Стимфалийские птицы

Шел пятый день заключения, когда Эрик свыкся с тем, что его не пытались обмануть. Болезнь, которая пожирала людей за пределами Чикаго, проявлялась в ужасающих язвах на коже, в отказывающих конечностях, выпученных красных глазах и гниющих зубах. За практически неделю нахождения в импровизированной камере Эрик изучил почти все стадии разложения снующих туда-сюда живых трупов. Если бы умирающие изгои не приносили ему каждый день еду и воду, он бы, вероятно, ни за что не поверил в слова Кайла — главного в этой дыре. Будучи пленным, Эрику больше нечем было заняться, кроме как наблюдать за текущей мимо него жизнью и размышлять о произошедшем. Вжавшись в угол камеры, подальше от полуденного солнца, бесстрашный вновь вызвал в памяти события злополучного дня. После взрыва до изгойского поселения в относительной целостности добралось всего шесть человек, включая самого бесстрашного. Парень восемнадцати лет из Искренности, дружелюбный средних лет и четверо молоденьких девушек из Отречения. Когда их всех выпустили из фургона, первое, что услышал Эрик, стал звук пощечины. Поначалу он было решил, что это кому-то из дивергентов оказали теплый прием, однако вслед за ударом раздался голос: — Совсем ополоумел, кретин?! Они нам не враги. Мешок с головы Эрика мгновенно пропал, и свет клонящегося к закату солнца на секунду ослепил его. Он зажмурился и усилием воли сдержал приступ тошноты, подкативший к горлу. Организм не до конца восстановился после взрыва, а яркий свет, после пары часов темноты, спровоцировал ноющую, тупую боль в висках. Две отреченных, по всей видимости, испытывали те же ощущения, потому что их сразу же вырвало. Они были в центре небольшого поселения, где жилища больше походили на огромные палатки, стоявшие полукругом. В центре находился большой костер, пускавший в розовое небо столп черного дыма. Окинув профессиональным взглядом обстановку, Эрик прикинул, что тут не могло жить больше пятидесяти человек. Подобные «деревеньки» были распространены у изгоев, и часто базировались рядом с какими-то крупными довоенными объектами, по которым и ориентировались бесстрашные. Эта находилась прямо на рельсах древней железной дороги. Эрик понял, где оказался, благодаря трем вагонам, стоявшим рядом с поселением в форме треугольника. В одном из них точно хранились припасы, а содержимое двух других не просматривалось. Эрик помрачнел. Эта деревня считалась «не стоящей внимания». Местные никогда не привлекали внимания Бесстрашия, здесь не базировались военные группировки, через это место не проходили пути поставок украденного оружия. Здесь ни-че-го не происходило, и это значило, что отправленные на поиски рейды сунутся сюда в самую последнюю очередь. — Позвольте мне извиниться за моего подчиненного, он явно… переусердствовал, — произнёс мужчина, который, судя по голосу, и был тем, кто отвесил пощечину их похитителю. — Меня зовут Кайл, я тут главный, и я в ответе за то, что вы сейчас здесь. Дивергентам одному за одним разрезали веревки, которыми были стянуты их запястья. Бесстрашному руки освобождал сам Кайл. Как только Эрик почувствовал свободу, ему хватило нескольких отточенных движений, чтобы глава изгоев оказался в его хватке с приставленным к горлу ножом. Охранники, окружавшие пленных, тут же навели дула на бунтовщика, но Эрик лишь сильнее надавил лезвием на шею заложника и постарался максимально прижать того к себе, подобно щиту. Кайл же оставался достаточно спокойным, старался не совершить лишнего движения и только медленно поднял свободную руку, приказывая подчинённых не провоцировать у бесстрашного еще больше агрессии. — Говоришь, мы не враги? Тогда отпусти меня отсюда с миром, — прошипел Эрик, следя за изгоями вокруг. — Приятель, ты не понимаешь, — облизнув пересохшие губы, ответил Кайл. — Мы спасли вас. Лидеры Чикаго, они отправили вас на скотобойню. Как свиней последних, понимаешь? Голос у Кайла