Проклятие мастера

      Обедали мы с Михеем вдвоем. Трапеза была скромной, наскоро собранной Михеем из подручных продуктов. Тут же я узнал, что утрешнее изобилие — результат наиглубочайшего уважения жителей деревни к мастеру. Стефан слыл искусным кузнецом и искусным же знахарем. Первым своим навыком он зарабатывал себе на жизнь, а вот платы за второй, как ни удивительно не брал, чем чрезвычайно сердил земского эскулапа, считавшего, что неотесанный коваль бесстыдно отбирает его хлеб. В то самое время, как сказал Михей, земского было порой не застать на месте, либо плату за свои услуги он заламывал непомерную. Кузнец же вполне довольствовался снедью, что преподносили ему благодарные родственники излеченных им односельчан. Особенно это было полезно тем, что ввиду отсутствия у Стефана семьи, стряпать для него было, в общем-то, больше некому.       Время шло, хозяин дома так и не появлялся. Михей заметил мое беспокойство и сказал, что днем у Стефана много работы в кузнице, и он обыкновенно относит ему туда обед сам. Я воспринял эту новость с облегчением, переживая, что кузнец не хочет меня видеть. Чтобы не сидеть без дела, я помог Михею убрать со стола. Поначалу тот ужасно смущался и протестовал, чтобы я занимался не положенными моему статусу делами, однако я заверил его, что, как изначально деревенский житель, вовсе не гнушаюсь физической работы, и не хотел бы стать обузой Михею и его мастеру. В итоге подмастерье уступил, но зорко следил, чтобы я не нагружал прокушенную правую руку. Настроение у меня сделалось превосходное, а более всего потому, что перед тем, как мы сели за стол, от старосты привезли мой дорожный сундук, и, наконец, я мог сменить платье на более подобающее. Я надел свежее белье, чулки, накинул сверху турецкий стеганый халат и почувствовал себя цивилизованным человеком       После я напомнил Михею, что должен написать матери письмо. Михей, испросивши заранее разрешения у мастера, принес мне чернила и перья; бумага на дне сундучка у меня нашлась своя. Я устроился за освободившимся столом и принялся писать. Подмастерье отнес Стефану еду, возвратился в избу и беспрестанно крутился рядом, заглядывая мне за плечо и, дивясь, как из-под пера выскакивают буквы, складываясь в слова и фразы. Я кратко и без могущих шокировать матушку подробностей описал дорожное происшествие. Поведал, что из-за легкой контузии полученной при падении, вынужден был воспользоваться гостеприимством местных жителей, и что как только здоровье позволит, без промедления отправлюсь в дорогу. Я слал ей и Алексашеньке поклоны и свои горячие заверения в том, что не оставлю их наедине с бедой. Кончив писать, я запечатал письмо и передал его и некоторую сумму денег Михею с тем, чтобы он нашел человека, который доставит весточку моим родным.       Стефан явился только к ужину. Ожидая его, мы с Михеем, на которого временно были возложены обязанности сиделки, устроились за столом и я, вручив тому перо и лист бумаги, учил молодого человека писать. С этой просьбой Михей обратился ко мне сразу после возвращения, а я, предупредив, что в гимназии преподавал вовсе не русский язык, ради интереса согласился.       Кузнец вошел в тот момент, когда мы после многочасовых трудов освоили букву «Е» в имени Михея и теперь бурно обсуждали, стоит ли браться за «Й» сейчас, либо отложить на завтра, ибо тусклый свет масляной лампы изрядно утомил мои глаза. Михей, воодушевленный успехом, жестикулировал испачканными чернилами пальцами и бородой в живописных кляксах.       Увидев сию сцену, Стефан в изумлении замер на пороге, я тоже замер, но по другой причине. Легкая атмосфера озорства и веселости рассеялась, как туман, что почувствовал даже Михей. — Я тут это, мастер… — пробормотал он, неловко запуская пятерню в сивые волосы. — Господин учитель меня этому… письму учит. — Господин учитель? — кузнец поднял темную бровь. — Я полагал, вы служите где-нибудь в департаменте. Вы не сказали. — Но ведь вы и не спросили, — улыбнулся я. — Да и к чему вам мой род деятельности? — А что вы преподаете? — живо заинтересовался Стефан, невежливо игнорируя мой вопрос. — Право, вы заставляете меня чувствовать себя неловко, — замялся я, не желая раскрывать деловому человеку, ремесленнику, рода своей деятельности, над которым, признаться, потешались даже коллеги-учителя. Предмет мой, хоть и был неотъемлемой частью