Трон форов

После того, как Эйрел упал, сраженный предателем, весь мир для Корделии окрасился потёками крови. Болела голова — она помнила, как пыталась вырваться, и один из стражников ударил ее в висок. Но головная боль — это пустяки… В келье, куда ее притащили, было окно — на высоте шести футов, и она могла, привстав на выступающий внизу камень, почувствовать прикосновение холодного, но свежего воздуха. Несколько дней ветер закидывал в келью снежные крошки, потом потеплело, что выразилось в дожде, который по ночам застывал ледяной коркой, а к полудню растекался темной лужей. Кроме окна, в келье присутствовало восемь футов ширины и одиннадцать — длины, а еще — целый ворох подопревшей соломы и почти не дырявое ведро для естественных отправлений. Когда схлынул первый, самый слепящий приступ ярости, Корделия произвела точный подсчет своего нового имущества и пришла к выводу, что всё могло быть еще хуже. И камера могла располагаться шестью-семью этажами ниже, и соломы могло не быть вовсе… А уж прогулка в тридцать восемь меленьких шажков — это вообще подарок! Все могло быть гораздо хуже. Ведь Корделию не пытались изнасиловать, ей оставили всю одежду, и физически она совершенно здорова. Её не ударили мечом в живот, и не уволокли неизвестно куда, неизвестно зачем, как Эйрела… Нельзя, нельзя думать о нем! «Если я заплачу, я погибла». Корделия сделала несколько глубоких вдохов. Она сидела, по-восточному поджав ноги, сложив руки в жесте, подсмотренном у заклинателей огня. Для нее эта сложная поза была всего лишь способом заставить себя сосредоточиться, отвлечься от душащих слез, от подступающего к горлу водопаду горя, а неграмотные тюремщики, есть такая вероятность, могут принять ее за часть магического ритуала. Корделия прекрасно знала, какие слухи о ней ходят по королевству. Красная ведьма, опутавшая доброго честного лорда Севера и принесшая в его дом двух ублюдков, зачатых от Иного. Жрица тайного культа, по ночам превращающаяся в волчицу, кружащая по лесам и похищающая детей, чтобы принести их в жертву Иному: когда жертв наберется тысяча, Иной снимет заклятье с сыновей лорда, вернув им нормальный облик. Простолюдинка, соблазнившая знатного лорда ради его земель и богатств. Хладнокровная интриганка, которую хитроумная, лелеющая далеко идущие планы Цитадель подложила в постель лорду Севера, чтобы вертеть им во все стороны… Некоторые версии ей, смеясь, пересказывал сам Эйрел, некоторые она узнавала сама… другим способом. Вот и сейчас, стоило позволить себе сомкнуть глаза… позволить усталости заглушить другие чувства…и какая-то ее часть становилась Псом. Он бежал, жадно нюхая воздух. Холодный дождь стекал по морде, задевая следы ожога, и поэтому вызывая гнев и ярость. Укусить бы, но бесполезно грызть воду… Чуть позади бежал Джоул, припадая на правую переднюю лапу. В ней застрял обломок стрелы — напоминание о ночи, когда огонь падал с неба, ночи криков и крови. Еще несколькими шагами сзади бежала волчица. Молодая, вчерашний щенок, со светло-бурой шерстью, она попалась им недалеко от города. Ее стая загнала всадника — вожак сильным мощным прыжком обрушился ему на спину, выбив из седла; лошадь с пронзительным ржанием убежала прочь, а человек остался. Он успел всадить нож в горло вожаку, и тот, скуля, издыхал, пока его волки добивали добычу. Старшая волчица, почуяв соперников, выпустила из пасти полуоторванную руку, оскалилась, попыталась заявить о своих правах на стаю, и Пёс с наскока порвал ей глотку. Джоул расправился с лохматым волком, одноглазый убежал сам. Глупая волчишка заметалась, выбирая между дракой и побегом. Пёс оскалился, но поленился убивать еще и ее. Вместо этого он придирчиво обнюхал доставшееся им мясо. Оно еще постанывало, хрипело и умоляло небеса о милости, когда Пёс и Джоул приступили к трапезе. Серый вгрызся в мягкий живот, прикрытый только непрочной тканью. Пёс