Проклятие мастера

— Вороной? — переспросил Стефан, ожидающий, когда нагреется вода в котелке на круглой треноге. — Нет, не знаю чей. — Может, у управляющего из упряжи увели? — предположил Михей. — У него в тройке вроде ж есть такой, коренной. Захарыч-то непременно у старосты день-другой гостить будет, самая радость нашим разбойникам порезвиться. — А вы чего спать-то не легли? — осведомился кузнец, широко зевая, и имея вид в высшей степени не выспавшийся. Белки его глаз оказались испещрены мелкой сеточкой сосудов, волосы взлохмачены. Он переминался возле печки, обхватив плечи руками, словно ему было зябко. Он наскоро проглотил свою порцию еды и теперь грел себе воду для совершения утреннего туалета — Я все думал, — пространно ответил я, заканчивая свой плотный и, как и вчера, вкусный завтрак. — Об имении? — поддел кузнец. — Об одном человеке, — я невинно смотрел на хозяина дома, в душе ликуя, что он не догадывается, что являлся предметом моих тайных нечистых мыслей. — Ясно, — по лицу Стефана пробежала тень, он повернулся к огню. Я не мог понять, что опять происходило между нами. Стефан был раздражен и отстранен, а еще вечор мне казалось — мы прониклись друг к другу симпатией. Но с какой стати это должно меня расстраивать? Радоваться бы мне, что приютили, позволяют поправлять здоровье и ничего не требуют взамен. Я планировал в день отъезда оставить кузнецу денег из своего небольшого запаса. Еда, лекарства, да и сам постой не безвозмездны, не говоря уже о времени, которое эти двое тратят на меня себе в убыток… А вместо этого тоскую, обижаясь на вежливый холод, исходящий от Стефана. — Сейчас умойтесь, барин, и в кузню пойдем, — предупредил Михей. — Мастер не любит, когда ему мешают… Опять же бабы с детишками малыми придут… Увидят вас в горнице, ни в жисть не зайдут — страмота великая им выйдет! — Конечно, как скажешь, — согласился я. Стефан снял с крючка медный ковш, черпнул из котелка горячей воды и поставил на стол. — Спасибо, — я взял ковшик левой рукой и пошел с ним к себе. С утра правая рука и плечевой сустав так не беспокоили, как вчера, опухоли спали. Стефан свое дело знал. Я устроил ковшик на свободном краю сундука, нашел среди багажа бритву и кусок стеаринового мыла, зеркальце. — Подсобить? — сунулся Михей. — Намылиться только, — сказал я. — Вроде бы пальцы сгибаются, попробую управиться сам. Михей кивнул, совместными усилиями мои щеки были покрыты толстым слоем пены. Затем подмастерье взял зеркальце и терпеливо его держал, пока я придавал лицу некое подобие гладкости, стараясь не намочить повязку. Выходило медленно, но меня никто не подгонял. Хлопнула входная дверь. — Что там, голубчик? — спросил я Михея. — Посетители? — Малашка, — отмахнулся тот, даже не выглянув из-за занавеси. — Она мастеру сейчас подсобит и уйдет. Отец ейный, поп, ее бы к нам и не отпускал, да обязан он Стефану… Много обязан. — Ну а, девка, небось, незамужняя? — сказал я, подумав, что замужнюю, если она не служанка и не его крепостная, в дом одинокого мужчины уж точно никто не отпустил бы. — Это меньшее из зол, бесчестья ее папенька не страшится. Он знахарства не одобряет. Раз можешь людей лечить не одним только словом божьим — значит, с нечистым путаешься, — хохотнул Михей. — Так он и вашего земского врача должен тогда за колдуна почитать, — предположил я. — Да земский этот… — скривился Михей. — Сам ничего окромя касторки и кровопусканий не разумеет, а важничает, дай бог! Детей и вовсе за людей не признает. А вот бабе с дитем грудным к кому идти прикажешь, барин? Или к повитухе тутошней или к мастеру. — Закончили? — к нам заглянул Стефан, уже гладко выбритый и вполне бодрый. Наряд у него также был прост - темный легкий кафтан и в тон ему штаны, и совсем не походил на просторные одежды до пят, кои обыкновенно описывались в художественных книгах мистического толка. — Ужо выметаемся! — отрапортовал Михей, шустро помогая мне накинуть поверх сорочки сюртук. Спустя менее чем минуту, мы, полностью одетые, выходили в сени. На пороге мы столкнулись с парой молодых баб, которые, хихикая и прикрывая рты концами теплых платков, шмыгнули мимо нас в горницу. Во дворе мы сразу завернули за угол дома и направились через двор к добротному широкому строению под тесовой крышей.       