учебного процесса, однако, считался не самым важным, а то и вовсе несолидным. Я был учителем рисования. Манжеты и фрак мои вечно были в угле, пастели или масляных красках, гимназисты за глаза называли меня Юлием Кузьминчи, а дядя и вовсе презрительно именовал бесталанным маляром, к огромному огорчению моей добрейшей матушки, желавшей, чтобы я выбирал себе занятие по душе, невзирая титулы и чины. — Его милость рисованию учит! — радостно «сдал» меня Михей, которому я опрометчиво рассказал об этом ранее. — И что в этом факте заставляет вас чувствовать себя неловко? — прищурился Стефан, подходя и разглядывая прилежные каракульки Михея. — Вам не по душе ваше занятие? — О нет, — покачал я головой, — я люблю свой предмет, но мало кто относится к нему серьезно. Моя гимназия выпускает в первую очередь будущих господ, а не живописцев. — Иным господам полезно было бы иметь хотя бы нарисованную душу, — туманно заметил кузнец. Я заметил, как очи его подернулись грустью, но он тотчас, уловив мой взгляд, насмешливо улыбнулся и обратился к ученику: — Давай, Михей, собирай на стол что ли… Сказав это, он удалился за загородку, ведущую, очевидно, в его спальню. Я собрал бумагу, отодвинул чернильницу на край стола и принялся помогать Михею, расставлявшему приборы.       Я примерился к самовару, стоящему на лавке у печи и раздумывал, как сподручнее его взять почти негнущимися пальцами. — Не вздумайте, — сказали над ухом и сильная рука ласково, но решительно отодвинула меня. Стефан легко подхватил самовар и понес его на стол. Зная нравы и быт русских крестьян, сам, будучи владельцем около сотни душ, я был удивлен, заметив, что кузнец переменил одежду на свежую, хоть и простенькую, латанную во многих местах рубаху и короткие, до середины икры синие льняные порты. Сам факт содержания тела и носильных вещей в чистоте несколько не вязался в моем представлении с традиционным неряшливым деревенским бытом, но несказанно радовал. В Петербурге я завел прочную приверженность к гигиене, что обуславливалось не только чисто эстетической необходимостью, но и повсеместным разгулом инфекций среди городского населения, принужденного жить в огромном множестве в тесноте, среди грязи многоэтажных домов и дурно убираемых от нечистот улиц. Но даже теперь эту традицию не стоило бы игнорировать.       Михей словно угадал мои мысли: — А что, мастер, никак суббота завтра? Банный день! — Я уж помню, — кивнул Стефан задумчиво. — Только я завтра опять вместо земского. Загулял где-то козел лысый, то ли у кума, то ли у свата… За день человек пять уже зашло, спрашивали полечиться. Емельяшка Кривой забегал. — Ну! — всплеснул руками Михей, — Не испужался на этот раз! Он же кузню за сотню шагов обходит, дьячок наш, как чертей боится! — Зуб-то заболит, к самому черту пойдешь, — улыбнулся кузнец. — Дернул ему клык гнилой, а куда деваться? Земского нет? Сам на стену лезешь, о терпении и крестных муках только проповедовать хорошо. Но как он бежал потом, ажно пятки сверкали! Михей прыснул в пудовый кулак. Я с интересом слушал нехитрую домашнюю беседу, наслаждаясь уютной атмосферой, теплом и кружкой парного молока с медовым пряником. Плавно беседа перетекла на какие-то специфические кузнечные темы, а взгляд мой внезапно привлекла красивая кисть Стефана с выразительными бордовыми следами, как будто бы… — Что такое? — нахмурился Стефан, заметив, что я нескромно на него таращусь. — Кто вас укусил? — спросил я, решив, что прямолинейность и откровенность — лучшая метода общения с непосредственными и открытыми деревенскими людьми. — Тот, кто подковываться не любит, — нелюбезно буркнул Стефан, потирая синяки. — Лошади, ваше благородие, знаете ли, кусачие бывают. Особенно когда от них этого меньше всего ожидаешь. — Это тебя Пашка что ли? — удивился Михей. — Чего это он? Никак Граф подначил… — Отнюдь, — Стефан неспеша отхлебывал кипяток из чашки. — У меня подозрение, что это он за Юлия Никоновича заступался. Что ты думаешь, они все утро под окнами торчали? Знамо дело, уши грели. Верно, боялись, что я его «высокопревосходительство» под зад коленом попрошу. — Мне жаль, что я доставил вам столько неудобств, — смутился я. — Себе вы явно больше их доставили, — флегматично возразил кузнец. — Пашка не пытался меня съесть. — Это верно, — несмело улыбнулся я. Напряжение между нами спало, Стефан осведомился, отписал ли я