Проклятие мастера

— Любишь ли ты меня? — Люблю, мое сердце, жизни без тебя не мыслю… Я открыл глаза и бессмысленно смотрел в ночную пустоту. Зачем поддался я мимолетному соблазну? Зачем позволил глубоко в душе запертым желаниям вырваться оттуда, подобно табуну диких лошадей, сметая все на своем пути? Словно кто нашептывал мне в тот роковой миг прикоснуться к болезненно-бледной коже, попробовать на вкус тонкие, малокровные от нездорового стылого столичного климата, губы.… Попасть в плен прозрачных серых глаз, поцеловать упрямый русый завиток на виске.… И познать величайшее блаженство, что безропотно и покорно дарил он мне, стоя на коленях на влажном и грубом деревянном полу. Но мог ли я довериться его скромности, его кажущейся добропорядочности и лихорадочному признанию, сделанному в состоянии острейшего чувственного голода. В коем я и оставил его, поспешно ретировавшись, умирая от стыда, страха и собственного бессилия. Я готов признать, что поступил, как подлец. Но вновь окунуться в смертельную трясину лжи и вероломства? О нет, увольте! Одного раза предостаточно. Я допускаю, что временно мог потерять рассудок. Да, так и случилось. А что до учтивости его, до детской наивной обиды в глазах, когда услышал он имя, вырвавшееся из моих уст в пароксизме наслаждения и боли одновременно… то ложь! Все они умеют носить маски по случаю. Гримасы дружелюбия, маски страсти, любви, сострадания — сменяют друг друга усилием мысли, а под масками отвратительные оскалы лицемерия, брезгливости, ненависти, насмешки. Они в совершенстве владеют сим искусством. И руки обнимают с той же точно выверенной долей нежности, и губы целуют жарко, те самые, что разразятся обидными, колкими, злыми насмешками, терзая душу и сердце, точнее то, что от него еще осталось.       Думали, подкинут мне мальчишку, я влюблюсь, как дурак распоследний, и заклятье на радостях сниму. Просчитались, соколики мои… Равного притащили, своего, дворянишку, шакаленка, спешащего делить наследство. Но, видно до сих пор не могут снизойти до такой же, как я, черни. Пусть, пусть лучше поздно, чем снова.… А этот еще извиняться осмеливается, мол, его вина, овечью шкуру накинул… Дудки! Сволочи Воронцовы вообще в ногах валялись, но не спасло. Жрите теперь овес до конца дней своих. Не были вы людьми и никогда уже не станете.       Ярость клокотала в жилах, наливая мышцы небывалой силой. Сейчас я легко мог бы завязать подкову узлом. Или взять насильно то городское ничтожество, спевшееся с графьями. Хотел моего тела? Вот был бы урок тебе!       И тут же я ужаснулся своих мыслей. Нет, не опущусь я до такой низости, пусть учитель тысячу раз такой же, как эти.… Вот только я не таков! Нужно бы с ним поговорить, поостеречь. За себя-то я теперь твердо ручаюсь. В доме его не было. Я с неохотой оставил ложе свое и направился в горницу. Подле дверей остались домашние туфли Юлия. Я вышел в сени, а затем на улицу. Мороз стоял крепкий, но мне он был нипочем, по жилам моим текло пламя, и ход его становился все быстрее. Обострившееся зрение позволило мне заметить цепочку следов, ведущую на конюшню. Эти там. Теперь узнает все. Но пусть. Пусть знает и боится. «Любишь ли ты меня?» Один образ утонченный, темноглазый, прекрасный в своем физическом совершенстве и столь же совершенно уродливый душой, сменялся другим. Прозрачными, как хрусталь глазами, взирающими с легкой иронией и немного уставшими, как у всякого, кому изо дня в день приходится нести светоч знаний теплой, благодарной улыбкой, когда я перевязывал его раны, податливым телом, прижимающимся к моему… Я взревел и в бешенстве ударил кулаком по дверному косяку. Не говорил он этих слов, и дай Бог, не скажет никогда. Мучительные вспышки боли рвали тело. Ненависть, вина и страсть вскипели жутким варевом, отравили, воспламенили, затуманили разум. Теперь только одно может помочь мне от безумия. Безумная же скачка наедине с ночью и