Кузница встретила нас теплом, исходившим от спокойно потрескивающего в горне пламени. Возле горна стояла черная от копоти наковальня, чуть подальше массивный деревянный стол с разложенным на нем в некотором беспорядке инструментом, во множестве инструмент был развешан и по стенам, под потолком на балке связка подков. Ворота, выходящие на улицу, были закрыты, отчего в помещении царил некоторый полумрак. — Чем, как говорится, богаты, тем и рады, барин, — извиняющимся тоном сказал Михей, приглашая меня сесть на одну из двух лавок, стоящих вдоль стен. — Приятное место, — поделился я первыми впечатлениями. Воображение художника тут же нарисовало мне образ Стефана, работающего здесь. Вот сильная рука заносит молот, затем с неотвратимостью Страшного Суда ударяет по раскаленному куску железа, на бронзовой в свете горна коже блестят капельки пота. Крепкий и стройный стан его озарен красноватыми отсветами горна. И вот уже не деревенский ремесленник, а божественный Гефест предстает перед моим внутренним взором. Я с трудом преодолел желание броситься в дом и немедленно набросать эскиз к будущей картине… Михей задумчиво чесал бороду, глядел на стол и бормотал что-то под нос. — Где ж они были то? — спросил он сам себя, затем сунулся в один из углов и вновь ударился в раздумья. — Я, барин, сейчас живым духом по кой-какому делу слетаю, — объявил он, открывая боковую дверку, через которую мы зашли сюда со двора. Я остался в одиночестве, но ненадолго.       Одна из воротин приоткрылась, впуская морозный воздух, розоватый солнечный свет и аристократичную морду Графа. Морда выдохнула облачко пара, заметила меня, и за ней немедленно последовало остальное туловище. Пашка скромно вплыл следом, неотрывно следуя за товарищем. — Вы кого потеряли? — осведомился я, вставая им навстречу. Рысаки зафыркали, забормотали что-то по-своему, окружили меня. Поток горячего воздуха взъерошил мне волосы, крупные Пашкины ноздри трепетали, обнюхивая мой лоб, бархатные губы тыкались в щеки, видно оценивая запах моего одеколона. Практичный Граф изучал мои карманы и содержимое ладоней, что немедленно принесло ему успех в виде куска сахара, несколько штук которого я прихватил со стола. Пашка немедленно навострил уши и потребовал свою долю. — Вот мошенники, — засмеялся я, — умиляясь ласковыми попрошайками. — Будто загодя знаете, что вам ни в чем отказу не будет. И умны и хитры. В душевном порыве, я обнял обе лошадиные головы и расцеловал каждого в широкие мохнатые лбы. — Ах! Если бы кто мне сказал, какие чудеса со мной приключатся, я бы ей-богу не поверил! Нет! Не думал я, что мое долгое скучное путешествие обернется той злополучной встречей с волками, что кибитка моя рухнет в овраг, что вы придете ко мне, когда я буду в полушаге от последнего вздоха своего, растерзанный ужасными хищниками… Я замолк, переводя дух, а затем и вовсе перешел на шепот, прижавшись своей головой к теплой шерсти рысаков:  — И что случилось то, о чем я могу открыться только вам, мои дорогие, ибо никто, как вы, не сохранит мою тайну. Но, быть может, мне станет легче, если я сейчас же на этом месте признаюсь в отвратительной греховной страсти к хозяину вашему, кузнецу. Что желаю рук его, губ, тела, сам не зная, как случилось это… Не знаю, поняли ли меня жеребцы, но уши Графа встали торчком, и он, высвободившись из моих объятий, переглянулся с Пашкой. Пашка захрапел, Граф затряс головой и несколько раз с силой ударил копытом по земляному полу. — Вы осуждаете меня, — вздохнул я, отпуская их и садясь обратно на топчан. — Я понимаю. Все это безумие… все… Тяжелая голова Графа легла мне на плечо. Он сдержанно ласкался ко мне, словно утешал. Пашка смотрел на меня огромными бездонными глазами в белых ресницах и рассеянно обмахивался хвостом, словно его одолевали мухи. Что ж… Легче мне не стало, но я мог быть уверен, что сказанное останется меж нами троими. Только их участливому безмолвию я мог доверить свои постыдные муки.       С улицы донеслись голоса. Пашка повернулся на звук и коротко заржал, Граф поднял голову и подошел к приятелю. Я услышал чей-то то ли плач, то ли крик и поспешил узнать, в чем дело. Накинув на плечи шинель, я поднялся от теплого очага и подошел к воротам. Рысаки последовали за мной, как цыплята за наседкой. На улице возле калитки дома Стефана стояли сани, в которые была запряжена довольно старая кобыла цвета лежалой соломы. В санях кулем сидела причитающая молодая женщина, прижимая к себе пищащий сверток, подле на притоптанном снегу стояла дородная баба средних лет и громко, во всю мощь луженой глотки уговаривала молодуху войти в дом. Завершал сцену молодой же мужик — очевидно муж и отец семейства, растерянно чешущий кнутовищем голову под картузом. — И не просите, матушка! Не пойду к колдуну! Боюсь! Погубиииит, погубиииит сыночка моего! — блажила молодая мать. — От-то дура! — увещевала ее мать, а может свекровь. — Да нужно ему губить! Полечит Ванюшку кузнец и отдаст тебе целым-невредимым! Но баба не слушала ее, продолжая вопить свое: — Погубииит! Проклянет, как мальчишек Воронцовых проклял! Черную порчу накличет! Дверь дома открылась, на пороге появился Стефан. Сложив руки на груди, он отрешенно взирал на разыгравшийся перед его двором скандал, не делая никаких попыток вмешаться. То ли не впервой ему было становиться свидетелем подобного рода сцен, то ли такова была его личностная позиция. Я слыхал, что знахари предпочитают, чтобы просители приходили к ним исключительно по доброй воле. — Колдун! Чертомол! Душегуб! Не дам ребенка! Не хочу! — завизжала в конец перепуганная мамаша, перекрикивая ставший уже неистовым вопль своего младенца. — Увезите меня отсюда!       