Безумие

Медленно и без спешки снег ложится на холодную землю, примятую людскими подошвами. Небо совершенно затерялось в пухлых тучах, и над тяжёлыми головами спит месиво пушистых задумчивых громадин. Белый их цвет теряет свою чистоту, чутко вбирая в себя дым и хмарь, но воздух свеж и совсем звонок, будто живёт и бьёт по щекам лёгким морозом только для поднятой вверх есенинской головы: он бы писал стихов, но только не пишет, не может, боится, что бумага не вытерпит более его песен, которые вещают про могильный звон, сырую землю и глаза, холодные, лживые, но, отчего-то живые. Серёжа теперь только про это. Более ему не о чем. С Есениным нет багажа, всё потому, что он уверен, что не задержится. Сергей одет тепло, но его щеки все больше и ярче наливаются густой краской от трескотни холода, что ворчит и старается прямо под его ухом. Станция тонет в шуме и купается в спешке и топоте, точно так же как и в снегу. Он задумчиво опускается на худые, пугливые ветви деревьев, смеётся звоном, осевшим в Сережиных ушах, а после опасливо исчезает с гремящих рельс. Путь практически чист и железо уязвимо дребезжит под весом паровоза, харкающего далеко ввысь, в беременные тяжестью облака, густой смесью переработанного угля и сжатого пара. Чернота скоро развеивается, ускользает, в тот момент, когда общий шум в толпе немного делается тише. Сергей сбитыми, суматошными движениями поправляет теплую меховую шапку, сжимает в ладошке шарф и разглядывает поезд под которым стонет железо и дерево. Есенин морщится от ветра, смакующего глаза, и солнца, кольнувшего его нос, подглянув за движением на земле через разломанное туловище, проплывающей степенно, тучи. Паровоз гудит строго и резко, будто недоволен сменой погоды. Несколько людей видят, как машинист выглядывает в окно, чтобы сладко подымить, прежде чем снова взяться за работу и трубить о приближающийся станции для всех своих пассажиров, но машиниста очень скоро окликают и сажают обратно. Вагоны металлического существа мирно дышат полно и живо. Контролёры в фуражках, зябко дрожат, выползают из паровоза и требуют билета. Сергей выдыхает горячий воздух и моргает, оставив свой проскользивший усталый взгляд на утреннем небе. Шум нарастает ещё более, и осадок его прилипает к глотке, распиливает рыхлое сознание на беспомощные, ненужные части. Но подобное нашему человеку уже не страшно, - – запоздало думает Есенин, обстукивая прилипшее месиво белой каши, когда уже находится в непрогретой машине. За ним ложится грязный, мокрый след и приследует его ещё долго, до тех пор пока он не хмурится, провалившись к окну, чтобы ощущать лёгкое дребезжание подле головы, и думать, и глотать страх далее, вместе со смехом и вырывающейся из самого горла песни, горла которое свело горечью. Шапку он не снимает, даже если жарко и духота давит его собой. В кабине он не один, но наверное почти не замечает женщину рассеянно перелистывающую большой томик кого-то произведения. Библия лежит ближе к груди. Сейчас за окном вдалеке желтеют макушки куполов, птицы суматошно сбивают друг друга и делают новый круг, меняют обсиженное крупное дерево на другое такое же. Окно намокает от снега, становится тоскливо и тяжко, потому что остаются только неясные, дурные образы, размытые мокрой погодой. Стекло в холодной воде. Веснушки горят разбросанными странными редкими звёздами на красных щеках Сергея. Он хрипит и выходит из тесного помещения, поглаживая отцовскую замерзшую Библию. Паровоз немного подрывается на ходу, стукается о рельсы, заставляя хвататься за узкий деревянный поручень пассажиров. Есенин смеживает веки и мычит невнятно, прислушиваясь к ударам колёс по крепким путям. Мимо него звучит чья-то беседа, и люди, так ярко счастливые и полные новой утренней силы, оставляют свои шаги в его памяти, долго и приторно смеются о своём. Тепло легко соскальзывает с их плечь и мучает замёрзшего Сергея, хлопает по его носу и растворяется в пушистом дыхании. Он идёт, аккуратно ступая и посмеиваясь над самим собой. Смех его – наждак. И даже цвет этой сумбурной улыбки – сплошное алое пятно, что течёт пеной вслед за поэтом и шутит с его душой, притягивая сгоревшие в отвращение глаза к окнам, где резко выступают кресты, где белеет хрустящий снег, и подпрыгивают холодные струны деревьев, кривляясь в диком танце, корчась в мучениях. Пальцы резко тянутся к окнам, губы дышат сердито на стекольную гладь, и время рвётся прочь всё быстрее и быстрее – охотливо тянется за пейзажами зимы, за далёким и, кажется, знакомым. Глаза крутятся во влаге, растворяются в картинах природы и знающе дремлют, скорбяще смотрят в пол. Запах гнилой воды дышит в уши, навалиавается на кудрявую опущенную голову Есенина воспоминаниями и воспаленными ранами. Сергей видит знакомую фигуру в неизменном пальто; Есенин утирает нос, потому что привык к дыму, но руки Володи замерзшие напрасно ловят тепло в забытых зимней стужей карманах и, разумеется, не держат самокрутку. Внутри у Серёжи жжется пожар, заполняя всё его тело, но он скользит подошвой по чехнувшей ему под ноги доске и спешит скрыться.