Трон форов

Пылинки танцевали в пустоте высокого собора. Солнечные лучи падали от окон и разбивались о многочисленные кристаллы высокой тиары первосвященника, драгоценные цепи и украшения знати, корону на голове болезненного вида девочки в очень тяжелом парчовом платье… Голова Великого мейстера тряслась, пуская солнечные зайчики в самые темные уголки помещения, внося нотку неожиданности, и, если забыть о торжественности момента, веселого разнообразия в происходящее действо. Чествование богов сегодня проходило без чрезвычайного повода. Покойники уже упокоились окончательно, благородные лорды получили свои долгожданные награды, и большинство собравшихся (пожалуй, даже все, за одним-двумя исключениями) с трудом сдерживали зевоту. Боги… да, конечно, спасибо им, хвала, почитание, уа-у, как же спать хочется… Бедноту в храм не пускали, она толпилась снаружи — на широких каменных ступенях, ведущих к святому месту, на улицах, на ведущих к городу дорогах… В храме же собрались самые-самые: девочка-королева и благородные мужи, прибравшие к рукам королевство. Юная Зергиана была единственной, кто позволял себе зевать, даже не прикрывая рот платочком. Лорд Джес Форратьер, возвышающийся по правую руку от нее, использовал момент, чтобы шепотом обмениваться какими-то очень важными соображениями с сиром Гарошем. Леди Карин Фордариан, стоявшая по другую сторону прохода, пожалуй, единственная внимала молитве с должным почтением. Новый мастер над шептунами бросал украдкой взгляды на старого мастера над монетой — господин Тоскане что-то сказал леди Карин, несомненно. Узнать бы, что именно… Прочие лорды и леди тоже посматривали друг на друга. Время нынче такое… тревожное. Тут не прогадать бы, надо успеть прибить соседа прежде, чем он сам на тебя бросится. — Цареубийца… Слово пронеслось над головами собравшихся, подобное сквозняку. Благородные лорды и леди застыли в неподвижности, делая вид, что им послышалось. — Цареубийца… Первосвященник, доведя послание до ведома богов, обернулся к собравшимся, благословляя их по очереди. Осенил торжественным светом девочку-королеву; следом преклонил колено ее дядюшка-Десница… — Цареубийца! Цареубийца!!! С каждым разом голос набирал силу. Лорд десница смотрел прямо перед собой. Его гвардейцы проталкивались сквозь толпу, внимательно высматривая тех, у кого открыт рот, но звук, казалось, отражался от стен. Он становился всё громче, быстрее и неразборчивее, но все и так знали, что сказали боги, увидев среди присутствующих лорда-регента: «Цареубийца». Цареубийца! Сир Гарош, справедливо не веря в достаточную инициативность подчиненных, проверил всё сам. Когда служба закончилась, он обошёл собор сам, заглянул в боковые коридоры… но увидел только Великого мейстера Неклина, колупающего стену. Мейстер Иллиан суетился рядом, убеждая выжившего из ума старикашку, что пора бы вернуться в замок. Никого. Версия, что лорда Форратьера действительно обвиняли боги, главному шептуну не понравилась, и он на всякий случай арестовал двух слуг и одну горничную. На пару дней помогло. Через четыре дня лорд Десница изъявил желание учинить смотр городским укреплениям. Кавалькада всадников под серебряно-голубыми флагами Форратьеров и черно-серебристыми эмблемами Форбарра промчалась через город. Укрепления, пострадавшие от безумства золотого дракона, спешным образом обновлялись, а чтобы дело пошло веселее, на берегу вздернули полдюжины торговцев, не уплативших пошлину в королевскую казну. Зрелище казни привело лорда-регента в благодушное настроение. Обратно в замок Форхартунг он возвращался через квартал ремесленников. Один из кузнецов вроде бы обещал сделать для лорда Форратьера уникальный, просто