Мне вдруг стало ужасно досадно за Стефана, который принужден слышать этот оскорбительный вздор! Я решительно направился к саням, приняв наиболее суровый вид, какой приберегал для самых шкодливых гимназистов. — Это что такое?! — прикрикнул я, мгновенно пресекая слезы и вопли. — Ну-ка, дорогая моя, изволь объясниться, к чему весь этот балаган?! Мой учительский тон и строгий, несмотря на подранную шинель вид, произвели значительный эффект. Молодуха уставилась на меня огромными заплаканными глазищами, прижимая дитя еще теснее к своей груди. Мужик стянул картуз и принялся одновременно кланяться и грозить супруге кулаком, а мамаша их расплылась в самой заискивающей улыбке. — Да вот, барин, прихворнул наш Ванюшка… Я его к батюшке Стефану первым делом, а Ульянка-то, дурища, ни в какую! Сами слышите, каку срамоту на всю деревню устроила! — Слышу-слышу! — кивнул я. — Ну-кась прекрати голосить, чай не похороны! Гляди-ка, обрадовалась случаю! И что это за гнусные оскорбления вылетают из твоих уст? Вот посмотри на меня! Я сам едва не погиб намедни, да приютил меня ваш «колдун», не съел чай! Ты, душа моя, угомонись, да решайся, а то замерзнет твой сын насмерть и никаких проклятий не потребуется. Каково ему на холодине находиться, пока мамка театры закатывает? Ульяна опомнилась. Кинула испуганный и полный невыразимой нежности взгляд на ребенка и завозилась, выбираясь из саней. Я подал ей левую руку. — Вот и молодец, — я помог ей сойти на дорогу, где ее немедленно подхватила под локоть толстуха. — Спасибо вам, барин! Храни Вас Господь! — благодарно закивала она, устремляя подопечную к дому, на пороге которого так же молчаливо и равнодушно ожидал Стефан. Он отворил дверь, пропуская посетительниц, затем зашел следом. Я посмотрел на мужика, тот смутился, натянул картуз едва ли не на глаза и принялся поправлять упряжь на своей дряхлой лошаденке. — Вот ведь оказия, — пробормотал он, избегая смотреть мне в глаза. — Черт дернул курицу эту в жены взять… Чуть что ей почудится — в рев. Я вот сам лично в проклятие это не верю, Христом богом вам, барин, клянусь… Заметив, что я с интересом слушаю его, мужик еще больше смешался и быстро, путанно начал оправдываться: — Бабам нашим только дай на любую глупость языки чесать. А если б и было… Так поделом бы. Жизни от этих Воронцовых не было. Бездельники и шкоды, а уж девок крепостных перепортили… без счета. Слава Богу, барин Воронцов заграницу отправил учиться — тут уж вся округа вздохнула. А бабам-то скушно нашим, вот и выдумали, что, мол, кузнец на графьев-вертопрахов заклятье страшное наложил, да в жеребцов обратил, вот этих самых, — мужик указал кнутовищем на Пашку и Графа. — Можете вообразить, ваше благородие? — А откуда они? — полюбопытствовал я, разглядывая отирающихся поблизости коняг с навостренными в нашу сторону ушами. — Дык жеребцов ему сам Ляксандр Петрович за службу верную и подарил. Кузнец тогда при барине служил, а потом вышла у него со старшим его сыном страшная размолвка, и он сюда, в деревню уехал. Он же вольный, в крепости не состоял отродясь. Говорят, совсем хотел уехать, да барин его сам упросил остаться за мастерство его и пару эту отдал, чтобы только кузнеца умилостивить. Хотя кони эти… Такие ж дурни лихие, как и сыновья графские. Разве только статью вышли. Так и те пригожи были, а душонки — гниль! Граф сердито захрапел, подошел к саням и оскалил на мужика зубы, тот оробел, но поднял кнутовище и погрозил жеребцу. — Ишь ты, зубы показывает! Я те дам задираться, бесстыдник. А то, может, и правду кумушки говорят — не кони это, а оборотни… Я на всякий случай схватил Графа за недоуздок, надумай тот бедокурить. Пашка поспешил к нам и стал нежно толкать Графа головой, успокаивая. Мужик покачал головой. — Вы тоже пообереглись бы, барин. Что бабе моей ума вложили, так за то вам поклон до земли, да только не все так хорошо. Не любит кузнец шибко знатных. Как бы не вышло чего… — Я уже заметил это, благодарю за предупреждение, — сдержанно ответил я, ничего более не комментируя. Граф ухватил зубами ворот шинели и потянул к себе, недвусмысленно желая, чтобы я прервал эту чем-то ему досаждающую беседу. — Будь здоров, мужичок, — пожелал я на прощание, позволяя гнедому увлечь себя обратно во двор кузницы.       