Грифоновы Горы

Вскоре Ксин был настолько уверен в своём успехе, что велел начинать добычу руды. Да, всё было прекрасно — грифоны не трогали людей, несмотря на все рассказы о кровожадности и хитроумности этих хищников. Те, кто шёл на шахту и от неё, не раз видели этих чудовищ в воздухе, но к ним никто не спускался. Возможно свою лепту в это вносила чёрная грифоница, патрулировавшая небо. В деревне она проводила мало времени, в основном летая где-то и, видимо, охотясь. А ещё она совершенно перестала самостоятельно мыться, как бы там грифоны это не делали. Внаглую прилетала к Ксину после трапезы и требовала мытья. Тот находил это странным и очень смущающим, поэтому занимался подобным подальше от глаз крестьян. В самом деле, нечего им смотреть, как дворянин прислуживает горному чудовищу. Однако доброе отношение с её стороны он ценил больше, чем держался за свою гордость. Ксин направил посыльных к соседнему землевладельцу за лошадьми, скотом, пищей и разной утварью. А ещё заказал себе грифонье седло. Что ни говори, а стоило попробовать оседлать кого-нибудь из них. Впрочем, начинать со своей новой подруги он считал неразумным. Особенно после того, как ещё раз попытался покормить её. На этот раз он подал ей здоровенный сочный шмат мяса, добытого осмелевшими охотниками. Ответом ему был лёгкий усталый вздох, какой можно было бы ожидать от простого человека. Удивительно, но мясо она взяла клювом, что заставило Ксина радостно улыбнуться, прищурив глаза. Расслабившись, он даже не успел отреагировать, когда она, крутанув туда-сюда шеей, с силой швырнула этот шмат прямо ему в лицо, чуть не сбив с ног. Мужина устоял, но грифоницу даже такой результат привёл в восторг: она ещё долго взбудораженно носилась по деревне, радостно чирикая и демонстративно хохлясь перед впечатлительными крестьянами. Ксин же окончательно отказался от попыток впарить ей какую-нибудь еду. Через несколько дней в деревне появились новые грифоны. Это были молодые особи, всего пятеро. Прилетели они неожиданно, и сразу стали выискивать Ксина, каким-то образом легко отличив его от прочего населения деревни. Вели себя, впрочем, весьма прилично: крестьянам не досаждали, напасть не пытались, даже никого не пугали. Ксину тут же доложили, и вскоре он уже сам встречал гостей, но не сразу понял, что им надо. На зло, чёрная грифоница как обычно где-то пропадала, так что он сам оказался вынужден выслушивать их бессмысленный гвалт. Чувствовал себя при этом он донельзя глупо: пятеро птицельвов перед ним в пять глоток клекотали что-то, размахивали крыльями, вырывались один вперёд другого, а ответить им ничего вразумительного он не мог. Оставалось только пытаться сохранить лицо и поддержать внешнюю видимость беседы. Для собственного спокойствия он даже отвечал невпопад разные безобидные любезности, принятые как часть этикета при дворе высокопоставленных чиновников и вельмож. Как бы они возмутились, увидев, что тщательно подобранные для их услаждения слова используются, чтобы капать на уши грифонам! Те же сбавляли обороты. Их энтузиазм угасал, сменяясь задумчивостью. В конце концов, аж трое схватились лапами за голову, повторяя тот потешный жест отчаяния, что демонстрировался их чёрной соплеменницей перед нескладной человеческой пародией на настоящую кучу костей. Ксин ожидал, что дело тем и кончится, но нет: молодые оказались настойчивее, чем он ожидал. Оставив его, грифоны принялись носиться по деревне, собирая строительный мусор. За несколько часов они соорудили на лесной опушке подобие логова, выложив границы и натаскав палок и веток для лежания. Тогда и начали снова вытаноцовывать перед Ксином, демонстрируя ему свою работу. Тот не знал, насколько ему быть впечатлённым. Животные неплохо строят себе логова, это всем известно. Достаточно посмотреть на муравейники и термитники со сложной, функциональной и тщательно продуманной архитектурой. Их же поделка вполне вписывалась в представления о звериных логовах (или птичьих гнёздах, тоже похоже). Вот если бы они соорудили хорошую крышу, можно было бы удивиться, но нет. Тем не менее, Ксин кивнул и улыбнулся