Шрифт Брайля

      Разговор с доктором Кимом оставляет на душе неприятный осадок. Вопреки ожиданиям, что всё разрешится, ситуация только усложняется, и от этого Чонгук чувствует себя еще более подавленно. Доктора Кима нельзя назвать жестким: будучи хорошим специалистом, мужчина тщательно подбирает слова и легко считывает эмоции своего пациента. Тем не менее всё сказанное им почему-то задевает парня и никак не выходит из головы. В глубине души Чонгук понимает, что и до этого допускал возможность, что сложившиеся между ним и Сокджином отношения вызваны исключительно привязанностью, но старался подавить свои опасения. Но теперь, когда эти мысли обрели словесную форму, он мечется в сомнениях относительно всего, что испытывает последние три месяца.       Сначала Чонгук пытается разложить по полочкам все события с Сокджином, прокручивая случившееся и сказанное старшим. Однако при попытке найти этому объяснение, Чонгук окончательно теряется. Стоит подумать о старшем, как он становится сам не свой, мысли путаются и ускользают, а внутреннее состояние становится настолько беспокойным, что его бросает в мелкую дрожь. Бесполезно пытаться разобраться в чем-то, когда это доводит тебя до безумия. Чонгук не находит в себе сил бороться с собственными тараканами. В одном доктор Ким точно прав: у него больше никого нет, кроме Сокджина. Вся жизнь крутится вокруг старшего. Даже если предположить, что его чувства — настоящая симпатия, Чон не понимает, как доказать это реабилитологу? Чонгук пытается сочинить в голове аргументы, придумать, что сказать, но он не может составить и пары предложений всякий раз, когда представляет их возможный разговор. Как он может убедить кого-то в том, что любит его, если теперь не уверен в этом сам?       Копание в собственных мыслях определенно не идет ему на пользу: в первый вечер после разговора с психотерапевтом Чонгук снова плохо спит, постоянно просыпается и успокаивается только тогда, когда, прислонив ухо к двери, слышит, что Сокджин сопит в соседней комнате. Ему необходимо на что-то отвлечься, придумать себе какое-то занятие, чтобы перестать думать. В одну из бессонных ночей он копается в интернете, пытаясь найти, чем занимается молодой незрячий мужчина в таком большом городе как Сеул. Результаты поиска его удивляют: оказывается, девять человек с инвалидностью по зрению из десяти оказывают услуги массажа. Чонгук силится представить себя в этом амплуа, даже пробует сделать массаж своей подушке, но вскоре бросает затею. Он не считает такое занятие чем-то плохим или недостойным, но почему-то ему кажется, что массаж — это не то занятие, которое принесет ему удовольствие. Конечно, если он не делает массаж Сокджину, разминая его плечи и спину. Чёрт. Снова. Соберись, Чон Чонгук.       По одной из ссылок Чон узнает о спорте для незрячих. Сначала энтузиазм его не велик: ну и чем он может заниматься? Однако, открыв страницу, Чонгук с удивлением узнает, что может кататься даже на горных лыжах. Как это возможно? Внезапно ему кажется, что он совершенно не знает ни самого себя, ни других людей. Почему-то ни Сокджин, ни его отец никогда не говорили о спортивных тренировках. С другой стороны, вряд ли кто-то из клиентов Сокджина в первые месяцы внезапно начинал заниматься спортом. Чонгук трясет головой: из всех видов спорта он может представить себя, пожалуй, только в футболе или в дзюдо. И хотя всё это звучит интересно, сейчас ему немного страшно выходить из дома и ехать на такси на другой конец Сеула тренироваться, учитывая, что расследование еще не закончилось.       Поэтому Чонгук останавливается на чем-то знакомом и пробует себя в «просмотре сериала», но первое же упоминание романтики и любви, хотя и вскользь, заставляет его скривиться и быстро закрыть приложение. Чонгук и раньше не мог назвать себя ценителем любовных сюжетов, но теперь они только сильнее его путают. Пока он смотрит сериал, он часто на бессознательном уровне представляет их с Сокджином, и от этого, наоборот, всё становится только сложнее. Только тогда Чонгук вновь вспоминает о скульптуре.       