потрясающий шлем в виде львиной головы. Не то, чтобы лорд Джес чувствовал себя львом, но раз предлагают… — Хвала защитнику королевства!! Хвала лорду-регенту! Гвардейцы теснили люд к ряду домов. Джес видел их лица — рябые, тощие, грязные… Иногда в толпе мелькали лица почище в придачу к теплому плащу; но чистой публики было намного меньше, чем бедноты. Которая кричала, раззявив щербатые рты: — Дай нам хлеба, лорд! Защити нас от драконов! Повинуясь знаку господина, один из гвардейцев начал разбрасывать монеты. Позади почетного эскорта за каждый кругляшок, коснувшийся мостовой, вспыхивала драка. — Хвала лорду Деснице! Десница, регент и защитник королевства! Лорд Джес недовольно поджал губы. Учитывая, сколько денег он роздал, чтобы организовать приветственные клики, они могли бы быть и погуще. — Хлеба, лорд! Защиты! Нельзя было не заметить, что просили жители Султанской Гавани намного охотнее, чем прославляли. Неблагодарные отродья… — Живи долго, лорд-ре.. — Цареубийца! Даже среди гомона толпы этот вопль прозвучал отчетливо и громко. — Боги назвали тебя цареубийцей! Люди, он поведет вас в ад! Пока вы не покараете его, боги не дадут вам своей милости! Цареубийца! Храбрец отыскался — и перепуганная толпа бросилась от него, как от чумного. Выйти один на один против гвардейцев и рассерженного, как голодная акула, лорда-регента безумец побоялся; повернувшись и подобрав край длинной холщовой хламиды, он бросился наутек. Гвардейцы пустили коней рысью. Горожане закричали, кто от страха, а кто-то — сбитый на землю. Правдолюбивый нищий петлял, что твой заяц, но благодаря приметной, загорелой до кирпичного цвета лысой башке, его поимка была всего лишь вопросом времени. Пока он не рванул вверх. Неожиданно подпрыгнув, беглец подтянулся на железном штыре, на котором раскачивалась вывеска — вырезанная из доски пивная кружка; юркнул в раскрытое окно второго этажа. Практически сразу он выпрыгнул — уже из следующего окна, перебрался на водосточную трубу, поднялся на крышу, откуда прыгнул на соседнее здание. Верховым преследователям оставалось только материться. -Вон он! За ним! Держи его! Последнее здание квартала, дом заморского скоробогатея, сколотившего состояние на торговле специями и разорившегося на постройке жилища страшной высоты — в четыре этажа, не считая украшенной разными мантикорами-химерами крыши, — для беглеца оказалось ловушкой. Все горожане видели худую фигуру в домотканой холстине, мечущуюся на карнизе. Лорд Джес одобрительно улыбнулся, заметив приближение отряда городской стражи — по счастью, в отличие от его гвардейцев, вооруженных не только мечами, но и луками. От стрелы клеветнику не скрыться!.. — Братья! — закричал правдолюбец. Видимо, не понимая, что уже наговорил себе на смертный приговор. Или, наоборот, понимая, и поэтому торопясь высказаться напоследок? Стражники сорвали заколоченные двери с петель, бросились ловить мерзавца. Несколько встали на противоположную сторону улицы и натянули луки. — Цареубийца примеряет корону наших королей! Ложью и коварством, предательством и душегубством идет он к власти! Боги покарают нас, если мы будем терпеть эту гниду! Если и дальше позволим убийце сидеть возле трона! Первая стрела долетела лишь до третьего этажа. Еще две ударились о стену на уровне четвертого. Арбалетный болт вонзился в раму окна. — Братья! Позор цареубийце! По... Следующая стрела вонзилась в говорливого мерзавца, прямиком в живот. — Братья! Боги покарают!.. — из последних сил закричал он. После чего пошатнулся, попробовал удержаться за каменную фигуру, и рухнул вниз. В момент, когда правдолюбец сорвался, толпа ахнула. В момент, когда он разбился о мостовую, толпа закричала от