им. Видимо эти особи просто хотели поселиться здесь. Почему бы не разрешить? Грифоны, видя вполне положительную реакцию Ксина, были обрадованы сверх всякой меры. Землевладелец некоторое время наблюдал за ними, но в скором времени они разлетелись — видимо, на охоту. Охота… если давать грифонам жить прямо в деревне, у Ксина могут возникнуть проблемы с окрестными лордами. Популяция этих существ была весьма велика в горах, так что неудивительно, что кроме них самих больше животных там не было — всех, на кого можно было охотиться, грифоны просто сжирали. В поисках добычи они разлетались во все стороны, как в Великую Степь на западе, так и на земли Империи на востоке. Разумеется, таскать скот было для них нормой. Значит, стоит Ксину признать, что он позволяет грифонам жить у себя, прочие землевладельцы тут же начнут выспрашивать с него за каждую пропавшую овцу. Стоило бы заручиться поддержкой Императора в этом вопросе. Возможность договориться с грифонами должна его заинтересовать, а знать будет обязана принять его желание как закон. Очередным вечером, с очередным возвращением грифонов с охоты (новая стайка тоже вернулась, продолжив гнездиться в своём новом логове), он задумался над важной мыслью. Чёрная грифоница была с ними уже не первый день (и, кстати, прекрасно обходилась без гнезда), стоило бы дать ей хоть какое-то имя. Даже если у неё было своё, грифонье, человеческим ртом его вряд ли получится воспроизвести. Вот только как бы не ошибиться? Выбор имени — серьёзное предприятие. Одно дело, когда ты называешь ребёнка: он как чистый лист, его можно назвать как угодно. Но если речь о выборе имени для взрослого, сложившегося создания, нужно ухватить самую суть. Ну, или быть Божественным Императором, для которого важнее благозвучие, да. Решив, наконец, разобраться с этим, Ксин на закате пристроился неподалёку от крыльца, где уже развалилась эта хищная особа, спокойно отдыхая на исходе дня. Лучи закатного солнца, готовившегося почивать за горами, покрывали бронзой даже её чёрное оперение. Только хвост с кисточкой лениво подёргивался, то стуча по доскам крыльца, то пробегая по поджарым бёдрам. Человек вооружился листом бумаги, тушью и кистями, надеясь ухватить её образ. Сосредоточившись, как его учили в нескольких монастырях, он очистил своё сознание. Ни одной мысли не осталось в опустевшей голове. Благодаря спокойствию последнего дня ему удалось добиться этого довольно легко. Правильное дыхание… Фокусировка на физических ощущениях… с каждым вдохом и выдохом Ксин всё чётче воспринимал окружающий мир. Ясное видение расслабившейся в последних лучах дня солнца хищницы впечаталось в его разум, и рука сама собой двинулась, чтобы перенести его на бумагу. Длинными плавными линиями были выведены контуры тела, от хищного острия клюва, через чуткие возвышения ушей, через изгиб шеи и внушительную мощь плечей, к ненавязчиво бугрящимся мышцам бёдер и тонкой линии игривого хвоста. Потом пошли полурасправленные на жаре крылья, покрывавшиеся множеством мазков-перьев. Расслабленно прищуренные глаза… выставленные напоказ когти… Может, рисунок и не претендовал на реалистичность, но суть естества грифоницы улавливал совершенно верно. Ксин не сразу пришёл в себя после завершения рисунка. Какое-то время он просто смотрел на бумагу, ожидая осознания, что же именно ему удалось запечатлеть. В линиях, очищенных от всего лишнего, ему виднелась в первую очередь уверенность и гордость. Уверенная гордость и гордая уверенность. Эта самка знала себе цену, но не стремилась набить её повыше. Простота была присуща её характеру не в меньшей степени, чем её изображению, однако это была эффективная простота. Не недостаток чего-то, а отсутствие ненужной сложности. Частью этой простоты было и отсутствие сожалений — она делала что должно. Как заведено в природе, так и происходило. Тот, кто напал — враг; тот, кто бежит — добыча; тот, кто достойно сражается без цели убить — достойный воин. Она не заморачивалась о последствиях или возможной неправоте. Всё просто и естественно, нет правых и виноватых — есть лишь победа и поражение. Перед тем, как отложить