Только для падающих звёзд

Мистер Репсон, как по мне, был тем ещё вредным старикашкой. Низенький, толстенький, он напоминал оживший пень с пышной щёткой усов. Ворчливый и придирчивый, живущий по старым понятиям омега нравился моим родителям за своё умение преподавать. Я же мистера Репсона недолюбливал — иногда он такой заносчивый, что и в самом деле хочется представить его старым трухлявым пнём. — Ага, опаздываете, — визгливо констатировал он, как только я вошёл в музыкальный зал. — Вот я Вашему отцу всё расскажу, он Вас быстро на место поставит! — Рассказывайте, — скептически пожал я плечами, садясь на сидение перед инструментом и открывая крышку фортепиано, — между прочим, это он меня и задержал. — Не дерзите мне, юноша! Я прекрасно знаю, как Ваши родители Вам во всём потакают! Так имейте ввиду, что я не собираюсь подражать их примеру! Они Вас совсем распустили, вот если бы Вы были моим сыном... Старикашка всё говорил и говорил, и мне всё труднее было сдерживать себя, чтобы не нахамить ему в ответ. Случись это, одним лишь домашним арестом и удвоенной охраной у всех дверей я не отделаюсь. Репсон позаботится о том, чтобы меня сослали на исправительные работы на самый дальний край королевства, или ещё хуже — в «Пансион». Это только звучит красиво — на самом же деле это просто элитная частная школа со строгой дисциплиной и перегруженной программой. Я закатил глаза, стараясь собрать всё своё оставшееся терпение в кулак, чтобы просто спокойно выслушать поучения Репсона. — ...и Вы, конечно, помните о своём благородном происхождении. Так учтите, Ваша дерзость и ершистость ни в какие ворота не лезет. Будь Вы моим сыном и нагруби мне хоть раз, Вы бы уже собрали чемоданы и ехали в «Пансион» по билету в один конец! Такого папашу и врагу не пожелаешь. Честное слово, разнесёт всё и вся. — Однако, на сей раз я буду благосклонен и прошу Вас впредь быть пунктуальным. Иначе мне всё же придётся серьёзно поговорить с Вашими родителями о Вашем обучении в «Пансионе». — Не волнуйтесь, мистер Репсон, — поспешил успокоить его я, а то ведь в его возрасте вредно много переживать, – в скором времени вам больше не придётся возиться со мной. Видите ли, в начале осени я выхожу замуж... — Тогда я подкину эту идею Вашему мужу. Он, я уверен, куда рациональнее Ваших родителей и будет счастлив, если Вы пройдёте все дисциплины, которые преподают в «Пансионе». — Боюсь, ему будет не до меня. — Хватит болтать! — Репсон неожиданно подскочил на месте и завопил, что у меня чуть не разорвались барабанные перепонки. — Рот будете открывать на уроке вокала! А сейчас играть, играть, и ещё раз играть! Он в один прыжок подлетел к фортепиано и положил на подставку открытую нотную тетрадь, предварительно огрев меня ею по рукам. Больно не было, скорее обидно. — Начинайте. — Репсон отошёл к окну и повернулся ко мне спиной. В долгу я не остался и, театрально выждав паузу, ударил пальцами по клавишам. Инструмент противно пискнул, внутри него что-то мелко задрожало. Репсон от неожиданности подпрыгнул и зажал руками уши — я же наслаждался триумфом возмездия и снова извлёк из фортепиано противный звук. — Молодой человек! Репсон вновь разразился тирадой о моём неподобающем для аристократа поведении, искренне посочувствовал Алисдэйру, которому, по его словам, со мной предстоит мучиться, и родителям, что все семнадцать лет приходилось возиться со мной. Я придавал его словам мало значения — в конце концов, что хорошего можно ожидать от старого, вредного омеги, мозги которого заточены лишь на музицирование и обучение этому молодёжи? Его поучения и угрозы отправить дерзкого «золотого» ребёнка, то бишь меня, в «Пансион» прервал мой папа, распахнувший