Зайдя в мастерскую в первый раз за долгое время, Чонгук чувствует себя странно: он даже не знает, как здесь всё теперь лежит. В последний раз он был здесь несколько месяцев назад, и Сокджин, наверное, здорово убрался, когда поставил сюда печь. Аккуратно сделав пару шагов в центр с вытянутой вперед рукой, он находит стул и стол. Чонгук не может сдержать улыбки, вспоминая о том, как его мастерская выглядела задолго до аварии: там точно не было ни стола, ни стула. Сокджин действительно позаботился о том, чтобы у него всего было достаточно для нового увлечения. Чонгук ставит на стол украденное с кухни яблоко, его сегодняшнюю модель для лепки. Усевшись, он проводит руками по столу в поисках необходимых инструментов. Пальцы ловко подцепляют упаковку с самого дальнего края, обычно в таких продают глину. Несмотря на просьбу купить пятнадцать килограммов, Сокджин, кажется, подумал и о том, насколько удобно будущему скульптору будет в процессе, поэтому нашел небольшие пакеты, которыми легко пользоваться в положении Чонгука. Подтянув пакет поближе к себе, Чонгук аккуратно снимает упаковку и касается материала: то, что надо. Рядом с упаковкой стоит небольшая пластиковая тарелка, которую Чонгук легко наполняет водой в ванной, прежде чем вернуться к рабочему месту.       Пальцы тщательно мнут глину, не пропуская ни сантиметра, пока Чонгук пытается вспомнить, когда он в последний раз вообще лепил что-то. С тех пор, как руки начали уверенно держать кисть, кажется, к мерзкой глине он больше не возвращался. Называть её мерзкой, конечно, преувеличение, но ему всегда больше нравилось пачкаться в разноцветных масляных красках, которые в первое время было сложно оттирать с кожи, потому что было в этом что-то особенное. В университете он даже думал над тем, чтобы заняться боди-артом, потому что идея о том, чтобы использовать собственное тело в качестве объекта, сводила его с ума. Однако холст всё же принес ему больше признания и заставил забыть об этой безумной идее. Чонгук вздыхает, вспоминая разукрашенные лица детей. Теперь уже поздно. Постукивая куском глины о стол, он думает о том, что, возможно, лепка не так уж противна, он просто не дал ей шанса в прошлом и напрочь выбросил их головы все полезные воспоминания, связанные с этим видом искусства. Вместо глиняного фристайла, Чонгук решает довериться профессионалам и находит в интернете видео-инструкцию о лепке, надеясь, что диктор будет достаточно многословен и ему не придется действовать наугад. Какая-то милая женщина действительно оправдывает ожидания, мило щебеча и рассказывая о принципах ручной лепки.       Закончив с приготовлениями, Чонгук аккуратно берет свою сегодняшнюю фруктовую модель в руки и по привычке прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться. Внезапное осознание всей глупости своих действий вызывает у него неудержимый хохот. Зачем он прикрывает глаза, если все равно ничего не видит? Качнув головой, художник медленно прощупывает яблоко, как будто ищет в нем изъян, несколько секунд теребит черенок и потом гладит бока. Интересно, возможно ли повторить такую простую, но при этом уникальную вещь, не сравнивая её визуально? Хотя это и кажется почти невозможным, Чонгук решает попробовать.