Вскоре к нам присоединился Михей. Он принес узелок с молоком и шанежками, а после втащил волоком в кузню деревянный короб, в котором навалом лежали всяческие мелкие железки, гнутые гвозди, достал клещи, молоток и долго правил этот хлам, развлекая меня историями и сплетнями из незатейливой деревенской жизни. К обеду мы возвратились в дом, где в компании закончившего свою благотворительную деятельность Стефана откушали бульона с расстегаями. Чтя какой-то свой внутренний моральный устав, он не поведал ни слова, кто с какой немощью сегодня заходил, однако с улыбкой помянул, что чья-то незамужняя дочь попросила погадать ей в карты на жениха, и чтоб жених нагадался непременно хорош собой и богатый. — Ну, а ты что? — звучно расхохотался Михей. — Погадал, — ухмыльнулся Стефан. — Что мне жалко? И жених выпал достойный и свадьба скоро. Тем более что намедни мне сваха Марковна говорила, что Платон Платоныча сын к ним свататься собирается. — Ох, жди первую чарку, мастер, — одобрил Михей. — Сын лавошника это тебе не хухры-мухры. Я покачал головой, не зная как отнестись к этому доброму, но, по сути, все равно мошенству. — Ты смотри, Михей, — с улыбкой заметил кузнец, — Юлий Никонович брови насупил, порицает, значит. — Да мне-то что! Лечите только на совесть, — ответил я ровно, не поддаваясь на шпильку. — А со сватаньем сами разберутся. Главное, чтоб невеста с женихом друг другу по сердцу пришлись. Стефан с Михеем обменялись легкими усмешками, словно им было доступно нечто такое, чего я бы не понял. — Баню-то сами растопите, али мне сейчас сделать? — предложил подмастерье, когда тарелки опустели. — Ты еще порты мне предложи в хлеву поддержать, — фыркнул Стефан. — Давай, отчаливай уже к своей Аленке, вот уж чья баня заждалась. Михей, так бесстыдно изобличенный, хихикнул, выбрался из-за стола и принялся собираться, поглядывая на нас со Стефаном. — Я к ночи, как штык! — заверил он. — Даже не сумлевайтесь. — Само собой, — кивнул мастер, более не обращая на парня внимания. — А что ж вы его на два дня не отпустили? Воскресенье завтра, работать грех, — сказал я. — Блудить тоже грех, — засмеялся Стефан, — особенно с мужней женой. Приходится за него выбирать, какой грех простительнее. Я тоже улыбнулся, мы покончили с трапезой, прибрали на столе, затем Стефан ушел по каким-то делам, а я вернулся в свою комнатенку, достал из сундучка потрепанную книжицу о методах преподавания и углубился в чтение. — Кости попарить не изволите? — кузнец появился, едва я захлопнул томик и стал тереть уставшие глаза. Незаметно наступил ранний зимний вечер, и лиловый полумрак постепенно затапливал дом, готовясь смениться ночной темнотой. — Изволю, — с удовольствием согласился я, сразу же представив себе обжигающий, вкусно пахнущий березовым веником пар, по которому изрядно стосковался, пользуясь услугами общественных бань в Петербурге и запомнив лишь сырость, запах плесени и неприятный душок коричневого дешевого мыла. Я достал из сундука белье, обернулся к Стефану и замер, заметив, что и у него в руках стопка тряпок. Мы что же… будем мыться вместе? Но что в этом, собственно, такого? Жар бросился к лицу, кузнец и вида не подал, что заметил. - Шинелку прихватите, - напомнил он.       Баня, располагавшаяся, как и принято было на значительном отдалении от дома была приземиста и ничем не примечательна, разве что содержалась в той же безупречной чистоте, что и дом. — Идите первым, — сам предложил Стефан, когда я снимал верхнюю одежду в тесном темном предбаннике. — Там натоплено, разберетесь. Я в дом пока пойду. — Премного благодарен, — отозвался я, мысленно благодаря Бога за то, что мои мольбы по дороге сюда были услышаны, и мне не придется краснеть, если вдруг произойдет нечто нежелательное для чужих глаз. Затем открыл низенькую дверь и в одних кальсонах, чулках и сорочке скользнул в душную, как в моих мечтах пахнущую древесиной и березовым листом парилку. За окном стемнело, но три свечи устроенные в знакомом вычурном подсвечнике давали достаточно света. Снаружи послышалась возня, затем хлопок двери. Ушел. Я выдохнул одновременно с облегчением и разочарованием… — Ах, ты ж черт! — выругались из предбанника. Затем раздались глухие деревянные удары. Встревожившись, я приоткрыл внутреннюю дверку и увидел кузнеца безуспешно пытавшегося открыть дверь наружу. Иногда ему это удавалось, и на доли мгновения в проеме становилось видно полоску синих вечерних сумерек и массивный лошадиный зад с пышным черным хвостом, наседающий на дверь. — Что это с ним? — спросил я Стефана. — Да пес его