дверь в музыкальный зал и с облегчением в голосе сообщивший, что Коуэллы наконец-то уехали. Вот эта действительно хорошая новость меня порадовала! И пока мистер Репсон, чуть ли не подпрыгивая на месте от нетерпения, рассказывал моему папеньке о его плохо обученном сыне, я попытался незаметно ускользнуть, на ходу обдумывая план побега из особняка и место, где можно отсидеться до темноты. Не вышло! — вдогонку за мной бросился отец. Он как раз шёл на вопли и крики Репсона, чтобы узнать, из-за чего столько шума (а шума было много), а в итоге поймал меня за шкирку, как котёнка, когда до заветной парадной двери оставалось совсем чуть-чуть. — ... и я искренне надеюсь на Ваше понимание всего масштаба проблемы, — самозабвенно вещал Репсон, блаженно закатив глаза и не видя знаков, посылаемых моим папой своему мужу, чтобы тот забрал его из этого балагана. Тот лишь развёл руками, мол, сам выкручивайся, дорогой, ты ведь его нанял. Здесь я был с отцом солидарен. Папа отыскал мистера Репсона для обучения меня вокалу и игре на фортепиано, вот пусть теперь сам с ним и мучается. Папа обречённо опустился в кресло и велел проходившему мимо дворецкому принести ему валерьянки, явно намереваясь дослушать разводимую учителем арию до конца.

***

На улице смеркалось, и в моей комнате стало прохладно. Сквозь распахнутые окна ветер приносил с моря крики чаек, поднимал до потолка полупрозрачные шторы, шелестел листами пергамента. Выходить из комнаты хоть через дверь, хоть через окно мне запретили. Вдобавок поставили охрану на лестнице и под балконом. Это папа опять же постарался, чтобы я сидел и прилежно грыз гранит магических наук — а это, в свою очередь, итог от беседы с мистером Репсоном, который, непременно, знает гораздо больше об обучении молодого поколения, чем кто бы то ни было ещё. Мне было скучно — скучно вот так сидеть без дела и непонятно зачем переписывать заговоры из Гримуара. Правда, было несколько книг, которые я привёз с собой из дома, но их для начала нужно было отыскать в огромной горе хлама на столе. Предварительно постучав, в комнату зашёл папа — за его спиной я углядел двух высоких альф из числа охраны, выставленной под мою дверь, — и с порога объявил: — Завтра утром у тебя урок танцев и примерка костюма для бала в честь помолвки. Паул снимет с тебя мерки после ужина. Завтра же у тебя практика, поэтому не сбегай снова. После моего кивка папа вышел, закрыв за собой дверь. Я ликовал. Наконец-то практика, буду отрабатывать заклинания! Такая хорошая новость придала мне сил и я вновь склонился над столом, стараясь писать более разборчивым почерком, чем до этого. После ужина явился Паул с мерной лентой и блокнотиком. Он явно издевался надо мной, ставя во всё более неудобные и неустойчивые позы на маленькой низкой табуреточке. Я терпел. Но терпел только потому, что завтра меня ожидает практика в магии, а это куда интереснее, чем зубрить те же заклинания, не имея возможности испробовать их в деле. На ночь охрану из-под окон убрали, и потому взяв несколько чистых листов бумаги и простой карандаш, я смог беспрепятственно покинуть комнату и отправиться на берег моря, где собирался сделать несколько зарисовок. Вряд ли я смогу приехать сюда когда-нибудь после замужества, а так хоть будет, что вспомнить. Рисовал я неплохо — по крайней мере, Курту нравились мои рисунки. Родителям я их предпочитал не показывать: если папа узнает, куда я лезу ради красивого вида, он меня не просто под замок посадит, а ещё и свяжет для надёжности. Пройдя через рощу и лес, я устроился на берегу, как раз там, откуда прыгал днём. Летняя ночь радовала тёплым ветерком и ясным небом. Жёлтый диск луны висел над морем, в мелких тёмных