был хрипловатым, но достаточно глубоким. В данный момент мужчина определенно прикладывал усилия, чтобы придать своему тону спокойствие, однако делал он это вполне профессионально, как полагается лидеру. Эрик чувствовал, как каждое произнесенное Кайлом слово заставляло лезвие вдавливаться в кожу заложника. Бесстрашный постепенно начал пятиться в сторону вагонов, чтобы никому не позволить оказаться у него за спиной. Дивергенты замерли на месте, боясь совершить хоть одно резкое движение. На их лицах застыл страх, и только перепуганные глаза метались от Эрика к Кайлу, затем на вооруженных изгоев и обратно. К этому моменту из своих лачуг стали показываться местные жители, привлеченные необычными для их жизни звуками. Они двигались медленно, подволакивая ноги. Казалось, что у многих конечности просто отказывались шевелиться. — Посмотри на них, — Кайл, на сколько позволял нож у шеи, кивнул в сторону вышедших изгоев. — Видишь? Они умирают. Это болезнь, лютая Зараза. Она пожирает всех кроме нас. Кроме дивергентов, у нас есть иммунитет к ней. Сволочи из Чикаго пускают таких как мы в расход на своей ферме к югу отсюда, чтобы выкачать из нашей крови лекарство для себя. Мы же боремся за справедливость и свободу. Мы не позволяем им просто использовать нас как скотину. Дивергенты разом открыли рты, слушая речь Кайла, а Эрик все больше терял надежду покинуть это место без боя. Изгои с оружием шаг за шагом сжимали кольцо, не сводя с него прицелов. Двое из них медленно стянули с лица тряпки, являя Эрику и остальным пленным ужасающие язвы на коже и сгнившие зубы. Девушки из Отречения вскрикнули и инстинктивно попятились от заражённых. — Отпусти меня, друг, — продолжил Кайл, — и можешь идти куда хочешь. Но они отловят тебя и отправят на эту ферму. — Нет, не отправят, — неожиданно сделал шаг вперёд искренний. На его лице Эрик прочёл презрение и отвращение. — Он не дивергент. Он Лидер Бесстрашия, один из них. На секунду в воздухе повисла оглушающая тишина. Эрик слышал только стук собственного сердца в ушах и дыхание Кайла. Бежать было некуда. Он в западне. Несколько слов одного идиота сейчас оборвут его жизнь. Он не вернётся домой, не вернётся к ней. Кайл молчал, а затем резко и точно ударил Эрика затылком в нос. Бесстрашный отшатнулся, выпуская пленника из рук, и тут же раздались звуки выстрелов. Первая пуля прошлась по касательной к ноге Эрика, и тот, вскрикнув, повалился на песок, приготовившись принять смерть. В голове осталась только одна мысль: «Прости меня, прости меня, прости меня…» — Прекратить огонь! — крикнул Кайл. Стрельба тут же затихла, а дивергенты, упавшие с первым выстрелом на землю, осмелились взглянуть на происходящее. — Он может быть полезен. Уверен, за Лидера Бесстрашия Эвелин в следующем распределении предоставит нам поставку побольше. В камеру его. Эрик безропотно позволил связать себе руки за спиной. Двое крепких изгоев подняли его на ноги и поволокли к одному из вагонов, который оказался переделанной камерой. Как только бесстрашный понял, что за ним захлопнулась дверь, он потерял сознание. — Как ты посмел, щенок? Отец возвышался над Уэйдом подобно огромной горе. В его глазах застыла пьяная ярость, кулаки подрагивали, а на обручальном кольце темнела кровь. Мать могла только мычать от боли, хватаясь за рассеченную скулу. Эрика надрывалась в своей кроватке, а Уэйд почувствовал, как все его внутренности затрепетали от страха. Сегодня он впервые попытался дать отпор отцу. Он кинулся на него так быстро и отчаянно, как только мог шестилетний мальчик. А эрудит просто схватил сына за шкирку и оторвал от земли, как будто тот ничего не весил. — Я тебя спрашиваю, выродок, как ты посмел?! Последнее, что запомнил из той ночи Уэйд, это удар головой об стену и темноту. Эрик открыл глаза ночью. Он не мог понять, было темно уже или ещё, провалялся он в отключке часы или дни. Жажда раздирала горло как дикий зверь. Эрик