В цепких объятиях ангста

Чуя всегда знал, что ему не так уж и много было отведено времени на жизнь. Вряд ли кто-нибудь смог существовать с Богом, заточённым внутри его человеческого тела, вечно, верно? Было бы неплохо, если бы вместе с безграничной силой от него оставалось и божественное бессмертие, но в такие сказки верить могли только совсем глупые люди; что же, Чуя не был ни глупым, ни человеком. С тех пор, как Дазай притащил его, умирающего и цепляющегося за свою жизнь кончиками дрожащих, обгорелых будто бы пальцев, на операционный стол Йосано, та стала предлагать ему чуть больше помощи в диагностике. Она увидела его изнутри, увидела всё, что Порча ему там внутри испортила, и было бессмысленно отказываться от её помощи, если это её желание исходило из чистого сердца и добрых, безусловно, побуждений. Она просто, наверное, знала, что было бы с Дазаем, вторым человеком, на котором держалось Агентство, умри вдруг Чуя внезапно по неизвестным причинам, и пыталась обеспечить Чуе возможность с ним попрощаться. Может, подумал Чуя, выходя из её кабинета в очередной раз, ему вскоре предстояло этим заняться. Порча снова отъела приличный кусок его организма. С последней битвы, в которой он вновь отвоевал Йокогаму, он стал чувствовать себя только хуже, и теперь у него на руках — во внутреннем кармане плаща, свёрнутые в конверт — лежали анализы и фотодоказательства причин этого состояния. Он увядал. В прямом смысле, как цветок, поставленный в грязную воду, как изодранное ветрами дерево, как человек, которым он не был, но иногда притворялся, тело которого не было рассчитано на такую жёсткую битву. Он работал на износ по контракту, который он заключил с Мори, Портовой Мафией и всей Йокогамой, и эта работа неумолимо приближалась к её концу. Он позвал к себе Дазая, сбросив короткое СМС, и не стал закрывать дверь в квартиру. Им предстояло поговорить. Йосано пророчила ему месяца два или три, полгода как максимум, и у Дазая должно было быть время, чтобы с этим свыкнуться. Он имел на это право. Дазай вновь опоздал, но это было привычно, и Чуя не стал даже тратить энергию на ругань и злость. Кажется, это было подозрительно. По крайней мере, лицо Дазая слишком чётко выражало обеспокоенность этого слома обычного хода вещей: в контраст с наигранно легкомысленным вздохом “ах, Чуя не похож на себя, Чуя принимает успокоительные?” безэмоциональные глаза смотрели слишком внимательно. — Сядь, Дазай, — сказал Чуя, кивнув на кресло напротив себя, но Дазай не послушал его и забрался рядом, перекидывая ноги через его колени. Ну да, будет он слушаться, ну конечно. Чуя усмехнулся: — Как всегда. Дазай охотно покивал и протянул к нему руки, обвивая пальцами за запястье и притягивая его ближе к себе. — Чуя был слишком за-анят, мне надо восполнять упущенное, — протянул он и потащил перчатку за кончики пальцев, снимая её. Холодные от уличного ветра пальцы заскользили по обнажившейся коже. Дазаю слишком нравились его руки. Пробравшись второй рукой на заднюю часть шеи Дазая, Чуя придержал его голову и прижался к нему губами. Горячий язык прошёлся по ним, Дазай обдал его своим нетерпением, вцепляясь зубами, сжимая ногтями отданную ему руку, словно бы он боялся того, что потом могло сорваться с губ Чуи словами, словно он боялся, что он не получит больше ни одного их поцелуя. Никто не знал, но Дазай умел бояться не хуже обычных людей. Обычно всё было под его контролем, и страх был слишком бессмысленным в ситуации, но в моменты, когда от него не зависело ничего, тот пробуждался в нём, словно навёрстывая время сна за всю его жизнь. — Тише, — выдохнул Чуя, когда Дазай потянулся к нему только ближе, стоило ему отклониться назад. — Я никуда не уйду, — добавил он, прежде чем понял, что собирался признаться Дазаю в обратном. Что он уйдёт. Не сейчас, а позже, но уйдёт, и туда, откуда его будет не достать больше, а не просто в соседнюю префектуру или даже другую страну. Может, не стоило успокаивать его раньше времени. — Я знаю, Чуя, — кивнул Дазай, отодвинувшись к подлокотнику, и только множество лет сотрудничества позволило Чуе заметить то, сколько груза страха и неизвестности свалилось с его костлявых плеч в этот момент. — Говори уже. Чуя вернул себе обе руки, снял со второй перчатку, потёр ладонями лицо и попытался сбросить напряжение с кистей. Не помогло. Признаваться в том, что он умирал, было