волнах отражая молочный свет. Чёрное небо, тёмно-синие море и луна с россыпями звёзд, город внизу, спящий лес и редкие одинокие рыбацкие лодки у кромки воды. Мне нравилось так сидеть, разглядывать с высокого утёса побережье и городок. Здесь было спокойно и тихо. Интересно, в каком особняке я буду жить после свадьбы? Насколько помню, в северных землях как такового моря нет, лишь небольшой залив с несколькими бухтами у восточных границ. Определённо, по морю я буду скучать больше всего. Никогда мне не доводилось видеть, чтобы такая прекрасная и непокорная стихия была настолько красивой в лунном свете. Закончив простенький набросок вида на городок и взяв чистый лист, я встал с земли, по привычке отряхнул попу и обернулся на лес, ища дерево повыше. О, дуб вполне подойдёт! С ловкостью белки я вскарабкался на первую толстую ветку дерева и полез выше, время от времени раздвигая густую листву и оценивая открывающийся с высоты вид на побережье. Папе точно не следует знать места, где я бываю. Он не поймёт, и никогда не понимал. И за это мне его искренне жаль. Прекрасно понимая, как это опасно, я всё равно не могу отказаться от этого — от прекрасного, неповторимого ощущения ветра на коже, от шума леса, от шёпота прибоя и морской пены, от пьянящей свободы. Иногда мне кажется, что меня никто никогда не поймёт. И не поймёт просто потому, что слишком сильно привязан к земле, в то время как я уже подставил лицо вольному порыву ветра и готов к новым историям и урокам жизни.

***

— Нет, отставьте ногу чуть дальше... Да, вот так хорошо. Теперь нужно сделать небольшой шаг назад. С левой ноги, и... Камиль сделал шаг на меня и, слегка сжав мою талию, повёл в сторону, разворачивая нас на все сто восемьдесят градусов. Это было слишком резко, и я едва удержал равновесие, но запнулся о выступающую доску пола и случайно отдавил ногу партнёру. — Аккуратнее, — зашипел он. — Извините, — виновато пробормотал я, опуская глаза. — И это Вы ещё не надели каблуки. А что же будет на балу? Вряд ли Вашему жениху понравится, когда Вы в танце наступите на ногу ему или его отцу. — Танцы — не моё. Ненавижу их! — это я погорячился, Камиль возмущённо поджал губы, но спокойно произнес: — Однако, они Вам нужны. Вы же аристократ. Так подайте себя гордо. Ещё раз, с левой ноги... Камиль, наверное, самый адекватный из моих учителей. Как Паул и мистер Репсон, он каждый год приезжает с нами в летнее поместье, когда все остальные преподаватели дисциплин мучают меня лишь с осени до начала лета. Обычно он учит меня основам балета, традиционным народным и, что нравится мне больше всего, современным зажигательным танцам. Благодаря Камилю я могу крутить такие финты, что ни одному чопорному альфе и не снилось! Сейчас же папа велел ему обучить меня бальным танцам, которые не понравились мне с первого движения. Ну вот почему я должен ориентироваться исключительно на своего партнёра и позволять ему вести меня? Я и сам прекрасно танцую и не хочу висеть на нём, как безвольная кукла! В который раз за сегодня я запнулся и чуть не пропахал носом пол, благо, Камиль успел дёрнуть меня за руку и поставить на ноги. — Может быть, на сегодня закончим? — с надеждой спросил я. — Вы так ничему и не научились... До бала осталось меньше недели, а мы разобрали лишь правильную постановку рук и ног. — Но ведь разобрали же! В следующий раз будет легче. А сейчас я устал и всё равно ничего нового запомнить не смогу. А ещё у меня примерка, а потом практика, — я пытался накидать побольше вариантов, чтобы он сжалился надо мной и отпустил. В конце концов, у меня и правда сегодня много дел. — Я обязательно поставлю Вашего отца в известность и попрошу больше рабочих часов