На грани дружбы

      Брат и сестра Амелл, вернувшиеся в Башню Бдения, представляли собой занятное зрелище. Брат, Страж-Констебль, похожий на пафосную посмертную статую, недружелюбно зыркал на всех, обращавшихся к нему с вопросом. Сестра, на голову отбитая магичка (по словам Асаары, видевшей ее в битве), одетая и остриженная как пугало, радостно всем улыбалась и, похоже, не прочь была остаться тут со Стражами. Как они вообще могли быть братом и сестрой — уму непостижимо. И уж тем более непостижимым казалось то, что они любят друг друга, а рядом со своей сестрой Амелл становится похож на нормального человека.       Вот сестра набрасывается на него с объятиями сзади и начинает о чем-то болтать. Выражение ее лица то и дело меняется. Когда он наконец решает улыбнуться в ответ, она радостно хватает его за руки и заставляет плюхнуться на землю рядом с ней. Он пытается встать, она, смеясь, сажает его обратно, ложится на спину и показывает пальцем в небо — наверное, облако на что-то похоже. Он пытается отползти, но сестра со смехом придвигает его обратно. Он тоже начинает смеяться, но не оставляет попыток деться от нее куда подальше. И так несколько раз подряд.       Кейр и Сайлас наблюдали за этой картиной в некотором отдалении. О чем думал Кейр, было неизвестно, но Сайлас решил изложить свои мысли вслух.       — Вот что за дурью они маются, а? — усмехнулся он, скрещивая руки на груди. — Полная ерунда, как по мне.       — Так кажется со стороны, — отозвался Кейр, — но этой ерундой занимаются все братья и сестры. Это как дружеские шутки — странно со стороны, но изнутри это кажется смешным и уместным.       — Ну, шутки — это одно. А тут что? Им же не пять лет, чтобы на облака смотреть и все такое.       Вспоминая свое детство, Сайлас подумал, что он и в пять лет на облака не смотрел. Тогда еще были живы родители, и он предпочитал помогать им по хозяйству и слушать рассказы отца. Любоваться природой его никогда не тянуло — ни в пять лет, ни в двадцать пять, ни сейчас. Нитка в письмах, правда, то и дело писала ему о том, какие на озере Каленхад бывают красивые закаты и все такое — и в письмах это и правда было красиво. Но не настолько, чтобы Сайлас решил бросить все дела, уехать к ней и любоваться красотами.       — Это… ох, это сложнее объяснить, чем я думал. — Кейр выглядел слегка озадаченным, но тут же улыбнулся чему-то своему. — Это не зависит от возраста. Вот, например, мы с Мэтью всегда были серьезными для своих лет — особенно Мэт: он, наверное, по зрелости ума старше меня. — Снова легкая усмешка. — Но это не мешало нам в какой-то момент забывать о том, что есть какие-то проблемы, что вечером званый ужин, на который соберутся наши соседи, половина из которых мечтает захапать себе наш баннорн… словом, это все легко забывалось, и мы занимались какой-то ерундой. Или играли во что-то, или обсуждали что-то бессмысленное — к примеру, что было бы, если бы у людей было по четыре ноги…       — Серьезно? — рассмеялся Сайлас.       — Серьезно.       — Да хрень была бы.       — Естественно. Но мы, помнится, долго прикидывали, сколько денег можно было бы сэкономить на лошадях… — Усмехнувшись, Кейр покачал головой. — Словом, в таких вещах не нужно искать смысл. Когда люди друг другу родные, им в радость уже просто находиться рядом — и без разницы, что при этом делать.       Подумав, Сайлас покачал головой:       — Не. Про находиться рядом — это да, я согласен, но можно же чем-то поумнее заняться. Придумать штуку какую там, я не знаю. Или сделать что полезное. Так двойная польза же получается.       Слова Кейра как-то не сходились с его реальностью. Сайлас привык, что совместное времяпрепровождение обязательно должно нести какой-то смысл. С подельниками — общие дела. С женщинами — секс (ну или попытки его добиться). С друзьями — разговоры о чем-нибудь, что имеет смысл. С семьей… он уже толком и не помнил. Но вряд ли они с отцом или матерью обсуждали какую-то ерунду — не такие они были люди. Может, Кейру и его семье можно было отвлекаться от своих проблем — но когда в доме есть нечего, никакая чепуха на ум не придет.       Вдруг Сайлас почувствовал, как Кейр, подойдя к нему со спины и тихо вздохнув, обнимает его за плечи. Сайлас хотел было возразить, что, дескать, мало ли кто их увидит, мало ли что подумает, да и зачем это вообще… но не смог. В объятиях друга было спокойно и тепло — и хотя он ничего не говорил, не объяснял, этого как-то и не требовалось. Словно бы Кейр вдруг понял, что Сайлас его не понимает, потому что… у него не было вот такой семьи?       «Ой, да ну, хватит себя жалеть».       Сайлас своих родителей любил и не испытывал к ним ничего, кроме благодарности. Хотя семье было толком нечего есть, они все равно попытались воспитать его как следует, учили понапрасну не обижать других и жить честно. Может, он бы и жил честно, если бы они не умерли так рано. Тут уже хочешь не хочешь, а придется побираться, учиться обшаривать чужие карманы и соглашаться помогать сомнительным типам в сомнительных делах. Не до жиру потому что. Но ни отец, ни мать были в этом не виноваты. Они делали все правильно, и Сайлас бы их ни на кого не променял, даже будь эта другая семья больше, веселее и богаче.       Просто… так уж сложилось.       Чувствуя приятное тепло — уютное, как у печи дома — и накопившуюся изнутри горечь, Сайлас поймал себя на позорном желании расплакаться. «Еще чего не хватало! Что Кейр подумает… да даже если не подумает, что толку-то — все равно ведь ничего не вернешь. Надо радоваться тому, что есть. Сейчас ведь все хорошо: дела есть, работа есть, Нитка где-то там есть. И друзья, каких на всем свете нет. Что бы я без Кейра делал, не знаю…»       От этой мысли глаза почему-то заслезились еще больше. Хотя все же было нормально, все хорошо — сейчас-то у Сайласа никаких проблем серьезнее неудач с Дженни не было. Наоборот, все было куда лучше, чем раньше…       Качнув головой и с усилием засмеявшись, Сайлас заявил:       — Слушай, чего мы тут прохлаждаемся? Пошли давай, обед скоро.       Кейр, к счастью, не услышал — или сделал вид, что не услышал? — дрожь в его голосе, и они ушли, оставив Амеллов заниматься своей братско-сестринской ерундой.       Может, в ней все же и был какой-то смысл.