***

      Сокджин стойко держится ровно сутки, после чего сдается и всё же звонит Хосоку. В отличие от Чонгука, у него психотерапевта нет, да и вряд ли такому, как доктор Ким, можно рассказать о том, какой ураган бушует у него внутри. В этом плане Хосок — самый понимающий человек на планете, и, хотя иногда он говорит то, чего слышать совсем не хочется, без Чон Хосока Сокджин бы, наверное, уже давно сошел с ума.       С Хосоком они сошлись характерами почти сразу, что называется, оказались на одной волне, поэтому Сокджин страшно волновался, как отреагирует новоиспеченный друг на признание, что ему симпатичны мужчины. Воспитанный в консервативной семье, не имеющий ни единого пирсинга Чон Хосок казался Сокджину примером для подражания во всех вопросах, несмотря на то, что был его младше. Однако друг, на удивление, его в этом вопросе успел опередить: рассказал о симпатии к мужчинам первым, и сделал это так непринужденно, как будто они жили где-то в Европе, а не в Корее, оплоте традиционных ценностей. Сокджин тогда немного опешил от признания, а потом выдавил: «Мне тоже», — и больше этой темы они не касались, словно разговор ему приснился. Ровно до Чонгука. Хотя, если не лукавить, Сокджин и не помнит, когда ему последний раз нравился кто-нибудь другой.       Обсуждать с Хосоком Чонгука в квартире последнего немного страшно, учитывая, что он в любой момент может стать свидетелем их разговора, поэтому Сокджин спускается на парковку и запирается в автомобиле, надеясь, что никто из соседей парня не помешает ему: услышать суть надо потрудиться, но не хватало еще, чтобы какая-нибудь богатенькая старушка с миллиардом вон на шее глазела на то, как он в незаведенной машине обсуждает свои любовные проблемы, смущая его своим пристальным взглядом. Набрав номер, Сокджин неторопливо оглядывается по сторонам, отмечая, что на парковке небольшого жилого дома абсолютно безлюдно. За несколько месяцев проживания он не помнит, чтобы хоть раз пересекался с кем-то из жильцов, и если бы не обилие автомобилей класса люкс, то он бы подумал, что всё здание принадлежит Чон Чонгуку. В очередной раз пробегаясь взглядом по лучшим достижениям автомеханики последних трех лет, Сокджин случайно натыкается на искореженный автомобиль Чонгука, стоящий по правую руку от его собственной машины. Нельзя сказать, что он никогда не видел автохлам, оставшийся после аварии своего клиента, однако всякий раз, когда Сокджин приезжает и паркуется, он старается не смотреть на то, что осталось от некогда новенького изобретения Илона Маска. Ему не видно всех повреждений машины, когда он сидит на водительском месте, но когда взгляд цепляется за разбитый в мясо кузов, где сидел брат Чонгука, всё внутри Сокджина холодеет. Какого черта эта развалюха еще здесь? Сокджин мечтает, чтобы ничего не напоминало ему об организации похорон близкого Чонгуку человека. Но вспоминая тот день, когда Чонгук внезапно спросил о своей машине, Сокджин тут же поправляет самого себя: слава Богу, эта развалюха ещё здесь. — Хён? — голос Хосока заставляет Сокджина улыбнуться. На душе неожиданно становится тепло, как будто вновь наступила весна. — Как дела? — Привет, Хосок-а, — выдыхает Сокджин, все ещё улыбаясь в трубку. — Скажи что-нибудь на диалекте. — Ты мне за этим звонишь? — звонко смеётся Чон в трубку, и на секунду Ким забывает о всём, начиная смеяться вместе с младшим. Изрядно посмеявшись, он все же выполняет просьбу: — Сокджи-и-ин-хён. — Обожаю твой диалект, — сквозь смех признается Сокджин, когда слышит заветные интонации. Иногда он завидует другу, что тот не родился в Сеуле и в совершенстве владеет своим голосом. Сколько раз Сокджин не пробовал повторить, его попытки выходят лишь странной пародией. — Что случилось? — на диалекте спрашивает Хосок, снова вызывая у старшего смешок. — Я не могу позвонить своему любимому донсэну просто так? — задорно отвечает Сокджин. Хосок красноречиво молчит, заставляя Кима глубоко вздохнуть. От него ничего не скрыть. Веселье куда-то пропадает, когда он вспоминает о причине своего звонка: — Мне нужен твой совет. — Опять Чонгук? — уточняет младший, и Сокджин хочет возмутиться и сказать, что не всё вертится вокруг его клиента, но прикусывает губу. Как бы он не отрицал, звонит он действительно из-за Чонгука. — Рассказывай. Надеюсь, ты звонишь, чтобы спросить меня, когда лучше делать свадьбу — зимой или летом. В таком случае лучше зимой, но не раньше моего дня рождения. Не