ужаса. Потому что голос богов, принявший человеческий облик, чтобы вслух произнести всем известную истину, за краткий миг падения обратился в труп и истлел — на камни упала ссохшаяся мумия. Разбилась лысая, загорелая до кирпичного цвета голова, рассыпались желтые зубы, отлетели в стороны ребра и фаланги. — Боги покарают нас! — закричал какой-то старик, воздевая руки. Подхваченный другими голосами, мужскими и женскими, крик полетел над городом: — Боги! Покарают! Цареубийца!.. Этому клиенту в «шелковом доме» госпожи Катайи всегда были рады. Несколько раз он, правда, просил сделать для него нечто весьма странное, но, если сравнивать с другими клиентами — скорее очаровательное, чем противное. Поэтому Айя, дочь хозяйки, увидев, кто ожидает в нижней зале, сама лично приветствовала дорогого гостя и увлекла за собой, на верхний этаж. — Милорд, вы совсем позабыли нас, — пропела девушка, с нежностью глядя в глаза мужчины. Нежность была вполне искренняя, «милорд» — всего лишь маленькой ложью. Каждому, кто приходит в бордель, приятно знать, что для кого-то он лорд, для кого-то храбрый рыцарь, и даже настоящий гигант… Этот мужчина был приятным исключением, потому что на попытку Айи поцеловать ему руку он смутился, спрятал поцарапанные, с обломанными ногтями пальцы в рукав. — Вы давно у нас не были. — Так получилось. Гм… Да, — пробормотал он, усаживаясь на край пышной постели. Айя опустилась перед ним на колени, положила руки мужчине на бедра и промурлыкала: — Скажите, чем я могу вам услужить, милорд?.. — Лорд из меня не выйдет, — вздохнул мейстер Иллиан, снимая мантию. Айя снова удивилась мальчишескому выражению его лица, когда он навис над ней, торопливо лаская ее груди. Его губы растянула мечтательная улыбка, он осторожно раздвинул ей колени, стараясь случайно не сделать ей больно. Айя знала, что ему нравится робкая покорность и неподвижность, а потому расслабилась и позволила ему получить незатейливое удовольствие. Она чувствовала благодарность за то, что он не требовал от нее показной страсти и особенного усердия. Она отдыхала, отдаваясь ему. Когда отзвучали последние вздохи, Айя устроилась на плече мейстера, продолжая ласково поглаживать его тело. Вроде бы — сидит человек всю жизнь над книгами, а тело жилистое, мускулы крепкие — таким иной воин позавидует! И синяки у него… как будто полдня фехтовал, или, вернее, учился падать с несущегося галопом скакуна. Иллиан смутился и спрятал исцарапанные колени под покрывало. Сел, повернувшись к девушке спиной. «Эх, мужчины… — с потайной усмешкой подумала Айя, рассматривая синяки на мейстерской спине, особенно один, точь-в-точь воспроизводящий отпечатавшиеся на плоти звенья кольчуги. — Не созданы вы для тайн!» У мейстера Иллиана было другое мнение. Сославшись на зов природы, он покинул разомлевшую Айю, спустился по черной лестнице, открыл дверь в маленький дворик… Но выходить не стал, напротив, юркнул в приоткрытую дверь подвала и спустился в винный погреб. Заведение Катайи славилось не только услужливыми девушками, но и прекрасными винами, которые дальновидная хозяйка закупала целыми бочками. Выбрав две, судя по стуку — заполненные больше, чем наполовину, Иллиан поддел пробки и добавил к вину содержимое пузырька, спрятанного в рукаве мантии. Довольный собой, он вернул затычки, и поднялся наверх, к Айе. Позволив девушке честно отрабатывать полученный золотой, Иллиан просчитывал свои дальнейшие действия. Самое главное сейчас — заставить Форратьера потерять голову и совершать не продуманные, хорошо спланированные поступки, а наоборот, спонтанные и импульсивные. По мнению леди Корделии, лучшим способом заставить Форратьера понервничать будут народные волнения. Трудно