бескрайними снежными полями. Все, как в сказке, как встарь, только о землю ударяться не надо. Мир вокруг стал иным, и отчаяние сменяется весельем и предвкушением взрываемых копытами снежных ураганов. Обращение совершается мгновенно. Нет сейчас никого сильнее и быстрее меня. Я — ветер. А человеческие страсти пусть останутся с людьми. «Любишь ли…» *** — Барин, барин! — сознание возвращалось медленно, — голос Михея слышался то дальше, то ближе, я открывал глаза, но видел только сонм качающихся светлых пятен. — Да что ж такое! Чья-то теплая ладонь потеребила мою щеку, мне удалось сфокусировать взгляд, и я встретился глазами с Пашкой, сидевшим на корточках перед тюфяком, на который меня уложили. Никита стоял подле, и на лице его читалось снисходительное сочувствие, совершенно мне не польстившее. — Ну Слава Богу! — обрадовался подмастерье, помогая мне приподняться. — Я уж думал за Стефаном бежать. — Не надо Стефана! — проскрипел я, не сводя глаз с графьев-оборотней. Какая-то часть меня упорно твердила, что это никак не может быть правдой, но голос ее был громок ровно до тех пор, пока на просьбу Михея подвинуться, дабы не мешать мне встать с тюфяка, Пашка не оскалил зубы и не выдал свое неповторимое «Ииииии». Я перекрестился. — Значит, это правда, — проговорил я, обращаясь к Никите. — И вовсе не врала та баба.… Но как же так вышло? Как же Стефан осмелился обречь вас на столь страшную участь, почему остался в стороне отец ваш граф? Я слышал о какой-то ссоре… Но разве может размолвка оправдать подобное жестокосердие? — Рассказать ему? — спросил Михей с горькой усмешкой. — Пока барин мастера совсем в злодеи не определил. Пашка отрицательно замотал головой, выражение лица Никиты сделалась суровым и каким-то отчаянным. На челюсти его обозначились желваки, лицо побледнело, словно от каких-то усилий, затем губы разжались, и очень медленно, разделяя слова значительными паузами, он произнес: — Я… сам… расскажу… Михей вытаращил глаза: — Так ты умеешь говорить, шельма? Что ж ты молчал раньше? — А о чем… с тобой… неотесанным… говорить? — несмотря на чудовищные трудности, с которыми давалась ему человеческая речь, Никита вовсе не утратил способности передавать голосом превосходство власть имущего, пусть даже стоя перед нами обнаженным и лишенным всех прежних преференций. — Ну, вы сами видите, — фыркнул Михей, — мастер еще милосердие проявил.… В козлов их надо было душных обращать, или в жаб… — С… козлами… несподручно… в поле… бегать, — выдал Никита и утер со лба проступившие капли пота, затем он поймал мой жалостливый взгляд и повторил: — Я… расскажу… ***       Никита сидел на мраморных перилах балкончика, качал стройными ногами в тонких чулках и неудобных бальных туфлях, вглядывался в темноту сада и отчаянно скучал. Позади из большой залы доносилась музыка — папенька с маменькой нынче опять устроили прием, где присутствовало почти все уездное высшее общество… Курам на смех. Что проку с этих сборищах местных кумушек и ленивых деревенских помещиков, если невозможно ни связей полезных завязать, ни невесту подыскать. Все девицы на выданье либо кружились теперь в танце на гладко отполированном паркете, либо чинно сидели на креслах и диванах вдоль стен, ревностно охраняемые пожилыми матронами от желающих сорвать поцелуй-другой юношей. Впрочем, некоторым особенно дерзким девицам удавалось удрать от надзора, и в темных уголках зала, ближайших к нему комнатах и саду, только-только одевшемся в сочную молодую листву, предавались они довольно предосудительным забавам со столь же отчаянными молодыми людьми. Никита и сам бы хотел составить такую компанию, но его пресыщенному вкусу претили все эти давно уже знакомые, пресные и некрасивые особы, некоторые из которых ну очень мечтали свести с ним, Никитой, близкое знакомство, а вернее всего с его будущим титулом и положением. Молодой графский сын сторонился охотниц за приданым и их хитрых