хочу, чтобы ты перетягивал все внимание на себя. — Боюсь, я тебя не порадую, — осторожно замечает Ким, уставившись в лобовое стекло. — Это прозвучит ужасно глупо. Я не понимаю, что он ко мне чувствует. И свои эмоции тоже. — Хён, ты прямо как Белла из "Сумерек"! — Очень смешно, — кисло замечает Сокджин, касаясь руля и аккуратно проводя по нему рукой. — Ну так что наш Эдвард? — Хосок! — Ладно-ладно. Про Чонгука я уже слышал. Ты думаешь, что ему кажется, что ты ему нравишься, а на самом деле это просто очередная привязанность. — Да. У него сейчас никого нет, конечно, он не захочет меня отпускать… — А ты? — вопрос ставит Сокджина в тупик. — Ты сказал, что ты не понимаешь, что чувствуешь. Может, просто боишься себе признаться? Я думал, мы уже прошли этап, где ты признаешь, что он тебе нравится. — Я не знаю. Сначала мне казалось, что он мне действительно нравится, что меня, конечно, немного пугает. Сейчас, — Сокджин вздыхает, — я совсем запутался. До Чонгука мне много лет никто не нравился. Может быть, это всё — тоже привязанность? — И ты привязался к нему и думаешь, что любишь, потому что…? — Потому что боюсь, что он наложит на себя руки, — тихо шепчет Сокджин, повернув голову. Из окна пассажира на него в упор глядит искореженная машина Чонгука. — Знаешь, я тоже иногда боюсь, что ты наложишь на себя руки, хён, но я бы тебя целовать не стал. — А если бы мы выпили? — И, если бы мы выпили, тоже. Просто подумай над этим. Я не могу за тебя сказать, что ты чувствуешь. Только ты знаешь, что у тебя на душе. Но почему ты боишься за Чонгука? Он тебе друг? Он тебе симпатичен? Почему он важен для тебя? — он не знает причины. В те редкие моменты, когда Чонгук — это Чонгук, а Сокджин — всего лишь Сокджин, между ними проскакивает искра, и Ким не хочет, чтобы это заканчивалось. Страх? Влюбленность? Привязанность? Что, черт возьми, им движет? Хосок, кажется, чувствует настроение старшего, поэтому добавляет: — Не нужно отвечать сейчас, просто постарайся найти ответ на этот вопрос. — Может, встретимся? — с надеждой произносит Сокджин. — Если планируешь всю встречу ныть про Чонгука, то я пас, — хохочет Хосок. — Прости. Правда, — от всего этого разговора Киму ужасно неловко: в машине внезапно становится жарко, и он касается лба, чтобы вытереть проступившие капельки пота. — Знаешь, хён, я очень хочу, чтобы всё это было серьезно. Правда. Я не знаю почему, я даже ни разу не видел Чонгука вживую, но ты так изменился за эти два месяца, — поспешно говорит Хосок. — В начале лета ты стал похож на тень. Зарылся в своих книгах, не выходил из дома. Конечно, мне не очень нравится твоя работа. Было много болезненных событий, но я чувствую, что с Чонгуком в этот раз всё по-другому. Не могу объяснить. — Знаешь, иногда мне тоже так кажется. Иногда я забываю о том, что мы связаны его аварией, — шепчет Сокджин, глядя на темную панель приборов. — Когда мы были у меня дома, я не знаю, что на меня нашло, но я впервые задумался над тем, что не хочу его отпускать. Он как будто должен быть на нашей кухне, перекидываясь словами с моей мамой. Когда он упал на колени в благодарность за эти дни, у меня внутри что-то оборвалось. Хосок-а, я не понимаю. Может, я старею? — Это само собой, — замечает Чон, и Сокджин фыркает. — Паршивец! Корми тебя ещё, — возмущается Сокджин, едва сдерживая смех. — Да когда такое было в последний раз, — обиженно замечает Хосок, и Сокджина прорывает. — Тебе смешно? А вдруг я голодаю?! — Хоба, я прямо сейчас приеду кормить тебя свининой, если ты не остановишься. — Давай встретимся, когда все любовные терзания Беллы Свон будут позади… — Я не Белла! — восклицает Сокджин, ударяя по рулю. — Хорошо, если это тебя успокоит, то ты не Белла, — обещает младший. — И все же когда приедешь из Форкса, дай мне знать. — Чон Хосок, — успевает сказать Сокджин, когда его обрывают короткие гудки. Этот негодяй еще и трубку бросил! Все его душевные терзания были омрачены сравнениями. Разве он похож на Беллу?       