знает, — сердито ответил мастер, толкая дверь плечом. — Интересно, где вторая козлиная морда обретается? Отогнал бы его что ли… Пашка! — Иииии, — нежно пропели с улицы. — Пашка, отгони Графа! — крикнул Стефан. — Хватит баловать! — Ииииии! — донеслось в ответ, и в очередной рывок двери, я увидел второй зад, серо-яблочный, столь же стремительно приближающийся к нам. Дверь с жалобным скрипом вбилась в паз. — Ах, вы так! — рявкнул Стефан, сжимая кулаки. Моей разгоряченной кожи коснулась острая нить ледяного воздуха. Черная тень пробежала от пальцев кузнеца вверх по запястьям, а лицо его в неверном свете свечей как-то странно вытянулось… — Стефан, — позвал я. Он досадливо тряхнул головой, отчего в карих глазах алыми огоньками на секунду отразился свет. Бросил на лавку армяк и стал снимать рубаху, затем порты. У меня начало пересыхать в горле. Нижнего белья у кузнеца не было… Я поспешно отворотился, пропуская его в парилку, где теперь было довольно душно. — И что нам делать? — рискнул я спросить, незаметно, исподлобья рассматривая его. Стефан стоял ко мне спиной, черные локоны свисавшие ниже лопаток завивались в горячем влажном воздухе, взгляд мой опустился ниже на совершенной формы небольшой зад, узкие бедра, покрытые короткой темной растительностью, рельефные, четко обрисованные икры, аккуратные лодыжки. — Что, ваше благородие, делать? — переспросил он, наклоняясь и вытаскивая из-под ближайшей к нему лавки деревянную кадку, в котором лежала пара сухих березовых веников, несколько пузырьков темного стекла, кусок стеаринового мыла с нестертой еще выпуклой надписью с названием мыловарни, на которой его произвели. — Мыться, что ж еще? Рано или поздно этим прохиндеям надоест сраки к дверям примораживать, уйдут другие приключения искать. Вы бы тоже поскинули рубаху-то, ужель в радость вам задыхаться? — Да, конечно, — жалко просипел я, расстегивая пуговицы. Стефан был прав. Я задыхался. Действительно задыхался от невыносимой близости атлетичного, смуглого, действительно подобного античному богу, тела. Я отвернулся, старался не смотреть, сбрасывая рубаху и долго не решаясь снимать кальсоны, страшась выдать свое нездоровое влечение к другому мужчине. Но мыться в одежде перед деревенским жителем — вдвойне глупо и нелепо. Стефан ходил туда-сюда, по деревянному полу шуршали его босые ступни, и плескалась смешиваемая в деревянной бочке вода. Зашипела выливаемая на раскаленные камни вода, густой пар заволок помещение, решившись, я дернул завязки и быстро стянул кальсоны. Осторожно размотал повязку, успевшую замараться слегка проступившей кровью.        Короткими приставными шажками я подошел к бочке, взял один из ковшей, стоящих подле, зачерпнул горячей воды и так же бочком отскочил в свой угол, где лежал мой кусок мыла и грубая пеньковая мочалка, наскоро облился и принялся намыливаться. И тут я услышал мощный вкуснейший запах хвои. Стефан вылил на ладонь густую желтую жидкость из одного пузырька. — Что это? — поинтересовался я. — Ей-богу, словно в лесу оказался. — Мыло, по очень старому рецепту, — Стефан растирался своим эликсиром, я лишался рассудка от возбуждения и до красноты сдирал кожу на груди, чтобы отвлечься от соблазнительного тела, о существовании которого еще трое суток назад даже не подозревал. — Не выношу ту вонючую мерзость, что производят на губернских мыловарнях… ею попоны лошадиные мыть хорошо. А для тела, тут другое нужно, чтобы не просто грязь смывало, а и расслабление душевное… Хотите попробовать? — Хочу! — ничего уже не соображая, скрипнул я, до безумия желая расслабить одну очень напряженную часть себя самого, душой не являвшуюся. Я-то предполагал, что Стефан передаст мне пузырек… Глаза мои распахнулись в изумлении, когда скользкая прохладная ладонь коснулась больного плеча, затем скользнула по лопатке ниже, затем вернулась вверх, на шею и встретилась там со своей левой товаркой.       О, я возблагодарил за полумрак все силы небесные, которые не давали Стефану видеть ни моего пунцового лица, ни того, что происходит внизу моего живота, и что я очень старательно прикрывал руками, отчего становилось только хуже, ведь на месте своих рук, прижимавших возбужденные чресла, я представлял его руки. — Скажите сударь, — вкрадчиво поинтересовался Стефан мне на ухо, — а если вы не будете держаться за него, вы упадете? — Боюсь, это вы упадете, — ответил я сдавленно. — Во всяком случае, вряд ли это приведет вас в восторг. — Там у вас нечто такое, что отличается от строения большинства мужчин? — Нет, но… — Но тогда вы можете перестать себя истязать, — Стефан откинул волосы с моей шеи и мягко размял сведенные от напряжения мышцы. — Вы не понимаете, — застонал я. — Дело же в вас. — Во мне? — Мне, право, затруднительно об этом говорить… Нет! Это выше моих сил! Я не смею… — Так осмельтесь, это не больно, — голос Стефана искушал, будоража самые темные, греховные образы и мысли.       