зорких мамаш. — А, вот ты где спрятался, — на балкончик вывалилась небольшая, в шесть человек, компания молодых людей, возглавляемая сводным братом Пашкой — по странной прихоти признанным папашей байстрюком от крепостной артистки и воспитанным в поместье наравне с законным сыном. Пашка, красивый и нежный, в мать, обладал живым умом, склонностью к шкодам и удивительным обаянием, позволяющим ему сходу заводить знакомства и чувствовать себя в незнакомом многолюдном обществе, как рыба в воде. Впрочем, он хорошо сознавал свое место и не стремился соперничать с Никитой, во всем подчиняясь ему и с удовольствием перекладывая ответственность за свои проделки на плечи старшего брата. — Что ж это ты чураешься друзей своих? — задорно поддел один из приятелей — Николай, сын их ближайшего соседа. — Вовсе я не чураюсь, — холодно ответил Никита, тоном напоминая, что Замятины не столь знатны, дабы позволять себе лишние дерзости. — В зале нынче не продохнуть. — Так может пойдемте в сад? — предложил еще один из компании. — О, а еще лучше в деревню! — воскликнул Пашка, явно замышляя какую-то проделку вроде открывания сараев для скотины на всех подворьях или лазанья по чужим огородам. Но и эта идея не пришлась по вкусу их предводителю. — Ну да, навозу новыми туфлями начерпать и танцевать в них кадриль, то-то папенька с маменькой обрадуются, — язвительно заметил он. — Да будет тебе кукситься, — обиделся брат. — Сидишь сам не свой и нас скучать заставляешь. — Так идите, развлекайтесь! Пашка надул розовые нежные губы, затем повис на шее у Никиты и поцеловал в щеку. — Ну, Никитушка, милый, взбодрись, без тебя совсем не то! — Вот что мне с тобой делать, когда ты так просишь? — рассмеялся старший Воронцов, взлохмачивая не вполне родному, но любимому брату мягкие светлые локоны. — Так что? В деревню? — обрадовался Пашка. — Нет, — покачал головой Никита. — Нам папаша носа туда казать не велит после случая с Грунькой, тогда на реке, помнишь? — Тю, нажаловалась таки, дурища? — разочарованно вопросил Пашка. — Всего то по разочку ее прошли. Еще пусть скажет, что недовольной оставили. — Папенька сказал, ее жених бросил, чуть в той самой речке не утопилась. — Делать нечего! Чай, не графиня какая, чтоб с бесчестья топиться. Кому она достанется? Такому же грубому небритому мужику, который в первую брачную ночь будет так пьян, что не разберет девица перед ним или старуха, — продолжал распинаться Пашка, убеждая непонятно кого, что они с Никитой совершили едва ли не благое дело в отношении симпатичной юной крестьяночки, что имела несчастье подвернуться под руку шебутным графьям на речном берегу. — И что это ты так из-за нее горячишься? — с издевочкой спросил Никита, устремив на него свой острый насмешливый взор. — В душу может запала? Так женись! Родители ее тебе только спасибо скажут. — Охота была! — задрал Пашка нос. Приятели засмеялись. Никита холодно улыбнулся и вновь обернулся на сад. Скучно… — А это кто там? — тихо спросил Миша Ланской, опираясь на перила и указывая куда-то в сторону домов для прислуги. Никита лениво повернулся в его сторону, и скука разом сошла с него. — Колдун, — проговорил он и поднял руку, предупреждая возможные вопросы. Ночь еще не вполне вступила в свои права и две фигуры, остановившиеся на углу одного из бараков, в которых располагались кузня и прочие мастерские, еще не превратились в невнятные темные тени. Рослый длинноволосый брюнет по имени Стефан — лучший кузнец имения, прозванный Колдуном за свое непревзойденное мастерство и, по слухам, умевший ворожить, наклонился к хрупкой худенькой фигурке господского пастушка Петруши и заключил того в отнюдь не целомудренные объятия. Тонкие еще бледные, без загара ручки смазливого юноши доверчиво обвились вокруг шеи Стефана, и Никиту внезапно бросило в жар от тайно подсмотренной, запретной сцены чужого поцелуя. Таких чувств он еще не испытывал ни с одной из барышень, что