попытался встать; нога в районе бедра отозвалась жгучей, но терпимой болью. Ранение было наспех перевязано примочкой с какой-то травяной кашицей. Он огляделся. За решеткой, которая была установлена вместо одной из стенок вагона, раскинулась пустыня с очертаниями каких-то растений. Справа виднелись палатки, в которых жили изгои. Небо переливалось миллионами звезд, рассыпанными вокруг яркого месяца. В одном из углов вагона одиноко стояла грязная бутылка из довоенного пластика. Эрик кое-как доковылял до неё и, не задумываясь о чистоте воды или о том, что туда могли что-то подмешать, приложился к ней. Прохлада приятно растеклась по ноющему телу. Остановиться Эрик сумел уже после того, как осушил всю бутылку, за что тут же обматерил себя, потому что было непонятно, дадут ему ещё или это был весь его запас. Но живительная влага уже запустила нужные процессы в теле, и бесстрашный, привалившись спиной к стене вагона, принялся упорядочивать разрозненные мысли. Сколько мог продлиться плен было неясно, однако Кайлу было выгодно сохранить его живым, что внушало некоторую надежду. Охраны у вагона не стояло, что для бесстрашного выглядело тупо, но он сразу понял, что изгои полагаются на крепость решетки, через которую невозможно было протиснуться. Чтобы начать разрабатывать какой никакой план побега было важно несколько дней посидеть смирно, вычисляя распорядок дня и повадки тюремщиков. Эрик облизал сухие губы. На нём остались форменные штаны и термокофта — остальное сняли изгои. Холод ночной пустыни кусал оголенные участки кожи и вырывал пар изо рта. Бесстрашный подтянул колени к груди, чтобы сохранить остатки тепла, и продолжил размышлять о том, что узнал. Пальцы сами собой коснулись места укола на шее. Если слова Кайла были правдой, и людей за Стенами убивала не радиация, а вирус, то Макс определенно входил в состав знающих всю правду. Что-то в безмятежном пейзаже зашевелилось, отвлекая Эрика от потока мыслей. Он пригляделся и понял, что где-то в двухстах метрах от поселения появилась человеческая фигурка. Она буквально возникла из-под земли, и теперь приближалась к вагонам, воровато оглядываясь. Эрик притаился в темноте камеры, наблюдая, как расплывчатая фигура превращалась в пацана лет десяти. Он прошмыгнул мимо тюремного вагона туда, где бесстрашный уже не мог его видеть. Эрик принялся ждать его возвращения, продолжая размышлять о произошедших событиях. Он безоговорочно доверял Максу во всех делах, касающихся функционирования фракции, да и на дивергентов ему было плевать, однако подобная недосказанность со стороны наставника позволила семенам сомнения, посаженным Птицей, дать слабые всходы. Почему Макс не рассказал про реальное положение дел? Знал ли о нападении на конвой? Не было ли это попыткой избавиться от самого Эрика? Был это план Макса, Джанин или всех лидеров Чикаго? От обилия вопросов, физической усталости и горечи разочарования в Старшем Лидере у Эрика заболела голова. До дрожи в кончиках пальцев захотелось сделать крепкую затяжку. В этот момент в поле его зрения снова показался загадочный мальчишка. Он бежал по песку очень технично, частыми небольшими шажками, будто бы каждый из них обжигал ему стопы. Эрик сделал вывод, что такие пробежки являлись для него рутиной: слишком уж технично он пробирался по ландшафту пустыни. Где-то через несколько минут мальчик замер, упал на колени и принялся ковыряться в песке. Спустя еще пару секунд он буквально провалился сквозь землю. Бесстрашный быстро сообразил, что там находился вход в какое-то подземное строение. Среди разведчиков ходили слухи о тайных убежищах и даже системах бункеров, раскинувшихся где-то в пустынных землях, но на картах Бесстрашия не было отмечено ни одного подобного места. Вероятно, это произошло по той причине, что ни одна вылазка за Стены не была нацелена на поиск таких бункеров. А может, командиры воспринимали подобные россказни исключительно как