предпочел ляжку. Волчица, присмирев, удовольствовалась лицом. Хрипы и дергания мяса наконец-то прекратились. Теперь Бурая бежала следом за ними. Дорогу выбрала миледи. Да, она понимала, что бежать по лесу, неслышно ступая по облетевшим листьям, и проще, и, может быть, короче, но боялась заблудиться. Как будто Пес или Джоул на такое способны… Но миледи так хотела. И Пёс бежал по дороге, а за ним прихрамывал Джоул и трусила светло-бурая волчица… Скрип замка заставил Корделию открыть глаза. Толстый тюремщик, скаля свинцовые зубы, принес «угощение» — краюху серого хлеба и кувшин воды. Милость сира Гароша, сказал он. Сир Гарош… Милость… ну-ну, посмотрим. Как Корделия и планировала, ее показательный обморок заметили. Не прошло и двух часов, как она замерла в неудобной позе на соломе, как тюремщик всполошился и привёл мейстера. И, хвала небесам, это был не Великий мейстер Неклин! Иллиан положил сухую жесткую ладонь ей на шею, слушая пульс. Убедился, что сердце бьется ровно, и закричал на тюремщика, что пленница вот-вот отправится в мир теней, если ей срочно не дать нормальной еды и возможности согреться. Мерзкий толстяк заныл, что у него приказ, с него голову снимут… но все-таки отправился за одеялами и жаровней с углями. Корделия схватила Иллиана за рукав: — Что происходит? Эйрел?! — Он еще жив, — сухо и очень тихо ответил Иллиан. Железными пальцами впился ей в плечи, уложил обратно на солому. — Лежите, вы же в обмороке. Рана лорда Эйрела очень плохая. Я рад бы сообщить вам хорошие новости, но… — Мои дети, — потребовала отчета леди Форкосиган. «Не смей плакать, женщина! У тебя будет потом вся вечность для пустых сожалений и слёз!» — Есть какие-нибудь известия с Севера? — Форратьер приказал лорду Майлзу явиться, принести присягу и заплатить за вас выкуп. С тех пор ваш сын прислал дюжину писем — судя по ним, он активно собирает налоги с вассалов. Вчера, например, уточнял, как ему следует поступить с владетелем Медвежьего острова, приславшим подати не тюленьим, а китовым жиром. — Хороший мальчик, — Корделия позволила себе чуть-чуть расслабиться. — Другие новости есть? — Леди Карин вчера официально присягнула королеве Зергиане, — скучным голосом сообщил мейстер. — Как вдова лорда Фордариана и хозяйка его земель. Лорд-регент милостиво принял под свою руку двадцатитысячное войско, которое собирал покойный лорд Видаль. — Ее сын? — Форратьер отправил за ним в Орлиное Гнездо. Пока от них нет известий. Леди Карин очень плоха, — добавил Иллиан после небольшой заминки. — У нее нет вашей силы духа, миледи, поэтому произошедшие события сильно на нее повлияли. Она сидит в башне, не позволяя разжигать огонь, страдает от холода… — Фортала? — Отправлен в свое поместье. Я распускаю слухи, что после отставки он немного тронулся умом. — Форройс? — Еще не оправился после ожогов. А, вы же не знаете. Пожар, начавшийся из-за выходки покойного короля, уничтожил пиршественную залу, погибло тридцать восемь гостей, одиннадцать слуг, двадцать шесть музыкантов. Гобелены, которые с таким трудом вышивала королева Селиса в последние годы жизни, тоже — не везло бедной женщине с гобеленами, просто катастрофически не везло. Лорды, получившие столь прозрачный намек, отправились в свои земли, их дочери и сестры заперты здесь, в Форхартунге. Регент развлекается тем, что планирует их браки. Арква сбежал, — тут лицо Иллиана озарило подобие улыбки, — воспользовался суматохой и исчез, вместе с пятью сундуками из сокровищницы. — Он знал, что Джес и Юрий что-то затевают, и успел подготовиться. — Только сейчас я понимаю, насколько был слеп. Я понимал, что Форратьер имеет на короля большое влияние, но и представить не мог, что он будет поощрять столь самоубийственную выходку! — Мы тоже хороши, — признала Корделия. — Расслабились, поверили в силу какого-то там закона, благоразумия, гостеприимства… Мы слишком долго подкармливали