для Вашей подготовки. Эти слова я уже слышал эхом в коридоре, забыв об усталости, несясь в свою комнату. Ноги ныли, ступней я вообще не чувствовал, спина и плечи болели, но не смотря на это я в рекордное время добрался до комнаты и хлопнул дверью так, что горничный, проходивший мимо, чуть не выронил стопку полотенец. Стянув с себя одежду, я переоделся в свои излюбленные шорты и устроился на постели с книгой, ожидая Паула с костюмом для примерки. Наверняка он будет ужасный! Я уже вижу, как папа насильно тащит меня по коридорам поместья в бальный зал, а я, упираясь и тормозя ногами, пытаюсь содрать с себя хотя бы стразы, хаотично рассыпанные по огромному атласному банту за спиной. От всего этого я поморщился и попытался сосредоточиться на сюжете книги, однако, это мне не удалось: в компании Паула, портного и швейной машинки на колёсиках в комнату без стука вошёл папа. Я отложил книгу, встал ему навстречу. Мне вручили довольно большой бумажный свёрток и отправили за ширму. — Переодевайся. Если что-то неудобно, скажи мистеру Эвансу, мы всё перешьём на месте. Скорее, мы и так его задерживаем. Я быстро стащил с себя одежду, натянул панталоны и Паул поспешил помочь мне с корсетом. Развернул свёрток. Костюм был чёрный, приталенный и, что удивительно, без нелепых рюш и оборок. Только сзади небольшой бант из той же ткани, что и костюм, но смотрелся он уместно, подчёркивал элегантность. — Скорее, — поторопил меня папа, я отодвинул ширму и подошёл к зеркалу. Вау, а мне действительно идёт! В том же свёртке я нашёл тонкую чёрную шёлковую ленту — это чтобы завязать волосы. — Ну как? — скорее папу, чем меня, спросил мистер Эванс. Папа осмотрел меня с ног до головы и неопределенно хмыкнул. — Мне кажется, чего-то не хватает. Может быть, ему пришить кружева... — Не нужно, — замахал я руками, — мне нравится. Правда. Ничего не нужно менять. — Вам нигде не жмёт? — это Эванс осведомился уже у меня. — Нет, всё замечательно. — Тогда я могу идти? — портной повернулся к моему папе и, получив сдержанный кивок, поспешил откланяться, таща за собой так и не понадобившуюся швейную машинку. Паул последовал за ним в коридор. — Тебе и правда нравится? — когда дверь в комнату закрылась, папа ещё раз осмотрел меня, пройдясь вокруг и разглядывая ткань ближе. — Да. — Тогда переодевайся, я жду тебя в саду. Сегодня потренируем магию пространства. А вот и самое ожидаемое событие дня! Практики в магии — вообще ни в какой — у меня не было с ранней весны. Тогда я чуть не поджёг повара, когда тренировался с огнём на кухне. Правда, усы и брови я ему изрядно подпалил, но ведь ему так даже лучше... С того момента папа наложил строгий запрет на любую практику магии, и отныне на соответствующих уроках я должен был заниматься переписыванием заговоров. Сняв костюм для грядущего бала, я аккуратно сложил его на постели. С корсетом помог Паул, всё это время терпеливо ждавший под дверью, и я, схватив несколько листов с заклинаниями пространства со стола, ринулся вниз. Среди кустов пышных гортензий стоял небольшой деревянный столик с резными ножками и кружевной скатертью. Посередине него — чайный сервиз и небольшой поднос с печеньем. В мягком кресле сидел папа, сложивший ногу на ногу и время от времени отпивавший чай маленькими глоточками и смотрящий в книгу. Заметив меня, он отставил чашку и встал. — Я думал, тебя придётся до вечера ждать. — Почему? — возмутился я. Казалось, в голосе папы звучит издёвка. — Потому что ты всегда заставляешь себя ждать. И снова пошли лекции от него о моём поведении, не соответствующем молодому омеге. Я его не слушал, как, впрочем, и всегда. Тирады от большинства учителей и папы весьма выматывают, когда слышишь их