щедро дарили ему поцелуи тайком от пронырливых дуэний. В его умной смекалистой голове стремительно развивался план, а заодно и острое поглощающее чувство ревности к шлюхе-пастушку. — Вы глядите, господа, что творят, — смущенно хихикнул Замятин, жадно продолжая разглядывать парочку. — А отчего ты его, Никита, колдуном назвал? — заинтересовался доселе молчавший Илья Вышницкий, который недавно возвратился со службы в Петербурге и не менее остальной компании жаждавший развлечений, коими могла удивить провинция пресыщенного молодого человека. — Уж не за это, — брезгливо скривился граф. — Просто прозвище и прозвище. Он, вон какое страшилище черномазое, его даже лошади боятся, сами коваться идут, ну, а мужичье и радо стараться. И ворожбу ему приписали и власть над зверями и гадами, и еще бог знает что…. А он, оказывается, еще и с мальчиками тешится. — Давайте пугнем, — предложил Пашка, готовясь вложить пальцы в рот и выдать свой знаменитый свист, который не только спугнул бы влюбленных содомитов, но и всполошил бы весь бальный зал, несмотря на громко играющий оркестр. — Тихо ты, дурачок! — оборвал его Никита, наблюдая, как покончив с нежными поцелуями, Стефан взял Петрушку за руку и скрылся с ним за дверями пустой нынче кузни. — Пошли!       Он соскочил с перил и повел свою компанию через зал к лестницам, ведущим в сад, прихватив по дороге свечу, которую старательно прикрывал ладонью дабы не выдать себя светом. Они достигли мастерских и затаились в негустых по весне кустах шиповника. Спустя некоторое время дверь приоткрылась, и пастушок, торопливо оправляя рубаху и порты, выскочил в темноту сада, где был немедленно схвачен развеселой компанией господ и оттащен на одну из глухих аллей. — Петруха, — Пашка схватил парнишку за рыжие кудряшки и пребольно дернул, едва не заваливая на себя, — ты чего это по ночам шаришься? Никак спереть что собрался? Свежие розовые щеки Петрушки вмиг приняли цвет белил, только россыпь веснушек стала еще ярче. Ох, как хорошо он понимал, что значит попасться на глаза господским сыновьям. Редко уходил он от них, не получив тумака, пинка или затрещины. И теперь явно не ждало его ничего хорошего в окружении семи лихих молодцов, наделенных практически безграничной властью над самой его жизнью. — И в м-мыслях не было, ваша светлость, бог мне свидетель! — пролепетал жалко, еще больше сжимаясь, когда железные пальцы красивого жестокого Никиты бесцеремонно стиснули его пах. — Позвольте мне идти, ваши милости? — А куда ты торопишься? — усмехнулся граф. — Время по сараям шастать есть, а на собственного барина не найдется. Петрушка замер в ужасе и, кажется, проглотил язык, только пискнул от боли и прозрачные капли упали на щеки с рыжих пушистых ресниц. — Ну-ка, что за рев? — притворно возмутился Пашка, ущипнувший исподтишка крепостного. — Ты что же не рад нашему обществу, скотина? — Рад, ваши светлости, — прошептал он беззвучно, затравленно обводя взглядом своих разряженных в пух и прах обидчиков. — Что-то незаметно, — Воронцов-старший грубо обнял его за плечи и притянул к себе, зарываясь носом в непослушные рыжие кудри пахнущие сеном, чуточку лошадиным потом и терпким, скручивающим низ живота, ароматом недавнего соития. — Ну-ка давай, засвидетельствуй нам свое почтение… — Как же это, барин? — А как сейчас кузнецу. — Нет, ради Бога! Нет! — завизжал Петрушка, отчаянно рванувшись, но благодаря Пашкиной подножке тут же растянулся на грязной влажной земле. — Фу, свинья, — скривился Никита, поддевая его под бок носком туфли. — С тобой по-хорошему, тварью неблагодарной, а ты так, значит…. Надо бы его выдрать за непослушание, что скажете, господа. Вставай давай! Петрушка всхлипнул, услышав одобрительные смешки. — Полноте вам, Никита Александрович ребенка тиранить, — спокойный, но удивительно властный голос кузнеца вызвал одновременно и страх и сладкую дрожь между лопаток. Никита обернулся к подошедшему