И все же Хосок умеет его развеселить: улыбка сама расцветает на лице, когда Сокджин вспоминает его заливистый смех. Только Хосоку могло прийти в голову сравнить его с известной героиней вампирской саги. Вздохнув, Ким осматривает салон машины, проверяя, не пора ли отвезти её на мойку. Посмотрев под ноги, он замечает, что коврик усыпан крошками и мелкой грязью. Черт, опять придется пылесосить.       «С Чонгуком в этот раз всё по-другому». Слова Хосока звучат, как мёд для ушей, но достаточно ли глуп Сокджин, чтобы обманываться насчет младшего? Уставшие глаза быстро находят ненавистную Теслу. Всё повторяется снова. Только на этот раз Сокджин сам виноват в том, что переступил черту и привязался к клиенту. Как бы он не старался понять почему, сердце лишь глухо стучит в ответ.       Сокджин кладет телефон на колени и поднимает правую руку ладонью вверх, пытаясь разглядеть свою линию любви. Может, обратиться к гадалке? Большой палец очерчивает остальные, и парень морщится: рука мокрая, как будто он снова подросток, собирающийся на свидание. Вытерев руку о джинсы, он снова хватает телефон. А если посмотреть на картины Чонгука снова? Поможет ли это прояснить его чувства? В поисковой строке Сокджин быстро набирает «Чон Чонгук». Полиция Сеула возобновила расследование по делу художника Чон Чонгука. Чон Чонгук убил своего брата? 15 ч назад       На секунду Сокджину кажется, что сердце выпрыгнуло из груди, разорвав ее на мелкие кусочки. Сжав телефон посильнее, он вновь поднимает глаза на виновницу всех страданий Чон Чонгука. Электромобиль за миллионы вон, надежный и навороченный, ага, как же. Вот он, автохлам, который стоил хозяину всего: семьи, работы, собственного здоровья. По телу пробегает мелкая дрожь, и Сокджину кажется, будто бы температура на улице резко упала на десятки градусов. Интересно, Чонгук знает о том, что его обвиняют в смерти единственного близкого человека? Ким искренне надеется, что это лишь заголовок. Сокджин знает, что ему не стоит читать, что пишут желтые газетёнки, но пальцы действуют быстрее, дважды кликая по заголовку. Хоть бы это была шутка.       Глаза реабилитолога пробегаются по статье, и с каждой новой строчкой тревога нарастает, а дрожь усиливается. Какого черта? Насколько бесчувственный человек мог это написать? Как можно допустить мысль, что Чон Чонгук мог специально убить самого близкого ему человека? От прочитанного сводит живот, и Сокджин вот-вот задохнется. Ненавистный телефон обжигает руку, и парень откидывает его на соседнее сидение, стараясь скорее избавиться от источника тревоги. Почему ему кажется, будто на него вылили ушат помоев?       Резко дернув дверь на себя, Сокджин выскальзывает из машины и в несколько шагов преодолевает расстояние до убитой в хлам Tesla. Орудие убийства? Он делает глубокий вдох и жмурит глаза, надеясь успокоить нервы. Ладони непроизвольно сжимаются в кулаки, пока боль от впившихся ногтей не становится невыносимой. Широко распахнув глаза, Сокджин с ненавистью смотрит на машину: мир над ним точно насмехается. Почему именно сейчас, когда Чонгук начал обо всем забывать, необходимо к нему лезть и заставлять переживать всё заново? Подняв кулак повыше, Сокджин надеется разбить этой машине еще что-то, чтобы отомстить за страдания Чонгука, и еле удерживает себя от того, чтобы снести зеркало. Кулак висит всего в нескольких сантиметрах, но он не находит в себе сил довести дело до конца. Испепеляя машину взглядом, Сокджин убирает руку в карман. Разбивать еле уцелевший автомобиль, когда Чонгук ищет возможность распродать его на запчасти, — неправильно и глупо. Наверное, так мог бы поступить пятилетний ребенок, но никак не тридцатилетний молодой человек. К черту всё. Сокджин отворачивается от ненавистной Tesla и достает брошенный телефон с пассажирского сидения. Ему надо поддержать Чонгука. Правда, он не знает как.