усидеть на троне, когда шатается даже не само кресло, а почва, на котором оно стоит. «Все боятся, — объясняла леди Форкосиган. Она опять симулировала обморок, чтобы повидаться с мейстером, и, наблюдая за пациенткой, Иллиан стал подозревать, что недомогание не наигранное: глаза Корделии лихорадочно блестели, щеки горели нездоровым румянцем. Что не мешало острому, как кинжал, уму стремиться к истине: — Боятся драконов, войны, но больше всего — неизвестности. Джес сейчас силен, и может казнить любого лорда, прилюдно обвинив его в измене. Но что, если противостоять ему будет противник, не имеющий шеи? Что, если о его изменах узнают те, кто обладают правом выносить приговор?» «Вы думаете, что первосвященник Гришнов…» «Гришнов — прикормленный боров, — отрезала Корделия. — Иллиан, я всегда считала Неклина и вас самими образованными людьми Барраяра. Неужели вы, прочитавший сотни и даже тысячи книг, не нашли в них какого-нибудь пророчества, знака небес, хоть чего-то, что мы можем сделать оружием?» После того разговора Иллиан размышлял, вспоминал, и не находил ответа. До тех пор, пока его не вызвали оказать помощь драконьему лорду. Пленный цетагандиец был настолько изувечен… Рана на левой руке, где лорд Джес отрезал мизинец и безымянный палец, загноилась, но это были мелочи по сравнению с остальным телом. Кожа местами обожжена, местами — аккуратно срезана, зубы сломаны, губы разбиты, левый глаз сочится слизью... Осмотрев пленника, Иллиан выдал вполне оправданный диагноз — цетагандиец умрет в течение трех недель, если милорд продолжит развлекаться в том же духе. На что мейстеру было предложено поразмыслить, хочет ли он занять место пленника, или же все-таки передумает и сделает то, что ему велено. «Мы сами творим своих чудовищ», — сказал Великий мейстер Неклин, несколько лет назад, когда между двумя учеными мужами вдруг завязалась дискуссия, что есть драконы, как лорды Цетаганды с ними управлялись, и почему их страну постиг Рок. Мы сами… сами… Устроить шутку в храме оказалось легче легкого. В минуту просветления, которые случались все реже и реже, об этой особенности архитектуры вспомнил Великий мейстер. В боковом коридоре была спрятана огромная печь, теплый воздух от которой шел по трубам, согревая главный зал. Печь топили только зимой, да и то, при Гришнове большая часть дров шла на отопление его личных покоев… Несколько экспериментов, проделанные в трубе отверстия… Очень осторожное перемещение за спины молящихся в особо торжественный момент богослужения… Распускать слухи в толпе оказалось сложнее. Если нарядиться нищим, на тебя будут смотреть, как на нищего. Или на безумца. Поэтому и понадобился трюк с «правдолюбцем». У Иллиана до сих пор болело все — и спина, и ноги, и оцарапанные руки. Прыгая по крышам, он дважды чуть не свалился! А если бы не кольчуга, еще неизвестно, удалось бы ему уйти от стражников… стрелки, мать их… Айя куснула его за ухо, и Иллиан сжал проказницу в объятиях. Теплое, нежное тело позволяло чувствовать себя живым… Хороший план он придумал, с натянутой на голову разрисованной свиной кожей, подставной мумией… В городе вовсю шепчутся о том, что власть Форратьера не угодна богам… А когда у богачей, имеющих удовольствие посещать «шелковый дом» госпожи Катайи, начнется неведомая болезнь… Люди мнительны, им много не надо; десяток «заболевших» толстосумов — вполне себе достаточный повод, чтобы паника усилилась многократно… И потом… Что будет потом, мейстер пока не продумал. Леди Корделия отчего-то была убеждена, что в течение двух-трех недель лорды переменят мнение относительно власти лорда-регента. А если и не переменят — он, скромный мейстер, подскажет им, на какие именно