Стефану и дерзко проговорил: — Я в своем праве, кузнец. Крепостной — мой, стало быть, мне им и распоряжаться. А вот ты что на чужую собственность покушаешься, хозяев не спросив. Кто отвечать будет, если спортишь? — Я вашей собственности не присваивал, и тем паче не портил, бог тому свидетель — не смутился Стефан, сохраняя все тот же ровный, но настойчивый тон, которым уговаривают особенно злых и кусачих лошадей. — Постыдился бы бога поминать, греховодник, — попрекнул Илья. — Думаешь, мы не видели, как вы у сарая лизались? — Что за негодяй учил вас стыдиться любви, несчастные дети? — Никита поразился, ожидая услышать грубость, издевку, а вместо этого получая сочувствие от этого бесстрашного, словно высеченного из камня человека. Это чрезвычайно завело и разозлило его и его товарищей, но не вызовешь же простолюдина на дуэль? И не сцепишься с ним в пошлой незатейливой потасовке, впрочем, не этого хотелось Никите. Острое, сводящее болью чресла и зубы желание требовало немедленно изгнать приятелей и жалкого пастушка, вложить свою холеную белую ладонь в сильные твердые пальцы и покорно пойти за ним в двери кузни. Позволить обветренным губам оцарапать нежную кожу шеи, уронить себя на грязную утоптанную солому и отдаться на милость чарующей головокружительной власти колдуна. И все это, разумеется, невозможно было воплотить. Ни теперь, ни когда-либо. В сердце молодого графа клыкастым чудовищем заворочалась глухая ярость. Петрушка вылез из грязи и больными заплаканными глазами смотрел на своего возлюбленного, получая в ответ столь же нежные взоры. — На что мне теперь такая жаба измаранная? — Никита без жалости отвесил Петрушке подзатыльник и толкнул в сторону кузнеца. — Нравится грязь лобызать? На здоровьице!       Без тени брезгливости Стефан схватил бросившегося к нему мальчишку, прижал к себе, невзирая, что тот был измазан в глине с ног до головы. — Это было благородно с вашей стороны, — так же ровно сказал кузнец и, бережно поддерживая Петрушку за костлявые плечики, повел его долой. — Совсем вы прыть растеряли, Никита Александрович, — разочарованно протянул Ланской, передразнивая манеру Стефана. — Вот так просто и отпустил и чертенка этого и хахаля его. — В самом деле, — закивал Пашка, — что ж ты спасовал перед ним? — А он, Пашенька, не перед кузнецом спасовал, а перед любовью их великой, — паясничал Вышницкий. — Граф у нас натура тонкая-с! Романы-с, небось, украдкой читает сентиментальные. Никита перевел на него взор: — Слышал я, тебе на рождение батюшка кобылку подарил отличную верховую. — Ну, подарил, — подтвердил юноша, не понимая, к чему клонит их предводитель. — Спорю на твою лошадку, что я к исходу лета кузнеца закоровожу. — Брешешь! — вырвалось у Ланского. — Собака брешет, — парировал Никита, — Ну что, Вышня, согласен или трусишь? — Согласен-то, согласен, — усмехнулся Илья. — Да только больно ты хитер. На чужое споришь, своего не предлагаешь. — Твое предложение, — улыбнулся Воронцов. — К моей лошадке коляску надо бы под стать, — не долго раздумывал Вышницкий. — Аглицкую, на какой ты давеча к Варламовым катался, чтобы на дочку ихнюю впечатление произвести. Чего она зря у вас пылиться будет? Все равно нет у вас в заводе хороших рысаков, дрянь сплошь толстозадая. — Ничего, разбавим наших толстозадых твоей чистокровной, — поддел Никита. — Что, по рукам? Замятин, Мишка, свидетелями будете! Пашка, разруби. Приятели подали друг другу руки, а Пашка с удовольствием рубанул ладонью, закрепляя договор. *** — Боже мой! Какая жестокость с вашей стороны! — я был поражен и возмущен до глубины души. — Разве можно спорить на живого человека, на чувства? — Если бы я это знал раньше, то не предавался сейчас откровениям, сидя перед вами нагишом, — усмехнулся Никита, чья речь после долгого повествования стала более беглой и связной, как будто после разминки. И добавил: — нагишом лучше делать другие вещи. — Тьфу! Замолкни