матушке, затем стал расспрашивать о петербургском житье-бытье, почему я выбрал карьеру учителя. И к тому моменту, как пришла пора отправляться ко сну, я чувствовал себя в обществе кузнеца легко и приятно. Вопросы его были разумны, речь, несмотря на чисто крестьянские присловья, правильна, и у меня даже закралась мысль, что он сам был много более образован, нежели подобало обычному ремесленнику. Но ответит ли он на мои вопросы? Он оказался прекрасным собеседником, остроумно и по месту шутил, но когда улыбались его губы, глаза оставались настороженными и холодными. — Батюшки светы! — Михей глянул в окно на высоко взошедший лунный серп. — Вот-то засиделся я. Пойду чтоль… — Отсыпайся, — напутствовал его Стефан. — Ты мне завтра не нужен, всего-то бабы с детьми придут. — Ну, мужики-то по субботам у нас знамо, чем лечатся, — хохотнул Михей. — Мастер, слышь, что-то я грудью занемог, земский говорит, водки надо выпить с медом. — Вот к земскому и ходи, как молотком опять пальцы отшибешь, — рассердился кузнец. — Иди уже спать, приятели заждались. — Да они сейчас опять в поля утекут, сволочи, — посетовал Михей. — Им со мной скучно. Я не благородных кровей. Доброй ночи, мастер, Юлий Никоныч. — Доброй ночи, — пожелал я. Михей вышел в сени, долго там возился, затем все стихло. — Устали, Юлий Никонович? — Вы всяко больше моего, — я поднялся с кресла. — Давайте уберу со стола. Я сегодня молотком не махал, с посудой уж справлюсь. — Самовар не тягайте, — попросил Стефан, потягиваясь и зевая. Я украдкой разглядывал его мускулистые натруженные руки, не менее хозяина нуждавшиеся теперь в отдыхе. Я сложил все в кадушку, обмахнул тряпицей столешницу и собрался было идти в свою комнатушку, как Стефан поднялся из-за стола. — Погодите ложиться, — сказал он. — Сейчас перевяжу вас. Он пошел к себе, я нырнул за шторку и присел на край кровати, готовясь к не самому приятному действу. В комнатушке было темно, на окне стоял кованый подсвечник со свечным огарком, но вряд ли бы я мог его сейчас зажечь. Разумеется, я даже не думал, когда снова возьму в руки кисть или кусок угля. Пальцы ныли и отказывались производить какие-либо движения. — Верх скиньте, — огорошил меня Стефан, возникая из-за занавеси, держа в одной руке зажженную свечу, а в другой сверток и пару каких-то склянок. — Но пристойно ли… — испугался я. — Вы разве барышня? — усмехнулся кузнец, раскладывая свою ношу на сундуке и заменяя огарок в подсвечнике новой свечой. В свертке оказались длинные полосы ткани, свернутые в тугой рулон. — Не думаю, что я вас сильно скомпрометирую. — Тут вы правы, — вынужден был согласиться я, развязывая пояс халата и спуская его с плеч. — Сорочку тоже, — выдвинул новое требование кузнец. — Не стыдитесь, я ваши телеса уже видел, когда вам сустав вправлял. Я стянул сорочку и опустил глаза. За телеса, к счастью, стыдно и не было — рацион и физическая активность не позволяли мне обрюзгать и обзаводиться практически непременным в моем возрасте животиком. Кузнец меж тем откупорил одну из склянок. В воздухе густо потянуло камфарой и какими-то травами, настоянными на спирту. Стефан снял мою старую повязку, обильно полил чистую тряпицу своей настойкой и принялся тщательно очищать кожу вокруг волчьих прокусов от запекшейся крови. Ранки чувствительно защипало. — Что это за снадобье? Вы сами его делали? — Сам, — кивнул кузнец. — Оно предохраняет раны от гниения и помогает скорее заживать. Я некоторое время следил за движениями его пальцев, но затем от вида появившихся из ранок алых капель свежей крови, мне стало дурно, и я отвернулся. Кузнец никак это не комментировал, я сосредоточил взгляд на смоляных, крупно вьющихся на концах локонах, падавших на мощные плечи. Стефан закончил обрабатывать раны, затем взял бинт и ловко стал заматывать мне кисть. — Ну-ка, повернитесь, — скомандовал он, вытирая насухо руки и откупоривая вторую склянку. Я сел на кровати боком, подставив своему лекарю больное плечо. — Будет немного жечь, — услышал я, чувствуя, как его ладони касаются, осторожно гладят и разминают поврежденные ткани, втирая очередной эликсир, на этот раз с необычным пряно-мятным запахом. Кожу и впрямь стало слегка печь, но тепло это было приятным, боль притуплялась, сменяясь легкой истомой. Тепло, казалось, распространялось от рук Стефана по всему моему телу. Пока внезапно не достигло… Боже мой! — Ах! — я