непроверенные слухи, которым не следовало придавать значения. Ещё не оформившаяся до конца мысль поселилась в голове Эрика. Пятый день заключения выдался пасмурным, отчего бесстрашный мог находиться в любой точке камеры, не боясь изжариться на полуденном солнце. Воздух был пропитан озоном и мерзейшим запахом горелой гнили, что говорило о скором дожде и кончине очередного больного. Уже в первый день Эрик понял, как местные избавляются от заразных трупов. Несчастные обретали последнее пристанище прямо в костре, не затухавшем в центре поселения. Как только до бесстрашного дошло, что источало столь отвратительную вонь, он уже не смог остановить рвотный позыв. Еще сутки он не притрагивался к баланде серого цвета, которой его подкармливали, но затем, когда нюх притупился, голод взял своё. За пять дней Кайл подходил к его клетке раза три, но всегда молча. Он почти вплотную приближался к решетке и разглядывал бесстрашного так, словно силился что-то понять о нем, будто бы в нем, в Эрике, был ответ на какой-то терзавший его душу вопрос. Но в этот раз его ритуал изменился. Мужчина подошел к вагону и, совершенно не глядя на пленника, бухнулся на клочок пыльной земли. Эрик приметил в его руках тряпичную куклу. — Эй, Лидер Бесстрашия, — Кайл произнес его звание с горькой усмешкой, будто бы обращался к старому другу, которому еще в детстве придумал это прозвище. — Во что ты веришь? Эрик лишь на мгновение удивленно вскинул брови. После нескольких дней молчания напрягать связки и что-то произносить было сродни запуску поеденного коррозией механизма. — В порядок. Кайл неторопливо поднял голову, и их взгляды встретились. Пальцы изгоя нервно теребили куклу. — Хорошая вера. Вроде хорошая… Фракции — это порядок. Чикаго и пустыня — порядок. И смерть, смерть ведь тоже порядок? Эрик продолжал молчать, вглядываясь в лицо Кайла. Казалось, за те сутки, что они не виделись, мужчина сбросил десяток килограмм; щеки впали, под глазами залегли темные синяки, а губы превратились в тонкую линию, и цвет им придавали только островки запекшейся крови от укусов. — Да, рождение и смерть, таков порядок вещей, — продолжил Кайл, не дождавшись ответа, — старое сменяется новым, дети занимают места родителей. А если родитель хоронит ребенка, а, Лидер Бесстрашия? Глаза изгоя наполнились слезами, а в голос пробралась дрожь. Кайл шмыгнул носом и утер сбежавшие по лицу слезинки. — Это совсем не порядок, это чистый хаос. Безумие. Я — старый урод, натворивший в жизни столько дерьма, отобравший столько жизней, я остаюсь здесь, а моя Хелен, милая маленькая Хелен… Кайл замолчал, не в силах больше сдерживать слезы скорби. Вопреки обстоятельствам, Эрик ощутил искреннее сожаление. Вспыхнувшее в голове воспоминание о мёртвой сестре на руках невидимой хваткой сжало сердце, сбив дыхание. Бесстрашный прекрасно понимал, что ему не следует ничего говорить, потому что слова имеют силу, иногда совершенно непредсказуемую. — У тебя есть там дети? — успокоившись, спросил Кайл. Эрик увидел слабость в сидящем перед ним мужчине. Безусловно, это была блестящая возможность сыграть на его израненных отцовских чувствах, наплести ему о какой-нибудь дочке, которой он недавно пообещал конную прогулку в лесу, и что его жена волосы на себе рвёт от горя, будучи беременной пацаном… Однако ответ слетел с губ быстрее, чем Эрик успел всё обдумать: — Нет. — Ясно… Кайл испытывал противоречивые ощущения. С одной стороны он нутром чуял, что сидящий перед ним бесстрашный разделял его боль и скорбь, это читалось в его глазах. С другой, это был всё тот же холодный враг, отгородившийся от него одним четким «нет». На кончик острого носа Кайла упала первая капля дождя. Где-то вдалеке прокатился раскат грома. Сохраняя молчание, изгой поднялся на ноги и посмотрел, как свинцовые тучи вспыхивают разрядами зеленоватых молний. Ливень не заставил себя ждать, как и взбушевавшейся ветер. Кайл уже хотел было