охальник! — прикрикнул на него Михей. — А ты не согласен? — вопросил граф, округляя глаза в притворном изумлении. — Не при учителе ж, — укорил Михей. — Пф! Не воображай, будто он барышня, — парировал молодой человек, — вот даже Стефан с этим согласен, как он его в бане нынче… — Уволь! Уволь! — замахал руками подмастерье. — Слышать даже не хочу! Наслушался уж от добрых людей о твоих подлостях. Ты лучше барину дальше расскажи, как все было, может, и покаяние на тебя сойдет и милостью божьей обратно в человека обратишься. — Бога нет, Михей, — голос Никиты вновь преисполнился холода, — а дьявол прощать не станет… ***       Серебряная ночь вокруг меня, высоко в небе сияет месяц, и сыпучая снежная пыль вылетает из-под копыт. Но я не замечаю ее, не чувствую холода, не слышу потрескивания промерзших насквозь голых черных веток. Лес в моих воспоминаниях вновь наполнен сладкими запахами лета и нежный, густой медовый дух цветущей липы щекочет ноздри, будоражит кровь и пробуждает чувственные желания…       За широко открытыми воротами что-то зашумело и свалилось с сухим деревянным стуком. — Заходите, барин, — пригласил я, моментально догадавшись, кто подкарауливает под дверями кузни в жаркий полуденный час. — Что вам слепней кормить? В проеме тут же появился Никита Александрович собственной персоной. Я собирался досадливо поморщиться, как бывало прежде, когда мальчик стал проявлять ко мне неуемное внимание, но не стал, а вернулся к своим занятиям, стараясь не то, чтобы игнорировать, а скорее не выдать интереса собственного…       Сперва я думал, что это очередная шутка, задуманная несносными братьями. После того злополучного вечера, когда я отбил у разогретой хмельными напитками компании Петрушку, с коим меня связывали крайне нежные, но не лишенные плотского интереса отношения, я почувствовал на себе довольно пристальное внимание Воронцова-старшего. Если раньше я знал о его существовании исключительно из рассказов обижаемой им прислуги, то теперь постоянно стал замечать его стройный ладный стан в поле своего зрения. Впрочем, я не уставал себе напоминать, что репутация сего отпрыска славного рода довольно неприглядна и держался сдержанно, не обращая внимания на его долгие взгляды, вальяжные полуулыбки и на первый взгляд ничего не значащие фразы, которыми он со мной перекидывался, появляясь возле кузни по поводу и без. Однажды я прямо его спросил, что нужно ему от меня, но Никита, пожав плечами, сообщил, что душевные порывы у иных людей, порой, столь внезапны, что они и сами не могут разуметь их. Я ему не поверил, конечно. После некрасивой истории в саду странно было говорить о каких-то «порывах» к человеку, с которым обменивался колкостями на грани откровенной грубости. Во всяком случае, у меня его бессердечность к собственным людям иного отклика, чем неприязнь, не вызвала. Жестокость хороша в смертельном бою, когда твоя жизнь и жизнь твоих близких зависит от того, найдешь ли в себе силы нанести противнику смертельный удар. А бить заведомо беззащитного, бесправного — величайшая гнусность. — Охота тебе в такой погожий день в кузне торчать, — завел разговор Никита, присев на самый краешек скамейки, чтобы не замарать дорогую одежду. — Работа меня не спрашивает, что охота, что нет, — ответил я, не глядя на него. Воронцов уже не вызывал такого сильного желания его пристукнуть, как тем злополучным вечером (и, не отступись он от задуманного с Петрушкой, дело бы тем и кончилось). Скорее я воспринимал его с безнадежным раздражением, с каким воспринимают назойливую муху, что принимается виться над ухом как раз в тот момент, когда нужно сосредоточиться на собственных мыслях. — Разве ты не сам себе хозяин? — поддел неугомонный юнец. — Именно, — ответил я, — и хороший хозяин не позволяет себе прохлаждаться, коли в хозяйстве полно забот. — А, правда, что ты с темными силами в дружбе? Я повернулся к нему и заметил легкую