***

      Чонгук не может сказать, что он часто замечал красоту в обычных яблоках. Конечно, он ел их сотни раз, но никогда не понимал людей, которые годами рисуют натюрморты, размещая на столе фрукты в самых разнообразных сочетаниях. Его всегда больше увлекали пейзажи: каждый день никогда не бывает похож на предыдущий, деревья, облака, люди проживают свою жизнь и исчезают так же быстро, как и появляются. Тем не менее, скульптура заставляет его по-новому взглянуть на самые обычные вещи, открывая их красоту.       Он никогда не признавал за яблоками индивидуальности, списывая их со счетов, обращая внимание только на большие деревья и дома. Теперь индивидуальность не признают за ним: подобно яблоку, которому место либо на кухне, либо на помойке, как только оно заплесневеет и начнет портиться, его поместили в категорию чего-то не заслуживающего внимания общества. Вместо яблони, расцветающей в центре Сеула у всех на виду, он теперь всего лишь яблоко в магазине.       И все же яблоки не похожи друг на друга: множество форм и черенков, цветов, которые он не видит, размеров, сортов… Этот фрукт, ставший его моделью несколько дней назад, Чонгук трогает с особой нежностью, страстно и въедливо, изучая каждую впадинку и изгиб. Скульптура кажется ему теперь чем-то интимным, наполненным особым смыслом и изящностью.       Когда его первое яблоко, наконец, готово, Чонгук испытывает почти детскую радость, словно он впервые сказал слово «мама». Его руки касаются глины, кажется, часами, пока не выходит достаточно сносно для обжига. Поместив работу в печь, Чон кусает губы, не в силах дождаться результата. Признаться честно, он очень переживает, что не попал в настройки: хотя Сокджин каким-то образом умудрился включить голосовое управление, Чонгук не уверен в том, что яблоко не треснет от перепада температур. И всё же пробовать надо, решает он. Возможно, ему стоило купить именно полимерную глину… Мотнув головой, Чонгук оставляет мастерскую и выходит на кухню попить воды. — Чонгук-а, — немного нервно зовет Сокджин, и Чонгук почти подпрыгивает от неожиданности: он так увлекся работой, что совершенно забыл о том, что старший дома. — Хён? — на всякий случай Чон улыбается в неизвестном направлении, проходя к холодильнику. Открыв дверцу, он вытягивает бутылку и делает несколько крупных глотков. — В чём дело? — Слышал, ты включил печь. Разобрался? — участливо спрашивает старший, и Чонгук лишь кивает, надеясь, что старший его видит. По голосу кажется, будто он сидит за кухонным столом. — Надеюсь на это. Не совсем уверен в настройках, так что первый образец может лопнуть, — Чонгук старается звучать как можно более равнодушно, когда произносит эти слова. Конечно, он не хочет, чтобы его первая за долгое время работа лопнула или ненароком испортила новую печь. — Долго ждать? — Пару часов, — он делает глоток и убирает бутылку обратно в холодильник, тщательно ощупав место. Закрыв холодильник, Чонгук несколько секунд молчит, собираясь с мыслями. В голове буря всякий раз, когда Сокджин напоминает о своем присутствии. Интересно, если Чонгук сейчас заговорит о поцелуе, тот убежит из квартиры? Отвернувшись от холодильника, он хватается за столешницу покрепче. И почему он так боится ухода Сокджина? Он все еще не знает, что сказать доктору Киму. — Всё в порядке? — уточняет Сокджин, и Чонгук готов расхохотаться. Конечно, в полном порядке. Он ослеп, потерял брата, на него завели дело в полиции, полгорода желает, чтобы он сгнил в тюрьме, а еще он настолько трус, что боится поднять тему поцелуя. Потому что он боится потерять единственного друга, которого хочет целовать и никуда не отпускать, ведь у него больше рядом никого нет. А, еще он гей, и если об этом узнает общественность, то он, наверное, станет синонимом дьявола. В остальном всё, конечно, в полном порядке. — Чонгук?       Чонгук медлит с ответом. Рассказать Сокджину, что он под следствием? А может заставить его ответить сейчас, пока в голове откуда-то взялась нечаянная храбрость? И если Сокджин уйдет, то просто сдохнуть, чтобы больше не мучиться. Губы сами расплываются в улыбке. — Нет. Ничего не в порядке. Я не в порядке, — впервые за долгое время его голос звучит так уверенно и низко. — Мне позвонить доктору Киму? — обеспокоенно встревает Сокджин, и Чонгук быстрыми шагами преодолевает расстояние до него, надеясь на свое чутье. — Не смей! — почти кричит он, дергая стул на себя. От своего голоса становится противно на душе, и он уже считает минуты, когда Сокджин встанет и уйдет. Сейчас или никогда. — Доктор Ким не может решить эту проблему. Я не знаю, смогу ли я дальше молчать. Прости. Пожалуйста, выслушай меня.       