постоянно и по любому поводу. Понимает меня только отец — ведь от него же я унаследовал бунтарский характер. Спустя какое-то время, потраченное на выговор, мы с папой сели в карету. Несколько минут дикой тряски, и нас высадили на краю леса, там, где начиналось поле. Можно было бы и пешком дойти, но ведь мы аристократы — мы пешком не ходим! — Я очень надеюсь, — сказал папа, выбирая подходящее место, свободное от деревьев, — что ты ничего не испортишь. Потренируемся совсем немного. Начнём с самого простого — с медитации. — Да ну, — я скривился, будто мне дали лизнуть лимон. — Не спорь. Ты давно не практиковался, твои эмоциональный и энергетический фоны нарушены, а без них ты не можешь выполнить и элементарные задания. Я послушно сел на землю, скрестив ноги, закрыл глаза, расслабился и прислушался к ветру и птицам. Папа отошёл в сторону и с раскрытой книгой устроился на камне, подложив под спину подушку. — Можешь остановится, когда почувствуешь кровь. Это было единственное наставление от него. Потом я слышал лишь дальний шелест листвы, порывы ветра, пение птиц и звук, с которым высокие травы клонятся к земле. Немного послушав мир вокруг и отогнав от себя навязчивые мысли, я перешёл к дыхательным упражнениям — глубокий вдох через нос и выдох через приоткрытые губы до почти полного опустошения лёгких. Стараясь поддерживать единый темп и не менять позы, в которой моё тело начинало затекать, я через силу заставлял мышцы в теле расслабиться и весь организм — работать в заданном ритме. Дыхание приходило в норму, я дышал носом, сидеть стало гораздо легче. Теперь мне нужно сосредоточиться на токе крови и почувствовать энергию и ритмы живого вокруг. Снова глубоко вздохнув, я попытался ощутить движение крови в венах. Ничего. Отмахиваясь от мыслей, как от назойливых насекомых, я сосредоточился на дыхании. Звуки вокруг исчезли, и кожей я ощущал всё, что происходит вокруг. Словно мог видеть сквозь закрытые веки. Мимо пролетела бабочка, взмах её тонких крылышек я почувствовал кожей, а потом где-то глубоко внутри — горячую кровь. Её движение по венам отдавалось еле заметной, но приятной болью. Не уверен, что хочу останавливаться. Боль прошла, течение крови было мерным и успокаивающим — я прислушивался лишь к ней. Может, попробовать соединиться с энергией земли? Я практиковал её самостоятельно до весны, но толку было мало — снежными зимами земля засыпает, жизнь для неё стоит на паузе и «достучаться» порой бывает невозможно. — Лионель, — папа тряс меня за плечи. В глаза тут же ударил яркий солнечный свет, краски вспыхнули по-новому, будто гораздо сочнее до этого. Папа посадил меня и приложил руки к моим щекам. — Как ты, милый? — Всё... нормально, — с небольшой паузой ответил я, прислушиваясь к себе. — Слава Богу, — выдохнул папа, и его ладони переместились на мой лоб. — На сегодня закончим. — Я упал в обморок? — Нет... скорее, ушёл в астрал. Я же сказал тебе остановиться, как только почувствуешь кровь. Ты никогда меня не слушаешь! — Ты меня тоже. Я болезненно улыбнулся и прочитал в глазах папы тревогу. Ха, редкий кадр. — Вставай, — папа протянул мне руку, и я с его помощью смог встать на ноги. Голова кружилась, меня вело куда-то вправо, но вместе с папой, заботливо поддерживающим меня за локоть, мы добрались до ждущей нас кареты и с горем пополам доехали до поместья. Возражать против прекращения урока я не стал — хотелось проваляться в постели до конца дня. Даже моё нутро, день ото дня требующее новых открытий и приключений, временно угомонилось, давая мне время придти в себя. Папа не стал выставлять охрану под окна и под дверь моей спальни, прекрасно понимая, что в таком состоянии я никуда не смогу уйти.