кисть, рука вывела два иероглифа. Хей Фон. Чёрный ветер. Ксин остался доволен собой. Начав размышлять, он пришёл к выводу, что подобрал хорошее сочетание. Это имя передавало не только её напористость, но и порывистость и своенравность. Любуясь рисунком, он не заметил, как его модель подошла, чтобы поинтересоваться, чем это таким любопытным он занят. — Хэй Фон. Так тебя теперь зовут, — с торжественными нотками гордости поведал он, — Носи это имя с гордостью. Та лишь повела ухом. Её гораздо больше интересовали линии на бумаге. Как ни странно, кажется, она узнала себя на рисунке. Рассмотрев его во всех деталях, грифоница окинула дворянина полным нового уважения взглядом. «Так ты не только палкой махать умеешь?!» — читалось в её глазах. Тут же она быстрым, но аккуратным движением окунула в чернильницу коготь, уже примеряясь к бумаге. Боясь за свой рисунок, Ксин предложил ей чистый лист, и она с охотой принялась корябать по нему, оставляя неумелые следы чернил и дырки от когтя. Каждая новая дырка сопровождалась раздражённым клёкотом, но всё же из-под её руки выходило более-менее осмысленное изображение. Она рисовала человека, но воин не сразу понял это. Можно было бы ожидать, что это будет что-то в духе детского рисунка «палка-палка-огуречик», и отчасти рисунок действительно походил на детский, однако привычно выглядел только шарик головы с двумя точками глаз (и здоровенной дырой от когтя — как будто бедного человечка оскальпировали). Тело же походило скорее на нагромождение линий, из которых с некоторым трудом выделялись руки. Ксин долго присматривался, прежде чем понял: это была попытка изобразить его вычурный наряд. Сейчас он был в повседневном костюме, подобающем знатному вельможе, а не в обычной военной форме или коротких разминочных штанах, и для грифона эта вычурность должна выглядеть более явной. Неудивительно, что Хэй уделила этому столько внимания. — Неплохо для первого раза, — кивнул он с улыбкой, и в каком-то хулиганистом азарте попытался одобрительно потрепать её по голове. Ответом, разумеется, был опасный, но уже сонный щелчок клювом — еле успел отдёрнуть кисть. Грифоница была в восторге от своего творения. Это было легко заметить по тому, как гордо она распушала перья. Она бы и дальше продолжала творчески самовыражаться, но солнце уже закатилось за горные вершины. Закат и рассвет в горах очень красивы, но быстры и внезапны, а всё грифонье племя без света начинала терзать сонливость (из-за чего лучшими охотниками на грифонов считались крысолюды и котолюды, великолепно видевшие во тьме). Конечно, если бы пришлось биться, и грифон бы смог действовать, но без хорошей дозы адреналина в крови сложно было заставить себя превозмочь зов природы. Крестьяне ещё будут сидеть у костров, чтобы пообщаться перед сном после трудового дня, но грифонам было пора на боковую. Вот и Ксин помог самке подняться и доковылять до крыльца. Теперь, когда она повалилась на него с широким зевком, он уже без опаски мог потрепать её по загривку, чем и воспользовался. Ответом ему были вздох и ворчание, но не более того. Ещё секунду он раздумывал, не погладить ли её по поджарому боку, но тут его смутила мысль: какая девушка не сочтёт такое перебором! Непривычно было думать о чудовище, как о девушке. Часть его разума всё равно видела зверя, пусть и очень умного. Вот только звери не рисуют, тем более — так осмысленно. Это точно. Это двойственность восприятия занимала Ксина ещё долго, пока его подданные не разбрелись по домам отдыхать, и ещё дольше. Сон никак не шёл. Когда же наконец удалось забыться, во сне Ксину досталось ещё больше. Ему снилось, что он женится на грифонихе, и при знакомстве с родственниками нарушает буквально каждый элемент их этикета, так что вскоре разъярённые грифоны объявляют войну Империи. Постепенно сон съехал на воспоминания о полях брани, где когда-то он терял одного за другим своих товарищей, пока не решил, что отныне лишь поединками будет решать исход боя и не стал Лучшим Поединщиком Севера. До самого утра прошлое терзало воина, так что по пробуждении он и не помнил о бредовом начале этого сна.