Чонгук сжимает спинку стула и выдыхает. Черт, он, наверное, сейчас пугает старшего своим поведением. Но если еще чуть-чуть, то он лопнет от всех сомнений и разорвется на миллионы атомов. Прикусив губы и зажмурив глаза, он мысленно считает до пяти и выдыхает, прежде чем продолжить: — Ты можешь пообещать дослушать до конца? И, если я тебе хоть чуть-чуть важен, быть со мной честным? — с надеждой просит он, не открывая глаз, как будто это меняет хоть что-то. — Хорошо, Чонгук, — тихо произносит Сокджин, и Чонгук не может понять, что он вкладывает в это предложение. Хорошо, Чонгук, говори, что хочешь, а потом я уйду. Хорошо, Чонгук, говори, потому что ты мне важен. Хорошо, Чонгук, я буду верен своим обещаниям. — Я знаю, что мы договорились всё забыть. Я знаю, что мы были оба пьяны, хён. Я это понимаю. Но я не могу выкинуть тот день из головы, как бы я не старался, — Чонгук опускает голову как можно ниже, чтобы Сокджин не видел его лица. — Всякий раз, когда ты уходишь из дома за продуктами, я задаюсь вопросами: а вернется ли он? Или он оставил меня? Я просто схожу с ума. Я не знаю, что со мной. Раньше я постоянно возвращался в день аварии, думал о ней. Теперь я думаю о тебе. Что было бы, если бы аварии не было, что было бы, если бы ты сейчас остался со мной, что будет, когда ты уйдешь. И всякий раз этот поцелуй кружит мне голову, будто я снова напился. Я правда не знаю, что со мной, но мне кажется, что в какой-то момент я влюбился в тебя. Не знаю, когда это было: вчера или неделю назад, или это было месяц назад. Может, это случилось минуту назад. А может, это случилось задолго до того, как я встретил тебя в первый раз. Я не знаю. Я просто не хочу забывать, какие на вкус твои губы, потому что когда я их коснулся, мне показалось, будто я снова вижу сотни цветов.       Внезапно Чонгук замолкает, не в силах подобрать слов. Из легких как будто выпустили весь воздух, и он почти задыхается от нехватки кислорода. Сокджин сохраняет молчание, что ранит еще сильнее: едва ли его тронет признание чокнутого ослепшего художника-миллионера, который скоро останется без гроша на улице. Глаза наполняются слезами, и Чонгук жмурится посильнее, чтобы не дать им потечь по взмокшему от пота лицу. Прикусив губы до крови, он медленно считает про себя до пяти, но Сокджин все молчит. Кажется, это конец. — Я знаю, что тебе сейчас неловко. Может быть, противно. Возможно, ты думаешь, что я какой-то испорченный. Я готов это услышать. Только ответь честно, ты правда хочешь забыть о нашем поцелуе навсегда, будто его никогда не было? Именно хочешь, а не считаешь, что так правильно, — голос Чонгука срывается, и слезы все-таки прорываются сквозь пелену плотно сжатых ресниц, смешиваясь с потом. Чем дольше Сокджин молчит, тем больше ему кажется, будто он сейчас отвергнет его. В горле стоит ком, его вот-вот вырвет. — Не знаю, — тихо выдыхает Сокджин, и Чонгук едва слышит его. Сжав спинку стула, что есть мочи, он ревет, не сдерживаясь. Какого черта он даже сейчас умудряется выставить себя немощным? Сокджин, кажется, аккуратно подбирает слова: — Я не знаю, Чонгук. Иногда я действительно хочу о нем забыть, потому что я устал о нем думать. Я не понимаю, алкоголь ли, может, моя сексуальная неудовлетворенность, может, я тоже что-то чувствую… Может, я просто боюсь, что ты тоже наложишь на себя руки, как это сделали пять человека до тебя. Ты ведь тоже думал об этом? — Я не… — хочет успокоить его Чонгук и осекается. Он попросил Сокджина быть честным, а сам пытается соврать ему. Подтирая слезы правой рукой, он думает над тем, что сказать. — Я хожу к психотерапевту не просто так. Я думал об этом сотни раз. Даже пять минут назад. Прости. Я не хочу об этом думать, — он касается своего лба и сминает кожу посильнее, — но я не могу не думать. Так работает сейчас моя голова. И всё же я стараюсь, правда. Я обсуждаю это с доктором Кимом. Так