самомнение этой крысы, и она успела превратиться в крысиного волка. Вы ничего не говорите о драконах, мейстер. — Дракон лорда Флетчира метался над столицей всю ночь, — Иллиан насторожился, услышав приближающиеся шаги. Когда тюремщик принес колючее, но чистое и сухое одеяло, мейстер решительно отправил его на кухню, велев без теплой овсянки, с молоком и медом, не возвращаться. Корделия наконец-то закуталась и вытянула дрожащие от холода руки над тлеющими угольями. Убедившись, что жизнь подопечной на некоторое время спасена, Иллиан продолжил: — Он поджег квартал кузнецов, сгорело несколько рыбацких хижин ниже по течению. Когда дракон атаковал Весенний холм, там произошла давка, в которой погибли сотни человек. Городская стража отбивалась от него, но что могут сделать три древних стреломета против такого чудовища? К утру он улетел, но поселяне постоянно видят его то на берегу, то в полях. Люди в панике. Они не знают, кого бояться больше — драконов, гнева лорда-регента, или даже своих лордов, которых всесильный Десница в любой момент может объявить изменниками? — Признаться, я удивлена, что над Султанской Гаванью еще не кружат остальные семь драконов. Иллиан помолчал. Излагать подробности ему не хотелось, но долг — превыше всего. — На следующий день лорд Форратьер отправил на Комарский Камень послание. Кусочек кожи и мизинец лорда Флетчира. И предупредил, что будет присылать его по частям, если хоть кто-то из цетагандийцев появится над землями Барраяра. Лорд Флетчир заперт внизу, в темнице. Корделию замутило от таких новостей. Цетагандийский лорд вызывал у нее возмущение, злость, желание вылить ночной горшок на его чистенький костюмчик да пышную шевелюру, но то, что делает Джес… — А девушка? — Леди Рейенерис пленница в Девичьей Башне. Так как она была невестой короля Юрия, считается, что сейчас она в трауре. По прошествии месяца, насколько мне известно, лорд Джес планирует сочетаться с ней браком. Леди Рейенерис держится с большим самообладанием, насколько я могу судить по нашим редким встречам. — Видят боги, самообладание ей понадобится… Что-то еще… Так мало времени… Думай, Корделия! Без знаний ты бессильна! Так. Если Арква сбежал, кто сейчас мастер над шептунами? — Сир Гарош. Лорд-регент был раздосадовал неспособностью городской стражи отразить нападение хотя бы одного дракона, но не посмел отказать человеку, столь преданно и верно исполняющего его прочие приказы. — Давайте порадуем сира Гароша и сочиним какой-нибудь заговор, — устало предложила Корделия. — Но только на этот раз — никакого порошка правды в вино, никаких полумер. Мне нужна голова предателя. — Я простой человек, миледи, поэтому соглашусь только на план, который гарантирует жизнь людям, которых я бесконечно уважаю, — мягко возразил Иллиан. — Очень скоро вы поймете, что это одно и то же… Жизнь за жизнь, вот закон, по которому живет Север. Все забыли, но Север помнит… Тепло и сытная, впервые за много дней, еда сделали свое дело. После визита Иллиана Корделия провались в глубокий сон, который дал отдых телу. Но не душе. Во сне Корделия спускалась по лабиринтам Красного замка Форхартунг всё глубже и глубже. Стены сочились кровью, она скапливалась лужицами на ступеньках… Коридоры, сильный запах крови, и крики во тьме. Корделия побежала, останавливаясь и заглядывая через забранные решетками окошечки в тяжелых дверях, и видела людей. Печального грустного лорда Форлопулоса, бледную до трупной синевы леди Карин… В следующей камере навстречу ей бросилось существо без лица — ровная, без единой складочки кожа обтягивала череп, безглазый и безносый; единственным отверстием был рот, полный волчьих клыков. В ужасе Корделия отшатнулась, налетела на стену и поняла, что сама с головы до пят испачкана дурной кровью древней крепости форов. Она бросилась бежать, и бежала, пока в одной из камер не увидела пленного цетагандийца. Голый, он