поспешить в укрытие, но поддался внезапному порыву. — До войны люди верили в такого бога, который создал порядок из хаоса. Если это так, то все вокруг: фракции, Чикаго, изгои, дивергенты, Зараза, жизнь и смерть — все и так в порядке. Главное, наверное, смириться с этим. Эрик, замотав головой, сделал шаг назад и наткнулся спиной на стенку вагона. «Смирение». Отчего-то внутри забурлила всепоглощающая ненависть. Он не хотел мириться с тем, что являлся пленником; с тем, что Зараза могла добраться до Чикаго и унести жизни его близких; с тем, что смерть нельзя контролировать. В голове попеременно сменялись забытые картинки мертвой Эрики, полузадушенной Птицы и делающей последний вздох Джули. Хоровод воспоминаний перед глазами ослеплял, запуская проржавевшие шестеренки монстра, жаждущего крови. Эрик представил дочку Кайла. Он никогда ее не видел, но почему-то был уверен, что у неё были темные волосы и серые круглые глаза. Она наверняка была чумазой, и в оборванном платьишке. Её кожа была поедена язвами от болезни, а во рту не было зубов. Эрик так отчетливо видел, как Хелен сгорает в пламени, оставляя после себя едкий дым, пару костей и безутешного отца, вынужденного жить дальше без неё. С диким криком Эрик несколько раз ударил по металлической стенке, пока не почувствовал собственную кровь на руках. И в этот момент он услышал скулёж. У колеса вагона слабо тявкал продрогший от ливня щенок. Бесстрашный смотрел на это мелкое существо, пытающееся укрыться в его клетке от бури, и тяжело хватал ртом воздух, даже не стараясь совладать с бешеной и бурлящей кровью в жилах. Затем, словно во сне, он протянул руку к щенку и поднял того за шкирку. Пёсик не отпрянул от руки, но как только понял, что отпускать его не собираются, запищал. Эрик смотрел на беззащитного щенка, чувствуя давно забытый зуд в ладонях. Ему до помутнения рассудка хотелось свернуть скулящему зверёнышу шею, чтобы стало легче. Чтобы кровь остыла. Чтобы перестало болеть что-то там внутри. За несколько последних лет голос внутреннего монстра эхом звучал в голове Эрика всего пару раз, и каждый из них ломал выдержку бесстрашного. Тогда он отчаянно цеплялся за образ Птицы, приносящей ему покой, но сейчас его обычные методы не срабатывали. Нутро ныло, кровоточило, противилось происходящему вокруг, смешивая в сознании верность долгу, любовь к женщине, тяжесть предательства, отравляющее сознание непонимание происходящего и злость на трещины в привычном миропорядке. Эрик смотрел на съежившееся в его кулаке животное и сгорал изнутри. У щенка был розовый нос, порванное ухо и недоставало клока шерсти на задней лапе. Хватка на холке доставляла ему боль, но повидавший достаточно за свою короткую жизнь, он был готов стерпеть и это. Когда же вторая рука большого человека схватила его за горло, он всё понял, и захотел только один раз взглянуть ему в глаза. Наверное, он думал, что умирать от человеческой руки лучше, чем от клыков собратьев. Эрик хотел сжать пальцы. Хотел принести невинное существо в угоду своей жажде, но почему-то медлил. Задумываться перед убийством кого-то, даже невиновного, не было для него в порядке вещей. Но трещины в привычном мире вокруг добирались и до него самого, вызывая скрежет того, что Эрик считал нерушимым. Он солдат. Он выполняет приказы, и сейчас его нутро приказывало ему свернуть псине шею, чтобы не мучиться самому, чтобы снова ощутить какую-то опору под ногами. А щенок тем временем, глядя прямо ему в глаза, взял и лизнул своего убийцу в руку, покоившуюся на его горле. Бесстрашный замер, когда щенок завилял хвостом. Мысли у Эрика закрутились: «С ним что-то не так, он же понимает, что я его сейчас убью, почему он не рычит?! Почему не пытается укусить?!» Мир вокруг разрушался все безжалостней и стремительнее. Осознание того, что привычный порядок сгорел дотла вместе с Хелен, свалило бесстрашного с ног. Смирение… Внезапно жажда крови взорвалась и померкла яркими осколками где-то глубоко внутри. Лопнула как перекаленное железо, оставляя саднящие раны и боль. И уже из этой боли родилось нечто хуже: она трансформировалась во что-то другое, и это что-то не жгло внутренности и не впивалось иглами под кожу. Это душило. Это уничтожало бессилием. Это был ужас.