проходит мое лечение. — Я боюсь за тебя, — выдыхает Сокджин, и его голос кажется таким разбитым, будто он сейчас сам заплачет. — Ты бы хотел поцеловать меня снова? — шепчет Чонгук в ответ, надеясь, что старший его слышит. Сокджин молчит. — Скажи правду, хён. Ты бы хотел? — Не знаю, — еле слышно отвечает Сокджин. Чонгук вздыхает. — И что теперь, когда убедился в том, что я возможно наложу на себя руки? Пойдешь проверять другие варианты? Снова напьемся? Может, перепихнешься с кем-нибудь? — Чонгука трясет, когда слова срываются с его губ. Он не понимает, откуда в нем столько злости. — Чонгук, я… — Давай проведем эксперимент, — перебивает его Чонгук. — Только давай будем честны. Сейчас ни один из нас не пьян. Один поцелуй. Если ты ничего не почувствуешь, то мы навсегда забудем о том, что было. — Я не думаю, что это хорошая идея, — неуверенно замечает Сокджин, но Чонгук не собирается останавливаться сейчас. — Один поцелуй, хён. Не больше трех секунд, если нам обоим не понравится. — Чонгук, — еще чуть-чуть и Сокджин поддастся на его уговоры. Сокджин тихо обдумывает предложение, и Чонгук сгорает от нетерпения. После недолгого молчания он уточняет: — А если кому-то из нас понравится? — Тогда, — Чонгук осекается. Действительно, а что тогда? Они возьмутся за руки и радостно побегут в закат? Что-то такое он ждет от этого? — Давай просто честно друг другу признаемся в этом. Если нам понравилось. И если нет тоже. — Это самая идиотская идея за всю мою жизнь, Чонгук, — выдыхает Сокджин. Чон слышит, как старший скрипит стулом, и уже морально готовится к тому, что его план безнадежно провалился и Сокджин вот-вот бегом выбежит из квартиры. Несколько шагов, и чужое дыхание заставляет кожу загореться. В ноздри бьет знакомый до боли запах инжира. — И все же почему-то я на нее соглашаюсь.       Рука старшего скользит по щеке, поворачивая голову Чонгука влево, и Чонгук тут же отпускает спинку стула, наугад протягивая руки к голове Сокджина. Коснувшись его шеи, Чон тянет его на себя, останавливаясь в нескольких сантиметрах, когда их губы слегка соприкасаются. Черт, это совсем не так, как он себя представлял. Чонгук сейчас расплавится, как будто он в печи. «Закрой глаза», — просит младший и, дав несколько секунд на раздумья, касается губ Сокджина. Нежно обхватив плюшевую нижнюю губу, Чонгук целует, как в последний раз. Черт, он чувствует себя так, как будто он на экзамене по поцелуям и от этого зависит его диплом настоящего мужчины. Сокджин также аккуратно касается его губ в ответ, и перед опустевшими глазами Чонгука гремит фейерверк, несмотря на вкус крови из изгрызанных губ. Кажется, три секунды для эксперимента уже прошли, но у Чонгука время останавливается где-то на отметке «Сокджин», замирая в вечную временную петлю. Он целует хёна в уголок губ, а потом касается верхней губы, пока пальцы Сокджина нежно гладят его щеки. Если бы Чонгук мог, он бы занюхал старшего, пока инжир не проникнет ему в легкие.       Поцелуй прерывается внезапно, и Чонгуку кажется, что у него отняли любимую игрушку. Тем не менее ладони Сокджина не выпускают его лицо. Его лба касается лоб старшего, сердце заходится в бешеном ритме, и Чонгук чувствует, что вот-вот задохнется от эмоций. — Какой вердикт? — спрашивает Сокджин, и Чонгук боится, что его лицо гораздо красноречивее любых слов. — Я готов целовать тебя до конца своей жизни, — выпаливает Чонгук прежде, чем успевает осознать последствия. Волнение вновь подкатывает к горлу, и он готов вырваться, чтобы отвернуться. Почему, черт возьми, именно сейчас он не видит лица Сокджина? Почему не может прочитать в его глазах ответ? — Я, кажется, тоже, — сердце Чонгука сегодня точно разорвется. Он же не шутит? Сокджин молчит, пока Чонгук плавится под его прикосновениями. — И что теперь? Отправим результаты эксперимента на Нобелевскую премию?       Они оба прыскают. Идиотская идея — целоваться с человеком, которому ты платишь деньги. Слова доктора Кима и Сокджина мешаются и путаются в голове, напоминая Чонгуку, что всё вокруг искажается на фоне его расстройства. И тем не менее, пока он держит Ким Сокджина в своих руках, всё будто бы идет по плану. Он не знает, какие слова подобрать, чтобы передать весь тот спектр эмоций, который он испытывает, находясь рядом со старшим.