знаки богов стоит обратить особое внимание… Как же хорошо чувствовать себя живым… Не просто ходячей библиотекой, а по-настоящему живым, действующим человеком! — Ты должен быть осторожен, — тише шелеста листьев произнесла Айя. Иллиан даже не понял, о чем говорит девушка. Заметив его недоумевающий взгляд, чаровница наклонилась поближе и повторила, перемежая слова легкими, как прикосновение бабочки, поцелуями: — Тебя хотят поймать на ошибке. И обвинить в измене. — Кто? — опешил Иллиан. Нет, он слышал, что многие люди болтают во сне… Но за собой такого греха не знал. Или у него тоже бывает помрачение рассудка, как у Неклина, и он сам не помнит, с кем и когда делил ложе?! — Гарош. Десница пообещал ему титул лорда, если тот поймает заговорщиков, и он решил ловить тебя. — Но… я совсем не заговорщик! — возмутился Иллиан. То есть, конечно, в двух заговорах за прошедший месяц он поучаствовал, но исключительно на благо королевства! — Я знаю, — серьезно ответила Айя. — Но Гарош очень хочет стать лордом… Уже следующий день показал Иллиану, насколько опасно недооценивать Гароша. Утром, навещая своих пациентов, он застал его, терпеливо утешающего лорда Форройса. Высоченный рыцарь рыдал, размазывая слёзы по узенькой полоске между кустистыми бровями и кудлатой бородой — всё густо-рыжего цвета. Из-за ожогов руки были забинтованы до локтя, но не эта боль сейчас терзала отважного героя: — Как родного сына!.. — рыдал он. — Фораррен! Джон! Как родного сына… — Что-то случилось? — осведомился Иллиан. Гарош с готовностью ответил: — Его милость лорд Джес сегодня получил известие из Орлиного Гнезда. Лорд Джон Фораррен скончался несколько дней тому назад. — Неудивительно для мужчины шестидесяти семи лет от роду, — мейстер склонил голову перед таинственной силой смерти. — Последние годы он жаловался на одышку, боли в печени и подагру. — Учитывая это, удивительно, что скончался он вовсе не от колики, распухших суставов, или при попытке подняться на слишком высокую лестницу, — с едва заметной, лисьей иронией ответил на это мастер шептунов. — Его убил воспитанник, лорд Грегор Форбарра, — он протянул мейстеру свернутый трубкой пергамент. Иллиан нахмурился. Сир Гарош продолжал разливаться соловьем: — Мне не хочется повторять сплетню, которую я услышал от одного бедолаги, злословившего о лорде-регенте, но… похоже, юный лорд унаследовал дурной нрав своего отца. — Джон воспитывал мальчика, как родного сына!.. — еще горше прорыдал Форройс. — Как он мог!.. как он посмел!.. Как родного сына!.. Мейстер Иллиан перебрал в уме несколько вариантов ответа и остановился на самом практическом: — Боюсь, у меня нет объяснений поступку лорда Грегора. И оправданий, ведь старый лорд Джон действительно заменил ему отца, предоставил кров и очаг. Но я не располагаю правом судить кого бы то ни было. Я пришел, чтобы осмотреть ваши раны, милорд. Надо сменить повязку. Сир Гарош сунул любопытный нос, но моментально потерял интерес, разглядев язву, побуревшую от жирной мази. Второй ожог заставил мастера шептунов побледнеть и нервно сглотнуть. А к тому моменту, как лекарь перешёл к третьей повязке, Гарош позорно капитулировал и сбежал. — Как он мог… Как родного сына… — продолжал причитать Форройс, делая передышку только для того, чтобы трубно прочистить нос. — Вы же тоже знали мальчика с десятилетнего возраста, — тихим голосом заметил Иллиан. — Вы замечали в нем жестокость? Переменчивость настроения, свойственную его покойному дяде? — Нет, но… — Он честолюбив? Властен? Случалось ли вам видеть, как лорд Грегор бьет своих слуг? Унижает их? — Нет, но… К чему вы клоните, мейстер? — Он распущен? Или, наоборот, излишне скромен в присутствии женщин? Ему