь возникают образы искалеченного, лежащего в крови Чонгука, неподвижного, сломанного. Еще никогда до этого Сокджин так не боялся возвращаться домой. Всю дорогу назад он ещё больше накручивает себя, даже порывается позвонить младшему, но всё же отказывается от этой мысли: что будет с ним, если Чон не поднимет трубку? Когда автомобиль оказывается у въезда в Деревню ООН, Сокджин порывается развернуться и уехать куда-нибудь подальше от Сеула и от своих чувств. Пересилив себя, Ким всё же заезжает на территорию.       Когда машина оказывается у дома Чонгука, Сокджин внезапно чувствует, как слезы капают с подбородка на одежду. Он сам не заметил, как начал плакать. Заехав на парковку, он глушит автомобиль, и слезы подступают с новой силой. Ким понимает, что это глупо — реветь, когда еще ничего не случилось, но не в силах остановиться. Несколько минут он сидит в машине на парковке дома младшего и упивается собственной беспомощностью. Сложив руки на руль, он опускает голову и клянется себе, что больше никогда не возьмет себе пациентов, что Чонгук станет последним. Из горла вырывается хрип, и воспоминания, которые он так долго прятал, вылезают на поверхность. Постепенно слезы просто заканчиваются. Не потому, что ему легче, просто больше нечем плакать. Сокджин сидит в машине в гробовой тишине, делая глубокие вдохи. Кажется, ему самому нужен психотерапевт. Будь его воля, он бы остался в машине навсегда.       Когда на часах уже шесть вечера, Сокджин находит в себе силы подняться в квартиру. На негнущихся ногах он поднимается по лестнице, забыв про лежащую в багажнике печь, которую, наверное, один всё равно не поднимет. Подъем по ощущениям длится вечность, потому что, когда он оказывается около двери в квартиру, ему тяжело дышать. Кривоватые пальцы набирают приевшиеся цифры, и Сокджин дергает дверь на себя. Сделав шаг в квартиру, он громко кричит: «Я дома!», и тут же слышит радостное «Привет, хён!» На губах расплывается дурацкая улыбка, а в легких как будто снова появляется воздух. Он даже не заметил, как сказал, что он дома.

***

— Чонгук-щи, я понимаю ваши эмоции, но вы когда-нибудь задумывались о природе своих чувств к Сокджину-щи? — Что вы имеете в виду? — Сокджин-щи — единственный близкий вам человек после того, как ваш брат умер. Не допускаете ли вы мысли, что все ваши чувства — это всего лишь привязанность? Я не тороплю вас с ответом, но подумайте над тем, что вы именно чувствуете. Вы ведь боитесь его потерять? — Да. — Но почему вы боитесь его потерять? Потому что любите или потому что кроме него у вас никого нет?