***

Птица сползла в своем кресле пониже, закинув ноги в носках на рабочий стол. Цифры на часах показывали «23:24», и девушка слегка расстроилась, что не успела загадать желание. Струйки терпкого дыма вылетели через нос и стали формировать в воздухе причудливые узоры. Птица наблюдала за этим и всё старалась придумать, как же помочь Энни на грядущем зачете по общей физической подготовке. Без отметки о сдаче нормативов по ОФП неофит не допускался ни к каким другим экзаменам, а несчастной Энни до сносного «удовлетворительно» не хватало двух подтягиваний, трех секунд на кроссе, одного отжимания… Бесстрашная широко зевнула, утирая рукавом выступившую в уголках глаз влагу. Она потянулась к кружке с кофе, но в ней уже ничего не осталось, кроме застывших разводов. Птица по привычке сначала протянула руку к кнопке вызова секретаря, и только потом вспомнила, что Аделаида уже давно ушла по своим делам. Потянувшись и хрустнув парой позвонков, Птица сама пошла заваривать себе кофе. Своевольный аппарат долго грелся и издавал звуки, которые могло из себя извергнуть скорее крупное животное, по типу коня или коровы, чем небольшой кофейник. В конце концов фырчанье смолкло, и на дисплее стал мигать красный квадратик. Птица принялась методично искать причину дискомфорта своего питомца: воды было вдоволь, отработанный жмых заблаговременно выкинут. Оказалось, что причина неудовольствия кофемашины крылась в недостатке непосредственно самого кофе. Птица автоматически потянулась к шкафчику, где всегда хранились упаковки зёрен, но ничего там не обнаружила. Её небольшой личный склад опустел, потому что Эрик на этой неделе не ездил с проверкой в Дружелюбие и не привёз ей любимого дефицита. От осознания этого к горлу подкатил ком, а в носу засвербело. Птица со всей силы вжала ногти в ладони, чтобы физическая боль хоть немного усмирила душевную, и быстро сбежала обратно за свой рабочий стол. Несколько слезинок скатилось по щекам. С момента пропажи Эрика прошла ровно одна неделя. Каждый из этих семи дней пытал Птицу неизвестностью, проверяя её на прочность. У бесстрашной не было права взять отгул, запереться где-нибудь подальше от мира и лелеять свою боль от бессилия и потери; но она могла отгородиться от текущей вперёд жизни работой. Птица изо всех сил старалась похоронить себя в бумагах, отчетах, нормативах, методичках — во всем, что могло занять её голову и не давать параноидальным мыслям затопить сознание. Стоило Птице отвлечься от этого хоть на час, перед глазами тут же начинали разворачиваться ужасающие картинки того, как труп Эрика лежит где-нибудь в пустыне за Стенами. Каждый день она через Фора узнавала о результатах очередного рейда, брошенного на поиски Лидера. Каждый день в десять вечера, когда поисковый отряд пересекал границу фракции, сердце девушки замирало, в ожидании приговора. Живой Эрик — помилование и исцеление, мёртвый — собственная смерть. Но каждый доклад вновь и вновь отсрочивал вынесение этого приговора, продлевая мучительную пытку неизвестностью. Череду скорбных мыслей девушки прервал осторожный стук в дверь. Птица быстро вытерла лицо, пару раз глубоко вдохнула и постаралась придать голосу максимально спокойный тон: — Входите. На пороге кабинета показалась Трис, скромно улыбнувшись. — Привет, рада тебя видеть! Проходи скорее, — Птица нарочито бодро встала из-за стола и немного суетливо обняла подругу. — И я тебя, — мягко ответила Трис, отвечая на объятия. — Я ждала у твоей квартиры, как мы договаривались, но ты, видимо, задержалась. — Да, извини, совсем вылетело из головы. Птица виновато отвела глаза в