вздрогнул и быстро сжал ноги, заодно прикрывая неожиданный срам полами халата. — Больно? — кузнец, к величайшему моему облегчению, ничего не заметил. — Немного, — солгал я. — Скажите, а где вы учились врачеванию? В горле к тому же изрядно пересохло, я чувствовал, как щеки заливает краска, между бедер пульсировал жар. — От предков, — сухо ответил Стефан, и я понял, что он не желает раскрывать своих тайн. — Все, — объявил кузнец тихим, хрипловатым голосом. — Ложитесь. Покойной ночи. — Спасибо, — я поспешно нырнул под одеяло, Стефан собрал вещи, погасил свечу и вышел. Я слышал его шаги за стеной, затем все стихло. Я закрыл глаза и принялся вызывать в памяти разнообразные художественные стили, призванные отвлечь мое тело от постыдных желаний.       О своем влечении к мужчинам я знал очень давно, но всячески скрывал этот греховный порок, полагая, что когда придет пора обзаводиться семьей, эта, свойственная некоторым творческим натурам блажь пройдет. В гимназии же, согласно кодексу учителя, я не мог позволить себе вообще никаких отношений лирического свойства, и, должно быть, длительное усмирение плоти теперь играло со мной злые шутки. Я мог даже не обманывать себя, что почувствовал влечение к Стефану, едва увидев его. И теперь мне одновременно хотелось и оставаться с ним так долго, как только возможно, а с другой стороны я понимал, что мне не следует привязываться к нему, а тем паче позволять себе лелеять больные фантазии. Содомия — ужасный грех, Бог непременно накажет меня за сами мысли об этом, но теперь, похоже, что в соляной столп я превратился по частям…       Лунный свет начертил прямоугольник на дощатом полу, в голову назойливо лез образ Стефана, кожа плеча, где касались его руки, горела. Я не выдержал, запустил ладонь под сорочку, провел пальцами по жесткой, обтянутой тканью кальсон плоти. Мне показалось мало, и повторил движение, в надежде получить легкое облегчение. Из горла против воли вырвался стон, я испугался и закусил губы. Затем прислушался, опасаясь, что мог разбудить Стефана. Нет, нельзя потакать своим низменным желаниям, тем более, в чужом доме. Проклятую, налитую похотью часть тела хотелось скормить волкам.       Скрипнули половицы, затем где-то стукнула, открываясь, оконная рама. Я насторожился и сел на кровати, напрочь забыв о своих чувственных мучениях. Не воры ли забрались в дом? В таком случае, мне следует немедленно поднять тревогу. Я спрыгнул на пол и, не обуваясь, стараясь ступать тихо, вышел в горницу. Лампа давно была погашена, но темноту разгонял серебряный свет луны. Из половины Стефана не доносилось ни звука. Я выглянул в сени, но никого не обнаружил. Затем я вернулся в горницу и стал раздумывать, не привиделось ли мне все это.       Тень, мелькнувшая за окном, привлекла мое внимание, затем я услышал ржание. Верно, рысаки кузнеца опять отправлялись на ночную прогулку. Я прижался лбом к холодному, покрытому морозными узорами стеклу, и обомлел. В сияющем великолепии снега и лунного сияния гарцевали Граф и Пашка. Они нетерпеливо перебирали ногами, встряхивали роскошными гривами и явно опасались огромного вороного жеребца с крутой шеей, мощным корпусом и ногами в богатых густых щетках, стоящего подле них. Жеребец пригибал голову, храпел, скалил крупные белые зубы. Глаза его странно отливали алым. Рысаки прижимали уши и кивали, словно ведя с вороным понятную им одним беседу. Черный сердился, бил копытами, глухой к тихому, умиротворяющему ржанию товарищей. И вдруг встал на дыбы, демонстрируя, что он, должно быть, еще и великолепный производитель. Затем с силой ударил копытами по снегу, резко развернулся и, с места сорвавшись в галоп, перемахнул через невысокий плетень. Пашка и Граф с восторгом бросились вдогонку за своим таинственным предводителем, с легкостью повторив прыжок, и не задев копытами плетня. «Какой нечистый принес этого четвероногого дьявола?» — подумал я. И может вовсе не Граф подбивает Пашку на озорство, а этот свирепый ураган? Впрочем, той ночью, когда рысаки спасли меня от волков, вороного с ними не было. Интересно, чей он? Не иначе господский. Мне даже страшно было представить стоимость такого коня. Завтра спрошу у Стефана или Михея. Уж они то точно знают, с кем приятельствуют их подопечные. Я вернулся к себе, закутался в одеяло и тут же уснул. Снился мне обнаженный Стефан верхом на вороном жеребце.