нравится брать их силой? Избивать? — Никогда своими глазами не видел, и, пожалуй, не слышал… О чем вы, мейстер? — Если лорд Грегор не балуется арбалетом, стреляя по дворовым кошкам, не подрезает сухожилия овцам, просто чтобы посмотреть, а что же будет дальше, если его настроение не меняется чаще, чем погода в весенний денек, — пожалуй, я предположу, что лорд Грегор мало похож на своего покойного родителя. — Мейстер с треском разорвал кусок чистого полотна на длинные лоскуты, и приступил к перевязке. — Но вы же видели письмо! — воскликнул Форройс. — Письмо — да, видел, — Иллиан постарался выделить первое слово. — Думаю, что было бы справедливо дать лорду Грегору возможность предоставить свои объяснения случившегося. — Интересно, как? — бронзоволосый гигант нахмурился. К мыслительному процессу он приступил так же, как к рубке столетнего дуба — обстоятельно, с размахом, твердо решившись не обращать внимания на летящие во все стороны щепки. «Я срублю эту мысль», — читалось во всем его виде. — «А потом продумаю дуб до конца!» — Кастелян Орлиного Гнезда пишет, что, когда слуги обнаружили тело лорда Джона, Грегор сбежал, убоявшись содеянного… — В высшей степени неразумный поступок, — осудил Иллиан. — Ему следовало заявить о своей невиновности и разыскать свидетелей, что он в момент смерти лорда Джона находился в совершенно другом месте. — Но кастелян пишет… Хотя снарки его знают, этого Питера Бейлиша, — нахмурился лорд. — Насколько я помню, кастеляном Орлиного Гнезда при лорде Джоне был уважаемый человек, сир Эстергази, уроженец Долины, честно заслуживший рыцарские шпоры… сорок два года тому назад. Почему писал не он? Почему все решили, что лорда Джона убил именно Грегор? Я должен разобраться! Кликните моего пажа, пусть поможет одеться; я должен поговорить с сиром Гарошем! Ой! — Прошу прощения, — извинился мейстер, чуть ослабляя излишне тугую повязку. — Задумался. Просто любопытно стало: замком лорда Фораррена сейчас распоряжается его кастелян, это понятно. А кто командует его армией? Насколько я помню, лорд Джон назначил защитником Бронзовых ворот и своим Голосом вас. Но вот уже несколько недель вы — почетный гость Красного замка Форхартунг. Кто же защищает Бронзовые ворота? Лорд Форройс скривился, будто из глубин бороды у него вылез большой откормленный тараканище: — Бронзовые ворота — всего лишь небольшая крепость, расположенная на перевале, по которому идет самая широкая и наезженная дорога в Долину. Для обороны крепости достаточно двух сотен бойцов да хорошего запаса стрел. — Значит, армия Долины насчитывает две сотни копий? Всего лишь? Взгляд, которым лорд Форройс наградил целителя, лучше всяких слов доказал Иллиану, что выздоровление, в целом, успешно завершилось, и пациент жаждет решительных действий. Носилки королевы Зергианы следовали по городским улицам — к Воротам Роз, откуда начинался путь в южные провинции. Сегодня ее величество выразила желание покататься верхом, поэтому позади носилок грумы вели под уздцы белого пони, украшенного розовыми ленточками. Сопровождающий королеву мастер над шептунами использовал возможность, чтобы выяснить нечто очень важное и очень секретное у леди Эшары Фордондаррион; лорд Форройс громко рассказывал, как однажды ему восемнадцать раз подряд не повезло в кости, а господин Тоскане стоически выслушивал эту трагическую повесть. Гвардейцы и слуги сочувствовали мастеру над монетой издали — связываться с буйным велеречивым защитником Долины никому не улыбалось. Горожане провожали королевский кортеж угрюмым молчанием. Длинная цепочка выстроившихся вдоль всего пути стражников весьма способствовала осмотрительности и благоразумию. На площади королева остановилась — ее величество пожелала выпить свежих сливок. Пока пажи со всех ног бросились на поиски молочника, девочка откинула занавески и принялась наблюдать за кукольным представлением. Разукрашенный деревянный дракон дразнился длинным красным лоскутом языка, но против него выступил отважный рыцарь, и очень скоро дракон сдох, высыпав на мостовую целую пригоршню опилок. Королева радостно захлопала в ладоши, и народ, оживившись, охотно поддержал представление. Дальше сюжет становился еще интереснее: оказывается, отважным рыцарем был благородный юноша, робкий и застенчивый, и больше всего боящийся опозорить славное имя деда. Поэтому он позволил дядюшке — шуту, болвану и пьянице — объявить победителем драконов себя. Хапужистый дядька прибрал к рукам драконьи сокровища, а в придачу — еще и юную леди, прекрасную, как рассвет. Но и этого обманщику оказалось мало — он задумал с помощью магии Иного извести благородного победителя драконов. Но ничего не вышло. Прекрасная леди распознала обман, спасла отважного рыцаря от чар, подарив ему волшебный поцелуй, а самозванец, он же плут и обманщик, отравился, случайно выпив чашу с зельем, предназначавшимся его сопернику. Публике сюжет очень понравился. А что, жызненная история. У наших соседей похожий случай был… и вообще, вы слышали, какие про нынешнего-то рыгента слухи ходят?,. Сир Гарош досмотрел представление, и только потом поманил к себе помощника. Тот заручился поддержкой трех стражников и, солидный и важный, направился к развешенным на жердинах занавескам, побеседовать с господами артистами насчет выбора репертуара. — Правда в глаза колет?! — закричал надтреснутым фальцетом нищий старик. — Думаешь, мы о ваших проделках не узнаем? — закричала какая-то женщина из задних рядов толпы. — Если бы не лорды Севера, нас еще при короле Дорке драконы бы сожрали! А где сейчас Север?! Где лорд Форкосиган? — Форкосиганы — изменники! — крикнул кто-то, и тут же крик перешел в скулеж: «Да что вы деретесь-то?! За что заплатили, то и сказал! Уй! Ай! Да больно же!..» — А кто обвиняет их в измене?! Тот, кто сам нашего короля убил? Напоил его «драконовым огнем»?! — Цареубийцы! Сир Гарош открыл рот, намереваясь колкой, ехидной фразой положить конец беспорядочным воплям толпы, и тут ему в лицо шлепнулось нечто липкое, и, судя по запаху, протухшее еще при первом Завоевании. Гвардейцы подтянулись, отрезая носилки королевы от забурлившего людского моря. В них и в стражу полетели комья грязи, засохшего навоза, гнилье и камни. Леди Эшара едва удержалась в седле; ее красивая, отороченная соболями накидка осталась в руках черни. Всполошившиеся придворные догадались, что на сегодня прогулки кончились, и устремились под защиту стен Форхартунга. Горожане отчего-то не оценили явленной им милости — не каждый день благородные лорды и леди топчут вас копытами своих коней, далеко не каждый! — и выразили свое возмущение кулаками и кольями. Белоснежный пони так и остался там, на городской площади. Его кости и гриву с розовыми ленточками потом находили в разных концах Султанской Гавани. Королева Зергиана прорыдала неделю, вспоминая о своей утрате. Сир Гарош потребовал у казны золота, нанять новых людей в Городскую стражу, взамен погибших, но получил от мастера Тоскане лишь выразительный комарский кукиш. После чего Тоскане лишился звания мастера над монетой, и отправился в изгнание (по сведениям мейстера Иллиана, купец намеревался по дороге домой заглянуть в гости к отставному Деснице, лорду Фортале, посидеть, вспомнить дни былой службы). Когда бунт черни усмирили, кукольников, разумеется, давно и след простыл. Исчезновение лорда Форройса и его дочери Миранды заметили только два дня спустя.