был распят на дыбе, и его тело покрывали красные следы, оставленные ножом и кнутом. Джес Форратьер был рядом — вальяжно распахнув халат, он поглаживал себя, готовясь к долгой ночи, полной чужой боли и собственных удовольствий. Застыв ледяной статуей, Корделия наблюдала, как Форратьер ласково, любовно касается раскаленным дожелта прутом спины пленника. Тот закричал, но прут захватил новую порцию жара и продолжил. Флетчир выгнулся, насколько позволяли оковы; боль продолжалась, багровые следы появились на бедре, на ягодице; и в какой-то момент пробудился дракон. Возмущенный, яростный рёв сотряс Форхартунг от основания до шпилей башен; Корделия схватилась за решетчатое окошко, не в силах оторвать взгляд от открывшегося ей зрелища — выгнувшийся дугой позвоночник Флетчира пронзил тонкую человеческую кожу острыми шипами, разросся, превращаясь в настоящий звериный хребет, то, что казалось лопатками, развернулось крошечными драконьими крылышками… Джес с удовольствием посмотрел на получившийся результат: — Всю жизнь мечтал отыметь дракона… Корделия очнулась в своей келье. Нет, сны — действительно зло. Теперь, после разговора с Иллианом, ей и наяву мерещатся крики, доносящиеся из подземелья… Она заставила себя встать. Вытянуться и посмотреть в окно. Посчитать летающие в воздухе снежинки. Пройти двадцать кругов — восемь шагов, одиннадцать, восемь, одиннадцать… Выровнять дыхание, и еще двадцать — поворачивая в другую сторону. Ей срочно надо придумать какой-то план. Выхода нет, поэтому надо его придумать. Она одна, взаперти, муж лежит при смерти, бывшая подруга сломалась и потеряла себя, возможные соратники далеко, и обычным способом до них не докричаться. У нее остался только собственный разум, дети… и Пёс. … Они вошли на постоялый двор, переговариваясь и похохатывая над понятной только им шуткой: ох, и визжала же та купеческая женка! Интересно, когда громче — когда осёл-муженек пытался выкупить ее «у господ фуражиров» за припрятанные золотые, когда Шептун развел под скрягой костерок, или когда Кусака с Шаггой и Степняком принялись за нее саму, трое сразу? Черные с серебряной вышивкой плащи делали мужчин гордыми, как олени, смелыми, как львы, безжалостными, как волки. Командир отряда окинул маленькую, с закопченным низким потолком залу хозяйским оком. У окна, на лучшем месте, сидела степенная вдова в сером, почти монашеском одеянии, ее сопровождал пожилой рыцарь — вроде бы грозный, но на второй взгляд понятно, что от лучших дней остались лишь надраенная кольчуга да пышные бакенбарды. За столом в углу скучал молодой человек в грязном сером камзоле и низко надвинутой шляпе, — сразу видно, оруженосец или младший форский сын, на черную кость ему и смотреть-то противно. Поближе к камину сидели четверо мужчин разного возраста, при охотничьих ножах, сложив на лавку арбалеты и луки. Двое — в зеленых куртках, один — в овчинном плаще, последний, сильно ссутулившийся толстяк — в буром, с капюшоном, из-под которого только кончик носа и виден. За порогом, вокруг разложенного костерка, на котором грелся котелок с жидкой похлебкой, сидела публика, которую в дом и пускать-то стыдно — поселяне, мало отличающиеся от нищих, растрепанная, с разбитым лицом, женщина в холщовой рубахе, парень в грязном бело-розовом костюме скомороха, странствующий проповедник. Ими занялись Кусака и Шагга. Степняк, как всегда, сначала направился проверить конюшню. Песок да Цветочек (отнюдь не шлюха мужского пола, как он сам уверял, просто прозвище такое), выполняя приказ, обошли небольшой двор. Десяток шагов — и за забором из тонких жердин начинался глухой лес. Постояв у высокой ели, чьи ветви шатром наползали на крышу придорожной гостиницы, солдаты решили, что хватит с них обязанностей, и направились внутрь, греться. — Ты, — сказал командир склонившемуся перед ним хозяину гостиницы. — Зови-ка девок. — Прошу прощения, ваша