бледность на его обычно загорелых щеках. Никита опасался смотреть мне в глаза, как и опасался самого вопроса и моего ответа на него. — Хотите, чтобы я вас им представил? — улыбнулся я. — Мне кажется, в этом нет необходимости. Вас с братом достаточно часто поминают недобрым словом. — А если перестанут? — с вызовом спросил Никита. — Это, похоже, единственный способ вырасти в твоих глазах, кузнец? — Определитесь в своих желаниях, граф, — посоветовал я. — И хорошенько подумайте, чего именно вы хотите добиться, преследуя меня. — Я всегда знаю, чего хочу, — заявил Никита, поднимаясь и подходя ко мне. — В тот самый вечер я обрел особенно четкое понимание… — Интересно, — я скрестил руки на груди, — и что вас сподвигло? Половина бутылки вина? Кулаки молодого человека инстинктивно сжались и на челюстях обозначились желваки, но он быстро взял себя в руки. — Я докажу вам, — почти выкрикнул он, разворачиваясь на каблуках и стремительно выбегая из кузницы… ***       Лето в этом году выдалось неимоверно сухим и жарким. И если июль еще кое-как пережили, то к августу погода так распоясалась, что днем в окрестностях поместья невозможно было обнаружить ни единой живой души. Горячий зной искажал воздух, преждевременно желтил короткую жесткую траву перед домом, которую матушка упорно именовала «аглицким газоном», и нещадно ошпаривал незащищенную одеждой кожу любого, кто имел глупость вылезти под палящие солнечные лучи. Белокожий Пашка, шляясь с голым торсом под окнами людской и высматривая симпатичных девок, получил свое «вознаграждение» в виде обгорелой спины и теперь громко стенал, лежа на кровати под толстым слоем жирной белой сметаны, призванной уменьшить боль и нестерпимый зуд. — Бросай скулить, ей-богу, надоел, — одернул его в который раз Никита, тщетно пытавшийся убить время за чтением французского бульварного романа. — Тебе хорошо говорить, — заныл Пашка. — Ты сам, как арап, только чернее становишься. — Спасибо матушке, — съязвил Никита, намекая Пашке на происхождение. — Венецианские дожи в роду были как никак. Не клюква там какая-то вологодская. Пашка обиделся и отвернулся носом к гобелену на стене. Никита отложил книгу. Жара такая, что на ум ничего не идет. Из распахнутых окон тянуло скорее жаром, а не прохладой. Впору было влезть в колодец и сидеть там до самого вечера. Интересно, как в мастерских в такое время ухитряются работать? Или колдуну нипочем?       Уговаривая себя тем, что лишь удовлетворит любопытство, Никита покинул уютное кресло и, сменив в гардеробной мокрую от пота рубаху на свежую, отправился на улицу. Стефана вопреки ожиданиям он в кузне не застал, зато узнал от мальчишек-подмастерьев, что четверть часа назад тот ушел на старый пруд освежиться. — Стало быть, и такому не чуждо человеческое, — проговорил граф себе под нос и отправился к пруду, устроенному еще его прапрадедом из небольшой тихой речушки, протекавшей неподалеку от поместья. Прудом никто из хозяев поместья давно не пользовался, потому как гораздо ближе и удобнее к усадьбе располагался еще один новый и благоустроенный. Старый пруд густо зарос ивняком и рогозом, и к нему бегали лишь ребятишки, да устраивали по ночам тайные свидания парочки из числа крепостных.       К пруду вела тропинка через самую старую и заброшенную часть сада, Никита с боем преодолел ощетинившийся орешник и заросли малины, открыл скрипучую узкую калитку и вышел в подлесок, окружавший поблескивающую вдали тарелку пруда. В тени было не так жарко. Высокие старые ивы почти не давали солнцу пробиться в приятный зеленый полумрак. Никита поразился тишине царившей вокруг. Даже птичье пение смолкло, а вода в пруду не шевелилась даже самой мелкой рябью, словно и ветер не касался этого заколдованного места. На берегу, обозначенном лишь тонкой песчаной полоской, кузнеца не обнаружилось. Никита прошелся в одну сторону, в другую, затем остановился в задумчивости у края воды и парой