В цепких объятиях ангста

Жарко. Ничего не было видно, фокус рассеивался, взгляд трудно было сосредоточить на чём-то одном, и перед глазами даже не было предметов, только движение, на которое сразу хотелось повернуть голову, двинуться вперёд и пресечь, победив попытку сбежать. Кончики пальцев кололо от предвкушения и от разворачивающейся на них бездны, всасывающей в себя, обращающей материю в пыль, в неизвестность, в ничто. Лучший способ не наживать себе врагов — не позволять им жить. Просто испепелять и превращать в лёгкий флёр воспоминаний, обещающих стереться после задания через пару дней, это было не сложно, это было то, чем Он занимался множество лет, на чём строил своё место в этом полном приключений городе. Перед Ним снова был ни один десяток врагов, и после нескольких ловких движений рук от них не осталось почти ничего. Каждая их смерть — как подарок заточённому в теле Богу, подношение, сделанное с любовью и почестью: сиди, пожалуйста, на своём месте, но помни, что я выпущу тебя, и ты порезвишься сполна. Увидишь человека — обглодаешь его до кости, увидишь кость — разгрызёшь её в мелкую пыль зубами огненного зверя. Побежишь вперёд, погонишься за жертвой, играя с ней ради забавы, и перегрызёшь ей глотку. Он пускал этого Бога в иной мир всегда с опаской. И Он по-больному любил это время за эту силу, даже если потом всё тело просило пощады и ещё долго отдавалось болью на каждый неловкий взмах сожжённых изнутри рук. Ещё никогда Бог не подводил Его. Бог вовремя уходил к себе, никогда не убивал Его, хотя доводил иногда до той грани, после которой жить не хотелось, и только чужая помощь возвращала Его обратно. Он помнил, переживая его пробуждение, что всё было именно так, но в этот раз происходящее отдавало чем-то неправильным. Бог смеялся внутри Него, пускал фейерверки из крови взрываемых гравитацией врагов. Пасти чёрных дыр вгрызались в асфальт и разбрызгивали его по камушкам, превращая поле битвы в фантазию постмодерниста, какую-то искажённую сущность вселенной, преломленной под углом ради интереса, повёрнутую так и эдак в попытке найти новый смысл. Богу хотелось узнать чуточку больше, пока он был на свободе, и он подлетал всё выше, таща за собой Его тело, пользуясь Его руками, чтобы раздвинуть дома и пробурить в земле ещё одну уродливую дырку. Почему-то Он знал, что всё должно было быть по-другому, но Он не помнил, где был подвох. Он не знал, что надо было изменить, чтобы всё стало правильно. В какой-то момент Бог Его глазами увидел человека, оставшегося в этом разрушенном мире целым. Узнавание пробежало по Его сознанию, но не сформировалось в слова; Он понимал, что этот человек был кем-то Важным, но Он не знал, как сказать это Богу. Богу не был важен никто. Человек что-то кричал, махал руками, прикладывал к лицу ладони рупором, и Он слышал имя, отдававшее чем-то знакомым: “Чуя! Чуя!” Ощущение было, словно Он прикасался ладонью к гладкой стене и находил там даже не зазубрину, а трещину, целую дыру, за которой скрывалось что-то, принадлежащее Ему, но закрытое до возможности сломать эту стену и всё узнать. Может, Бог чувствовал это тоже, раз Он, связанный с ним, почуял желание что-то сломать. Бог рассмеялся Его голосом, запрокинул голову к небу, булькающе хлюпая торжествующим криком в горле, и бросил в сторону человека ещё один сгусток своей поглощающей всё энергии. Она разлетелась на куски, крик человека стал злым, агрессивным, он пытался как-то достучаться до Него внутри силы Бога, словно бы Он мог на это как-то ответить, но у Него не было выхода на поверхность. Он только чувствовал: то, что Бог почему-то злился, и то, что растёкшееся на них двоих желание мести вдруг щёлкнуло в их голове. Раньше, чем даже переключилась на следующую секунда их общего времени, ещё одна чёрная сфера сорвалась с их пальцев и вылетела в ближайшее здание. Жарко. Чуя проснулся в одну секунду, как по команде, и ужас прокатился через него холодной волной. Она не успокоила огонь, горящий в нём праведно и чисто, но столкнулась с ним, и всё застыло на какой-то миг, позволяя ему снова чувствовать. Ему было страшно. Этот сон, жуткий кошмар, казавшийся слишком чётким, чтоб не быть явью, прочно застыл перед его глазами чёткой картинкой. Этим человеком, которого он во сне завалил обломками высотного здания, был Дазай. Кто ещё мог находиться с ним на поле боя и не бояться быть умерщвлённым силой Арахабаки? Только Дазай мог так беспечно показываться ему на глаза в момент, когда тело Чуи было слишком далеко для обнуления, и не бояться за свою жизнь. Ну, во сне Чуи, видимо, его способность имела другие особенности. Он, не открывая глаз в темноте зашторенной спальни, перевернулся на другой бок и зашарил рукой по пространству рядом. Где-то там должен был быть Дазай, потому что он всегда там был, когда выворачивался из-под руки Чуи ближе к середине ночи, и обычно читал, включив мелкий светильник, какую-то из своих скучных книжек. В этот раз его там почему-то не было, как и не было красного отсвета на сетчатке закрытых глаз от лампы. Именно в тот момент, когда Чуе надо было убедиться, что Дазай рядом и в полном порядке, тот куда-то внезапно пропал; это было в его стиле и было достаточно подло, чтобы быть правдой. Чуя открыл глаза. Подушка рядом с ним была нетронутой, словно Дазай на неё и не ложился. Одеяло, одно на двоих, было полностью у самого Чуи. Лампа была выключена, а в книге на прикроватной тумбочке не было закладки. Нахмурившись, Чуя потёр лицо и выбрался с кровати. Если Дазай ушёл от него читать в другую комнату, он должен был хотя бы забрать свою книгу, но та лежала на своём месте. От этого тревога Чуи только росла пропорционально секундам, что он бродил по своей квартире и не находил там Дазая. Везде были его вещи, лежавшие в своём беспорядке, но без него самого всё равно было как-то слишком пусто. Квартира была будто бы не живой. Не живой. Дыхание сбилось в один момент, Чуе пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Он не знал, удержит ли его Смутная печаль в таком состоянии или нет. Страх вновь пополз через кончики пальцев по его рукам, опутывая его холодными лентами выше и выше, пока всё его тело не начало дрожать. Боль парализовала его. Он мог только вцепляться пальцами в свои ладони и ловить ртом воздух, ускользающий из него, сжигающийся, будто Порчей, в гортани. Мир сужался вокруг, затемнялся, как при потере сознания, до узкого туннеля перед глазами, в котором он видел только свои голые колени и темноту паркета. Вдох-выдох. Это Порча заполняла его или агония — Чуя не знал. Не так важно это было, раз никто не мог больше их остановить. Дазай был мёртв. Это был не просто ночной кошмар, это было воспоминание.