милость, но у нас девок нету. Вам бы еще три мили проехать, там, на повороте к Зеленому Броду, очень хороший «шелковый дом», очень хороший. Там и девушки приятные, и цены разумные, и вино хорошее… Командир расхохотался. Олени-волки-львы с удовольствием поддержали начальство. — А это тогда кто? — указал Песок на мелькнувшую в дверном проеме фигуру. — Моя дочь… Но она не шлюха! Она честная девушка! — Проверь-ка… — отдав приказ и не сомневаясь в его выполнении, командир развернул трактирщика к себе и снизошел до объяснений: — Мы ищем девку, обокравшую племянницу лорда-регента. Она чуть выше среднего роста, смазливая, глаза коричневые, волосы темные. Показывай всех, кто есть, пока мы не повесили тебя за укрывательство преступницы. Песок меж тем сгреб кувшин, стоявший перед странствующей вдовой. — Что вы себе позволяете! — возмутилась женщина. — Молчать, — коротко приказал командир. Пожилой рыцарь, вроде бы потянувшийся к мечу, передумал. Что ему, двадцать лет, что ли, драться из-за стакана какой-то кислятины… — Смотрите, кого я нашел, — Цветочек приволок с улицы двух особ, явно относящихся к женскому полу — одну растрепанную, вторую поцарапанную. Командир прищурился и отрицательно покачал головой. Цветочек выкинул добычу за порог, после чего подобрал с лавки охотничий арбалет и принялся с видом знаток осматривать оружие. Заросший до глаз бородой детина в овечьем плаще покосился на нахала, но промолчал. — Опаньки, — раздался удивленный возглас одного из солдат. Честно выполняя приказ, он заглядывал сваленные в углу мешки и корзины, потом переключился на охотничью сумку, из которой свешивался донельзя подозрительный лисий хвост, а теперь стащил с толстого охотника бурый капюшон. Из-под него показалась вполне девичья прическа. Темная тугая коса, развернувшись, упала на плечи. — Леди Донна? — переспросил командир. Девушка, сидевшая рядом с охотниками, подняла лицо, и все, даже порывающийся убежать на кухню трактирщик, инстинктивно отпрянули от нее. Она оказалась монстром. И вовсе не из-за слишком большой головы, возвышающейся над массивными плечами. Большие, чистые светло-карие глаза украшали лицо, походившую на маску демона — приплюснутый нос, сильно выпирающие вперед челюсти, кончики верхних клыков видны из-под сжатых в тонкую полоску губ. — Меня зовут Таура, — глухо произнесла девушка. Попыталась натянуть плащ, чтобы прикрыть свое уродство. — Я следую на Север, чтобы… — тут она смутилась и сбилась, просто повторив: — Я следую на Север, с разрешения моего отца. — Да она же одна из тех заговорщиков, что притащила с собой эта красная ведьма! — закричал Шагга. Он стоял в дверях, сыто цыкая зубом и поглаживая обнову — бело-розовую скоморошью куртку, на которой к грязи прибавился еще и кровавый след. — В таком случае, мы доставим ее во дворец. Вставай, — грубо приказал командир. — Проверьте здесь всё. Здесь могут скрываться и другие заговорщики, устроившие пожар во дворце. — Вы ошибаетесь, — попыталась возразить Таура. — Я не знаю, о какой ведьме вы говорите. Я никогда… С кухни донесся пронзительный визг. Трактирщик дёрнулся, лепеча, что его дочь всего лишь готовит да подает еду, ничего больше, но подоспевший Песок, правильно истолковав желания начальства, ударил его под колено, заставив рухнуть на пол. Шагга подошел к вдове и с дурашливыми прибаутками потянул с головы путешественницы серый плат. — Да как вы смеете! — поднялась с места женщина. — Кто вы такой? Разбойник с большой дороги? Тогда по какому праву вы надели королевский мундир? Вы позорите герб Форбарра! — не унималась растрепанная вдова, хотя благоразумный рыцарь и пытался ее остановить. — Мой муж был вхож по дворец, скажите мне свое имя, и я найду на вас управу! — Мое имя — что лист в лесу, — куртуазно поведал командир. — Один из множества. На вашем месте я бы помолчал… С кухни вернулся Безголовый, и бодро доложил: — Проверил. Врёт, подлюка, — проходя мимо, он пнул несчастного трактирщика. — Не честная она и не девушка. — Сир Руджер! — воскликнула вдова. Рыцарь тряхнул бакенбардами, внушительно поднялся, и… удивленно уставился на арбалетный болт, вонзившийся ему над печенью. Вдова намека не поняла, и продолжала протестовать и угрожать, пока Безголовый, схватив ее за шею, не поволок во двор. Охотники, наконец, решили, что хватит с них посиделок, но солдаты действовали умело и слаженно. Детине в овечьей шкуре, как самому внушительному и сильному, перерезали горло, одному из «зеленых курток» свернули шею, второму достался метательный нож. Из двора раздался высокий, пронзительный крик, не останавливающийся, длящийся, ввинчивающийся в сердце… — Кусака, — объяснил Тауре командир. — Признаться, я сам его побаиваюсь, но пока что он полезен. Знаете, за что он получил свое прозвище? Шокированная зрелищем быстрой безжалостной расправы, Таура еле заметно покачала головой: — Ты обязательно узнаешь, дорогуша, — пообещал ей командир. Он подошел ближе, взглядом знатока оценил чистую, нежную кожу уродливого лица, застежку с мелкими сапфирами, видневшуюся у ворота. — Давай договоримся, пампушечка. Ты едешь с нами, ведешь себя тихо и смирно. А я берегу тебя от Кусаки и его друзей. Уверяю, под моей охраной ты будешь в полной безопасности. Шагга зашелся от хохота, так, что даже вино пошло не в то горло. Убедившись, что ближайшие кувшины пусты или разбиты, он нацелился на последний, обещавший утоление жажды — тот, которым угощался скрючившийся в углу оруженосец. — Договорились? — уточнил командир у Тауры. — Нет, — низко и хрипло ответила она, отбрасывая плащ. Трактирщик забыл о разбитом носе и поспешил отползти в сторону: девица, которую коснулось дыхание Иного, оказалась вовсе даже не толстой, а просто очень крупной и высокой, почти семи футов ростом, да и сидела не на лавке, а на низеньком сундучке, придвинутом к столу. Вскочив на ноги, она атаковала командира разбойников, выхватив его меч и сразу же, единым движением, вонзив оружие противнику в грудь. Стряхнула умирающего на прибежавшего из кухни Песка, воспользовалась замешательством и рубанула его по шее; двинула — почти кинула! — залитый кровью стол, сбивая с ног Шаггу, и… — Берегись! — закричал оруженосец, кидая через всю залу кружку. Таура резко обернулась, и стрела, выпущенная Цветочком, всего лишь задела рукав ее синей замшевой куртки. Цветочек метнулся к выходу, но нож, выдернутый из убитого им же охотника, оказался быстрее. — Во дворе их еще восемь, — сообщил оруженосец, оглушая Шаггу вожделенным кувшином. Он переступил через трупы, торопливо забрал арбалет, охотничьи ножи, и поторопил застывшую Тауру. Теперь, когда угроза миновала, она снова превратилась в обычную, растерянную девушку. Ну, если не считать полуволчьего лица и гигантского телосложения, разумеется. — Если не хочешь драться еще и с ними, на кухне есть второй выход. — Моя лошадь… — пробормотала Таура. Во дворе к смачному мужскому гоготу добавились новые голоса. — Их уже тринадцать, — объяснил оруженосец. — Ну, как пожелаешь. Вы бы поискали другое занятие, папаша, — сказал он, бросая избитому трактирщику мелкую серебряную монету. — Вино у вас дрянь. Таура подхватила чужой меч, свой плащ, сундучок, и поспешила следом. Пёс, еще с вечера просочившийся в приоткрытую дверь, вылез из дальнего угла. Потянулся, разминая косточки. Реакция трактирщика его разозлила: ну вот… сначала поит гостей дешевым пойлом, после которого они не различают, свои ли, бродячие псы лакают из их мисок, потом не дает толком выспаться, да и камин не чистит, вон, сколько сажи в нос забилось… Правильно пугается, правильно! Пёс прочихался, задрал лапу, помечая угол кухни, и потрусил вон. Джоул и Бурая ждали его за забором. Привычно доверяя вожаку, они потрусили по следу, оставленному беглецами. Опавшая листва поглотила все звуки.