ловких движений стащил сапоги. Выросшему, по сути, в деревне, ему было более чем естественно с малолетства скакать босиком по траве и раскаленному речному песку. Чтобы не измочить штанов, подкатал их повыше и зашел по щиколотку в теплую, как парное молоко, воду. Прошел чуть дальше, чтобы увидеть ту сторону пруда, что скрывалась за густыми зарослями молодого ивняка и застыл изумлении. Черный, чернее ночи могучий жеребец, что стоял по колени в воде, повернул голову и в упор глянул на него. — Матерь божья! — охнул Никита. — Откуда ж ты тут взялся? Жеребец не двигался, раздувая крупные бархатные ноздри. Юноша мог поклясться, что такой великолепной лошади не сыскать не то, что на отцовских конюшнях, а и во всей губернии. Вороной выглядел холеным, хозяйским, оттого и вовсе странно было его тут присутствие в полном одиночестве. Неплохо было бы его изловить, да привести в поместье, а там уж сдать управляющему, пусть разыскивает, чей беглец. Но вряд ли жеребец будет ждать, пока Никита сбегает за подмогой, а значит, придется ловить самому. Воронцов умел обращаться с лошадями и не видел в том большой проблемы. Главное, чтобы зверь не оказался злым и норовистым, а то беды не оберешься — ножищи вон какие! Одним ударом убьет! Никита пошарил ладонями по карманам брюк, в которых у него обыкновенно водились карамельки, куски сахара, которые, потакая дурной привычке, он таскал после обеда со стола, чтобы позлить лишний раз чопорную матушку. Граф выудил пыльную карамельку, положил на открытую ладонь и протянул жеребцу. — Эй! — тихонько позвал он, стараясь не производить резких движений, дабы не разозлить незнакомое животное. — Иди сюда, красавчик! Иди, не бойся… Он поцокал языком, медленно продвигаясь в сторону вороного, но тот стоял как вкопанный, не прельстившись подношением, но и не пытаясь удрать. Ступни утопали в вязком донном песке, вода стала выше, и Никита даже бранился про себя на упрямое животное, которое совершенно не желает облегчить ему задачу и подойти. Наконец он добрался до жеребца, в мокрых по самый зад штанах. — Ну-с, как вас звать, сударь? — он протянул вороному карамельку, одновременно дотрагиваясь другой рукой до крутой черной шеи. Сладость тот проигнорировал, зато явно с благосклонностью воспринял прикосновение. Никита осторожно погладил блестящую шелковистую шерсть, потрепал мощную холку. Жеребец вздохнул от удовольствия, подставляя шею для дальнейших ласк. — Нравится, значит, — улыбнулся Никита, уже напрочь забыв о кузнеце и вообще, обо всем на свете. Доверие странного четвероногого гостя необычайно польстило ему. — Хозяин-то есть у тебя? — пальцы Никиты запутались в длинной нежной гриве, голова вороного оказалась совсем близко от его лица. — Завидую ему. Хотел бы я, чтобы ты был моим. Хоть бы кто-то любил меня… Родители шалопаем зовут, друзья только из-за титула водятся…кузнец вон и тот чурается. А я, веришь ли, из кожи вон лезу, веду себя примерно, ни одной девки крестьянской не зажал, плетня не своротил, чтоб на дьявола черномазого впечатление произвести. Не замечает. Видно сильно я ему противен. Жеребец фыркнул, словно усмехнулся, и положил голову ему на плечо. — Вот и ты смеешься, эх! — с горечью проговорил Никита, в безотчетном душевном порыве обнимая жеребца обеими руками. — Был бы на твоем месте он, я бы… — Что бы ты? — раздалось у самого уха. Никита вскрикнул и попытался отшатнуться, но что-то удержало его. Он широко распахнул глаза, но видел лишь черные вихри клубившиеся вокруг, да водяную пыль, сияющую нестерпимо на солнце, и вот уже чьи-то руки обнимают его, а вместо широкой конской груди и шелковой гривы… — Стефан! — в ужасе прошептал Никита, даже не делая попыток вырваться из внезапного плена. — Ну, что бы ты? — поддразнил кузнец-оборотень, сверкая белозубой улыбкой. «Пропала душа моя» — подумал Никита, привставая на цыпочки и приникая поцелуем к раскрывшимся навстречу губам колдуна.