угол, так как только что откровенно солгала. Она не забыла о просьбе Трис встретиться, просто возвращаться к себе домой совершенно не хотелось, как и пытаться это объяснить кому бы то ни было. Намного проще было просто не прийти и дождаться, пока Трис сама её найдет. Птица, стараясь не смотреть на подругу, подхватила со стола пачку сигарет и выудила одну. За эту неделю бесстрашная выкурила больше, чем за всю сознательную жизнь. Она не совсем понимала, как именно это ей помогало: было это что-то химическое или психологическое, но почему-то безболезненно отвлекаться от работы девушка могла только на курение. Птица уже успела чиркнуть зажигалкой, когда её остановило тактичное покашливание Трис. Бесстрашная сначала удивленно на неё посмотрела, а потом, осознав свои действия, тут же вытащила сигарету изо рта и стала поспешно извиняться. — Твою мать, Трис, прости меня пожалуйста, я не специально, я просто совсем сама не своя… Правда, прости меня. К ужасному психоэмоциональному состоянию добавилось мерзкое ощущение вины перед Трис, которой она мало того, что соврала, так ещё и забыла о её беременности. Слёзы уже норовили потечь градом, но Птица всё еще старалась сдерживать себя. — Я понимаю, милая, всё в порядке, — Трис сочувствующе коснулась плеча Птицы, понимая, что это никак ей не поможет, но и не пытаться поддерживать подругу было выше её сил. — На тебя много навалилось, ты не должна извиняться. — Спасибо тебе. Я просто… Давай лучше не об этом. Как там поживает Файв? — криво усмехнувшись, попыталась перевести тему разговора Птица и коснулась едва наметившегося животика Трис ладонью. — Пока что совсем ничего, но врачи говорят, что все развивается так, как нужно. Послезавтра узнаю, будет Файв мистером или мисс. — Это потрясающе, — впервые за прошедшую неделю Птица смогла улыбнуться искренне. Ей было приятно осознавать, что у ближайшей подруги всё было хорошо. — Слушай, я хотела поговорить по одному делу, — Трис понизила голос. — Только всё же лучше это обсуждать у тебя дома. Птица нахмурилась. Серьезный тон Трис заставил её напрячься и мобилизовать остатки сил в организме. Она облизнула сухие губы, прекрасно понимая, что во всем её виде читается нежелание возвращаться в квартиру, которую она делила с Эриком, и что это нежелание ей уже никак не скрыть. Разнервничавшись, она стала незаметно ковырять заусенец на большом пальце правой руки и стараться подобрать слова так, чтобы не обидеть подругу. Но Трис вдруг оборвала её не начавшуюся тираду. — Я понимаю, что тебе тяжело. Понимаю лучше, чем ты думаешь, Фор ведь тоже бывало задерживался на миссиях, а я томилась дома в неизвестности. Но прошу, это очень важно. Трис смотрела ей прямо в глаза, вкладывая в каждое слово столько убеждения, на сколько была способна. И Птица начала колебаться. В конце концов, в ближайшие дни ей бы всё равно пришлось зайти в их квартиру, чтобы взять несколько сменных вещей. А вместе с Трис… это могло быть не так страшно. — Что ж… — бесстрашная тяжело вздохнула и, открыв выдвижной ящик стола, выудила оттуда серебристую ключ-карту. — Значит, пошли. Квартира никак не изменилась, хотя и не должна была, но Птице почему-то казалось, что тут все должно было прийти в запустение. Только воздух был немного затхлый, потому что в течение недели никто не проветривал. Трис тут же открыла окна, впуская ночной воздух. — У вас вроде был чай. Можно я заварю? Ты будешь? — Да и да. Спасибо. Пока Трис скрылась в кухне, Птица, стараясь ровно дышать, вошла в их с Эриком спальню. Она решила, что стоит всё сделать быстро, и тогда лавина болезненных ощущений не успеет накрыть её с головой. В рюкзак полетели повседневные штаны и майки, лифчики и трусы. Выгребая очередную полку с вещами, Птица вдруг наткнулась на странную ткань, которая по ощущениям отличалась от её обычной одежды. Развернув черную ткань, Птица увидела маленькое черное платье, о котором успела забыть.