Пальцы двинулись по позвоночнику вниз, пронзая позвоночник крохотными молниями. — Я хочу вас! — выпалил я, тут же закрыв лицо ладонями. — Бедный вы мой, — пальцы отвели прядь волос с моего виска, и чужие нежные губы прижались к пульсирующей под кожей жилке, но не со страстью, а с утешением. — Вы пережили сильное потрясение. Близость смерти часто вызывает в нас необычные желания. Он предлагал мне сейчас выход. Наилегчайшее объяснение творившегося со мной позора. Можно было бы превратить все в невинную шутку, необидный конфуз, но я чувствовал, как воля покидает меня, оставив только алчное желание быть с ним… И умереть, если он ответит отказом.       Я отнял руки от лица и посмотрел в глаза мастеру. — Нет, это не случайность, не мимолетная вспышка страсти. Я, увы, таков по природе своей. Женщины вызывают во мне чувство глубочайшего уважения и наслаждения ими, как творением природы… Но я не желаю их познавать в библейском смысле. Меня влечет к себе подобным, а вы… Встреча с вами сделала это влечение непреодолимым. Если бы я только мог надеяться, что вы не отринете меня, если моя природа не оказалась бы вам противна… Сильные пальцы сжали мой подбородок, я зажмурился — Вы мне не противны, Юлий, — произнес Стефан. — Но подходящее ли я для вас общество? Подумайте хорошенько. Безрассудство влечет за собой тяжелые последствия для нас обоих. Рука на спине обвила мой стан и по-хозяйски притянула к себе. Темные волнистые волосы коснулись моих щек, когда Стефан наклонился.       Его губы накрыли мои, я приоткрыл рот, приглашая его внутрь. Тяжелая горячая волна свела сладкой и волнительной судорогой живот, делая естество мое совершенно каменным, я со стоном выпростал руки, обхватил его сильное стройное тело и прижал к своему. Никогда прежде я не думал, что обыкновенный, пусть даже и глубокий поцелуй способен высвобождать столько примитивной животной страсти у обоих участников сего процесса. Впрочем, несмотря на столь же твердую, трущуюся о мое тело плоть возлюбленного, сознание его оставалось ясным и трезвым. — Сим утром вы стали свидетелем сцены, наглядно свидетельствующей о моей дурной репутации среди людей, — прошептал Стефан. — И, чтобы вы не оказались в плену собственных иллюзий, я предупреждаю вас — она небезосновательна. Не придется ли вам жалеть… — А вам? — перебил я его, протягивая руку и крепко сжимая ладонью напряженную бархатистую плоть. — Если вы и впрямь имеете сношение с темными дьявольскими силами, не страшит ли вас участь души вашей? Я могу лишь надеяться, что буду прощен в судный час за свои неестественные склонности, а кто подарит вам искупление грехов, если вы сознательно отворачиваетесь от света? — Тьма милосердна к тем, к кому безжалостен свет, сударь мой, — язык Стефана вновь вторгся в меня, а поцелуй словно вырывал остатки воздуха из моих легких. Голова кружилась то ли от невыносимой жары, то ли от безумной любовной горячки охватившей меня, и все более передававшейся мастеру. Я со всем возможным рвением отвечал ему, приглашая разделить со мной невыносимо сладкую пытку фоллюста*. — Ах! — Стефан до боли вцепился мои плечи, толкаясь в мой кулак. Он не знал, что сказать, чтобы отговорить меня, но я чувствовал, что он сомневается, ищет аргументы… и не желает находить.       Я потянулся, достал губами его выступающую ключицу, прочертил по ней языком влажную дорожку, слизывая солоноватые капельки пота, смешанные с легким привкусом смолы и дыма. Он снова резким движением вбился в мой кулак, и на этот раз скольжение было много легче от обильно выступившего секрета. Довольный собой, я продолжил рисовать языком на его груди одному мне понятную картину узоров, спускаясь ниже к небольшим темным соскам, поочередно слегка прикусывая их. — Негодник, — криво улыбнулся Стефан, движения которого в моем кулаке приобретали все возрастающий ритм и механичность. — Сейчас я целиком и полностью ваш негодник, — вернул я улыбку, столь же видимо перекошенную, потому как прижимания к шелковистому бедру Стефана рождали острые, затмевающие рассудок ощущения. — Вы искушаете мою темную натуру, господин учитель, — шепнул мастер, перемещая ладони мне на плечи и слегка нажимая, намекая о своих желаниях. — С вашей стороны слишком опрометчиво делать такие предложения тому, кого кличут колдуном. — Верно, это все ваши колдовские чары, — сказал я, выпуская его и становясь перед ним на колени. Стефан оперся спиной о деревянные брусья стены и внимательно наблюдал, как я обвожу языком