непривычно. Хах, непривычно, не то слово — это было пугающе и продирающе до костей, и он не знал, что мог получить в ответ, потому что мог помнить только о том, как повлияла на Дазая смерть его лучшего друга, а что могла сделать с ним его смерть, смерть напарника на множество лет, любовника, доверенного лица?.. — Не смотри на фотографии, если ты сегодня ужинал, — добавил Чуя к переданному в руки конверту с интонацией отстранённой, но ломанной в самой сути этой попытки отдалиться от происходящего. — Чу-уя, не смеши меня, я слишком редко ем, чтоб это помнить, — помахал ладонью Дазай. Он взял конверт. Развернул. Вытащил сначала бумагу, сложенную в четверо, пробежался глазами по ней, потом взял стопку фотографий и помешал их в руках, просматривая каждую сначала мельком, потом по второму кругу, потом ещё раз, будто вцепляясь взглядом в детали, будто бы знал, что это значило, и даже не ждал пояснений. — Месяца два или три, может, полгода. Дазай кивнул, сложил всё обратно в конверт и отдал его. Его лицо было пустым. Прошло несколько секунд, он съехал вниз, укладываясь головой на подлокотник, и закрыл глаза. Уголки его губ единожды дрогнули, но Чуя знал это выражение: это была искренняя улыбка. — О чём ты подумал? — спросил он, не злясь на то, что Дазаю было смешно, но недоумевая. — О том, что я недавно узнал новый способ самоубийства, дающий почти стопроцентный результат, и что теперь я могу приберечь его до этого дня. Глухой смешок вышел из его груди, словно задушенный. Ещё один. И ещё один, которому коротко вторил Чуя, и целый смех, будто истеричный, заведённый как барахлящий мотор мотоцикла, хриплый и тусклый, безжизненный, умерщвлённый, от которого сотрясалось всё тело Дазая и его руки, сцепленные за предплечья, и запрокинутая назад голова с будто ломанной шеей, и зажмуренные крепко-крепко глаза, распахнувшиеся в момент, когда он замолчал, выключенный, и сверкнувшие светом потолочной лампы. — Это не было шуткой, — сказал Дазай серьёзно, смотря ему в лицо блестящими от застывших слёз глазами. Чуя и так это знал. Хотя мысль о том, что Дазай и так хотел умереть всё это время, и ему даже не нужно было для этого повода, намного точнее описывала отношение Чуи к этим словам, он всё равно чувствовал в этом нечто важное. Это было словно признание: зачем мне жить без тебя, Чуя? Я и так не знаю смысла в своём существовании, но что будет тогда, когда ты уйдёшь? — Я останусь? — спросил Дазай, намекая на эту ночь, но Чуя чувствовал в этих словах неуверенность. “Я останусь один?” Останется, если проклятие неудачи снова вытащит его за ворот рубашки на этот свет. Он останется, а Чуя умрёт, и почему-то Дазаю от этого было больнее, чем Чуе. — Оставайся, — согласился он и наклонился к нему снова. Поцелуи с привкусом боли, слёз и истеричного смеха. Вдавленные до синяков на коже пальцы, скребущие по коже головы ногти, натянутые волосы, выдранные, словно на память в медальон на шею. Рычание, стоны, скулёж в ответ, хныкание, прорывающееся в моменты, когда их губы отрывались друг от друга. Доверительный взгляд глаза в глаза. Чуя уткнулся в шею Дазая, разворошил на ней бинты и вцепился зубами в кожу, оставляя яркий, болезненный след. Пусть останется. Останется он, останутся синяки на бледной шрамированной коже, останутся царапины на рёбрах, останется боль в мышцах расставленных ног, останутся ссадины на костяшках Дазая, закушенных, чтобы всхлипы не вырывались наружу. Останется всё, кроме него самого, каждый след, прерванная им жизнь и подаренное наслаждение. Останется всё, кроме Чуи. Потому что он всё ещё был сосудом для Бога, а сосуды, как вещи, могли изнашиваться и ломаться. Может, самосознание для него было лишним, да и такое жизнелюбие тоже, но конец во вселенной имело совершенно всё, так что глупо было отрицать то, что он должен был наступить и у его собственной жизни. Вот только у него было много времени смириться с ним. Дазай же об этом только узнал, но и он должен был привыкнуть в один момент к мысли, что он потеряет Чую. — И ты останься, — сказал вместо смирения он, уткнувшись Чуе в ладонь, когда они улеглись рядом на этом диване. Дазай тяжело дышал не то от так и не выплаканных слёз, не то от внутреннего горя. Чуя на это только подумал: “Пока я этого не вижу, этого не существует”, да, Дазай? Полнейшая чушь. Верь в неё, если хочешь, но работает всё по-другому.