Безумие

– Разве не ждали? – Маяковский усмехается, и губы Сергея, их ровная натянутая бледной линией белизна трескается, – я здесь буду совсем не к месту. Буду – чужой и неправильный, но знайте для чего, Есенин? – Посвятите. Несколько церквей кое-где несмело выглядывали из снежных насыпей и белых деревьев, страшась своего неприглядного вида: обломанные кресты на них штыками глядели в небесное полотно и ежились в ответ на любой встречный взгляд. Владимир слышал – дыхание рядом рвётся, шатается, словно загнанная до беспамятства тварь. Таким и был Серёжа, снег под ногами которого скрипел чуть надрывнее, чем это бывает при шаге. – Чёрный Человек. – слова выкатываются, выставив распростертые руки свои и любовно обнимают лирика, пачкая его лёгкие липким страхом. От чего вдруг вырывается шелест этот из тела, стремящегося дальше, прочь от железнодорожных путей, тела, что, оставаясь незамеченным для родных избушек и добрых домов? От чего душа вьется и силится выпрыгнуть, громко закричать и полной грудью задышать на этом самом месте? И только одни слова Есенин твердит, поглядывая на Владимира, идущего с ним нога в ногу и точно таким же образом сдвигая брови в задумчивом и всё ещё воспаленном сознании. – Он и сейчас здесь. – Сергей думает, потом добавляет, – Одного тебя боится. – Я знаю, что вы хороший человек. Талантливый вы, Серёж. Но...– Маяковский почувствовал неприятное веяние вокруг, зацепился за ветвь и сбился на этом слове, оглядывая дома, смотрящие в ответ заинтересовано окнами пустышками. – несёте откровенно ересь. – И глаза у него большие, полные яда, а иной раз и вовсе лица не видно. Мне страшно! – лирик останавливается, содрогнувшись от снега прохрипевшего под сапогами. Владимир перед ним кажется задумчивым и уверенным, но всё ещё несумевшим понять чужие, отчасти чуждые себе слова. Но вот ведь незадача, ведь если душа его осталась совсем нетронутой, то почему она зубами рвёт и тянет Маяковского дальше, заставляет сжимать чужое тёплое запястье и раздраженно наблюдать, как задумчиво застывают глаза Серёжи в невидимых и неведомых конвульсиях? Почему Владимир сбавляет шаг, и откуда в нём серая боль? Есенин замолкает резко: снова чувствует, вдыхает всё то нехорошое, что копится и приходит извне, а после привычно остаётся внутри, оседает слепыми пятными на радужки глаз и дурными мыслями много глубже. Что стоило бы произнести вслух? Какая мысль, не смотря на своё непригодное содержание, должна быть озвучена? Трепет, сочившийся по венам, сменяла конвульсия, когда не высказанные мысли переполняли сознание имажиста. Недоумение раздувалось вокруг и точило, мучило грудную клетку. Этого нельзя было не заметить, но думы так и остались жгучим кошмаром внутри, и было глупо отдаваться всецело бездействию. Они свернули и устремились прочь от лая и шума не подлинного бытия, коим был ласково пропитан каждый человек, каждое живое существо. А вот в этом другом мире, куда они забрели, в мире покосившихся избушек, где еще живет память о недавней империи… Здесь даже воздух совсем по другому подрагивал. Был он правдив, прост и сквозь него смотрели глаза божие. А в городе только и снуют скуднейшей широты человечишки, не чета обаянию природного хаоса. Там в Петрограде и в сырой Москве по ресторанам прячутся человеки-интелегентики и человеки-рабочие. Обычные остались в прошлом, до советов. Есенин вдруг останавливается и делает это совершенно неожиданно, сбивая Владимира с глубоких безрадостных размышлений, что легко и бессмысленно вырвались и истлели внизу в белой бахроме, только стоило ему опять попасться ставшим строгими глазам, которые бывало плакали, бывали бешеные и скоро изливались самой чистой, непрочной жалобностью, новой мольбою. Серёжа отвлечено кутается в одежду и даже как-то особенно неспокойно трясётся его сущность. Она, скрученная весёлыми красками чужих настроений и чужих совершенно деревенских забав, под этим солнцем и серебром, похрюкивающим забавно под шагами, под торопливостью двух фигур. Она теперь сжата до степени невозможной боли. Сергей тих и сдержан и более не спрашивает от чего футуристу вздумалось кидаться за ним. – Вот же скотина! – ругается Есенин и беззлобно , даже с нежным упреком кидается на перерез бегущей к ним собаки.