вершину его достоинства. Доставляло ли ему наслаждение само зрелище, хотел ли он убедиться в искренности моих чувств или опасался, что я допущу ошибку? У меня прежде не было подобного опыта, и то, что я знал, относилось в большей степени к довольно фривольным картинкам с древнегреческих амфор, которые приводили меня в большое смущение. Но сейчас его не было, как не было и отвращения, или чего-то подобного, когда рот мой оказался заполнен довольно внушительного размера мужским удом. Дышать стало тяжелее, я впал в легкую панику, но вознамерился довести начатое до конца. Пока я соображал, что должен делать, рука Стефана легла мне на затылок и очень деликатно, чтобы не причинить мне боли или неудобств подсказала, что от меня требуется. Я расслабил горло, позволяя любовнику исследовать меня внутри наивозможно глубоко. И все-таки наши ласки были не совсем взаимны. Я чувствовал едва уловимое напряжение тела Стефана, временами он словно каменел, что-то мешало ему наслаждаться в полную силу. Он позволял мне делать с собою все, что заблагорассудится, живо реагировал на ласки, но сам был сдержан, словно опасался переступить некую черту. Но я не осуждал его за это… возможно, такова его рассудительная спокойная натура.       Я ощутил, как напряжение его достигло пика, и думал лишь о том, чтобы не сбиться с ритма нашего чувственного танца. Пальцы на затылке судорожно вцепились в волосы, с силой насаживая меня на готовое взорваться орудие. Стефан шумно схватил ртом воздух, изогнулся, в глотку брызнула вязкая сладковатая струйка семени… — Никита! — мучительный полувыдох-полукрик, уродливым диссонансом единым разом сокрушает наш мир. Пальцы резко разжались, ошеломленный, я резко подался назад, разрывая телесный контакт. — Я же предупреждал, — чужой незнакомый голос Стефана, да и сам он чернее грозовой тучи. Я поднял взгляд, встречаясь с карими глазами, и увидел в них зеркальное отражение собственной боли, костром запылавшей в сердце. — Это моя вина, — голос его вновь состоял изо льда. — Нам не следовало… — Я не жалею, — проговорил я, ибо это действительно было так. — Тогда вы либо святой, либо дурак, — желчно сказал мастер, отходя от меня и не подавая руки, чтобы помочь подняться. Он обогнул меня, вышел в предбанник и, не взяв одежды, в чем мать родила, выскочил в морозную ночь. Я ж оглушенный грубостью Стефана некоторое время сидел и смотрел на жарко пылающую печь, тепла которой для меня более не существовало. Я поджал ноги, обвил их рукам и положил подбородок на колени. Капли пота падали на них со лба и неприятно саднили, сбегая по раздраженной коже. Раны на кисти давно уже разболелись, но я не обращал на них внимания, сначала от страсти, теперь же оттого, что боль душевная оказалась сильнее боли физической. И дело не в чужом имени… То, что кузнец, как и я неравнодушен к мужчинам, не умаляло моей вины.       А вина в произошедшем была целиком и полностью моя. Ничто не ранит больнее собственных иллюзий. С чего я вообще решил, что вторгаясь в чужую жизнь, я этим доставлю удовольствие ее обладателю? Разве ждал он меня в ночной темноте? Разве просил Бога прислать ему незадачливого учителишку-банкрота? Нет же! Я слепо кинулся в омут собственного эгоизма и теперь пожинаю его плоды… Сидеть стало невыносимо, неудовлетворенное желание сменилось тупой болезненной тяжестью в паху. Я поднялся, наскоро ополоснул себя из ковшика, остатками воды потушил печь, затем сходил в предбанник за сменой одежды — в отличие от Стефана, я опасался свалиться с лихорадкой, добавив тем самым новых забот хозяину дома.       На улице царила мертвая тишина. Снег возле бани плотно утоптан копытами, но рысаков нигде не было видно. Я направился к дому. Горница встретила меня такой же мертвенной тишиной и кружкой парного молока с ситным на столе. Я повесил шинель и сменил сапоги на свои туфли, неотрывно глядя на занавеску, закрывавшую вход на половину Стефана. Туда вели мокрые следы. Есть мне сейчас не хотелось до тошноты. Я чувствовал в себе острейшее желание извиниться перед кузнецом за неуклюжую и неуместную попытку его соблазнить. Я осторожно сдвинул занавеску и заглянул в темную комнату. В нос тут же пахнуло запахами сушеных трав, чьи темные связки в обилии свисали с полатей. — Стефан! — позвал я тихо. Справа от меня скрипнуло что-то. Я пригляделся и заметил узкую кровать вдоль стены, на которой ничком лежал мастер, так и не удосужившись одеться или накрыться, несмотря на то, что в комнате его было прохладно. — Вы не спите? — спросил я робко, в глубине души надеясь, что он спит и думает, что все случившееся в бане не более чем дурной сон. — Что вам угодно? — раздалось с кровати. — Мне угодно принести вам глубочайшие изви… — Подите прочь, — перебил Стефан. — Но я… — Умоляю, — в голосе его отчетливо слышалась злость, — оставьте меня. Мне не нужно ваших извинений, как и вам не за что их приносить. Уходите. В груди свился клубок холодных скользких змей. Я постоял некоторое время, надеясь, что он переменит решение, но кузнец все так же недвижно лежал на кровати. — Воля ваша, — ответил я, ретируясь.       Я был совершенно раздавлен. Усталость ломила тело, но сон не шел. Я не мог находиться сейчас в одном доме со Стефаном, но идти мне было некуда. Впрочем… Я накинул шинель, снова обулся и вышел. Мороз немедленно вцепился в щеки и укусил нос. Я пошарил глазами по двору и увидел в дальнем углу то, что искал — длинный сарай конюшни и приветливо светящийся огонек в ее окне. Михей, наверное, не прогонит меня, а рысаки, если они не ушли гулять по своему обыкновению, и вовсе не станут возражать. Я отворил дверь и быстро заскочил в конюшню, дабы не выпустить драгоценное тепло. Сам сарай был небольшим, всего на два денника, в торце была устроена изразцовая печь, совершенно не вязавшаяся своим видом с этим местом. Возле печи был разложен тюфяк с накиданным на него тряпьем — очевидно, это была постель Михея. Следующим, на что обратилось мое внимание — было отсутствие запаха. В конюшне, безусловно, жили, но в ней почему-то не пахло лошадями. Где же они тогда содержат Графа и Пашку? В одном из денников зашуршала солома. Я решил, было, что это Михей и подошел ближе, сочиняя на ходу историю про бессонницу, а заодно просьбу меня перевязать, и объяснение почему этого не сделал Стефан. — Михей! — окликнул я, и тут же отшатнулся, ибо голова, вынырнувшая из-за дверцы денника, не имела никакого отношения к подмастерью.       Голова принадлежала молодому человеку лет в самом начале третьего десятка жизни, белобрысому, длинноволосому, с тонкими чертами лица, едва заметным светлым пушком над верхней губой и добродушными серыми глазами в окружении пушистых выцветших ресниц, и совершенно голому. Я не видел его целиком, но обнаженные плечи и грудь, а также босые ноги, видневшиеся из-под дверцы снизу, позволяли сделать некоторые умозаключения. — Здравствуйте, — произнес я, не найдя ничего лучше. Белокурый склонил голову на бок и приветливо улыбнулся. — А где же Михей? — решился я задать вопрос. В соседнем деннике отчетливо фыркнули, но не по лошадиному. Высокий красивый шатен с темными непроницаемыми глазами, облокотился о свою дверку, стряхнул с лица густые нечесаные пряди, которые впору было бы именовать «гривой» и уставился на меня с высокомерным любопытством, которое я частенько видел у петербургских щеголей, когда мне доводилось посещать какое-либо присутственное место. Судя по всему, он был постарше, чем блондин, отчетливые щегольские усики и острая бородка украшали его правильное умное лицо.       Оба юноши рассматривали меня, не двигаясь и не произнося ни слова. Я тоже молчал, не понимая, как трактовать увиденное, и не совершил ли я еще одну ужасную ошибку. Неужели это тоже посетители? Но тогда почему они обнажены и абсолютно этого не смущаются? — Барин! — вошедший Михей ахнул и выронил поленья. — Вы что здесь делаете? — Тебя искал, — несколько раздраженно ответил я, досадуя, что мне снова не рады. — Хотел попросить перевязать, размолвка небольшая у нас со Стефаном вышла… — Конечно, — рассеянно кивнул он, прикидывая что-то в уме. — Вы на топчанчик-то присядьте… — Я думал, это конюшня, — нашел необходимым объясниться я. — Конюшня, — подтвердил Михей. — А почему тогда здесь люди? — изумился я. — Дык, это, барин, — замялся подмастерье. — Коли ж вам теперь известно, давайте я вас и представлю друг другу, как положено. Он повернулся к молодым людям и провозгласил торжественно: — Юлий Никонович Кузьмин, господин учитель, значит! А это, — Михей указал на юношей, — и есть ваши спасители… Вы не смотрите, что люди. Они шкуры жеребячьи прилюдно носят, а здесь, напротив, в человечьих обретаются. — Это вот Пашка, — он показал на блондина. — Павел Александрович Воронцов. Неожиданно очеловечившийся Пашка вновь засиял улыбкой и озорно поклонился. — А это, — продолжал Михей со вздохом, — брат его старший, наследник графа Воронцова — Никита Александрович. Михей еще что-то говорил, но у меня ужасно зашумело в ушах, и слова доносились, словно сквозь перину. Лица всех троих стали встревоженными, денники и люди стали менять формы и плыть куда-то в сторону, а затем я почувствовал, что падаю на густо устланный соломой пол. В голове набатом звучал голос Стефана, повторявший имя Никиты. Фоллюст* – сильное половое возбуждение, желание немедленного сношения, возникающее в процессе сексуального контакта.