***

Эрик потягивал охлажденный виски, наблюдая, как Птица у зеркала влезала в лаконичное, но весьма узкое и обтягивающее черное платье. Застежка-молния начиналась у самой поясницы и тянулась прямо к шее, подчеркивая соблазнительные изгибы, и Эрик поджидал нужного момента, чтобы под предлогом помощи склонить девушку ко всякого рода непристойностям. Но, как это обычно бывало в их отношениях, Птица умудрилась разрушить все его ожидания, даже не подозревая об этом. Ловко извернувшись, она протянула «язычок» молнии, и теперь страдальчески вертела в руках черные туфли на приличном каблуке. — Это просто какое-то блядство, — пробубнила себе под нос Птица пока застегивала ремешки на лодыжках. — Полностью согласен. Эрик медленно прошелся по завершенному образу девушки глазами, намеренно растягивая удовольствие. Низкий, нарочито небрежный пучок был украшен шпильками, напоминавшими капли золота; две завитые пряди обрамляли лицо и приковывали внимание к изящной шее. Глаза приобрели глубокий зелёный оттенок благодаря аккуратному макияжу. Платье сидело на спортивной фигуре как влитое, а отсутствие у него плеч заставляло татуировку в форме черных крыльев выглядеть задуманной частью образа. — Ехать на это сборище светских скотов вместо того, чтобы трахать тебя — редкостное блядство. Птица кокетливо хмыкнула, самодовольно улыбнувшись. Эрик в этот день тоже выглядел особенно холенным. Черный костюм выгодно подчеркивал массивную фигуру, а золотистые запонки перекликались с пирсингом бесстрашного. Птица сглотнула и отвернулась к зеркалу, чтобы не позволить похотливым фантазиям взять вверх. Она и так задержалась в салоне, а сколько еще потребуется времени, чтобы на этих ходулях добраться до машины, было страшно представить. — В этом наряде даже какой-нибудь нож некуда деть. Чувствую себя голой. — Это ежегодная встреча глав Чикаго по обмену опытом, а не вылазка в изгойское гнездо. Оружие там ни к чему. — Скажи это кобуре у себя на поясе, — беззлобно фыркнула Птица, а Эрик усмехнулся и отсалютовал ей стаканом в знак признания поражения. — Пташка, тебе не о чем переживать. Уверен, тебя будут слушать, даже если ты не будешь угрожать всему залу пушкой. — Гаденыш, — девушка бросила в смеющегося Лидера вешалкой. Не переставая посмеиваться, Эрик отставил стакан и подошел к Птице, которая начинала ковырять свеженький маникюр. Он мягко перехватил её ладонь и поцеловал, заставив бесстрашную замереть и завороженно наблюдать. — Тебе действительно не стоит волноваться. Ты провернула масштабный проект, идеально отрепетировала выступление и выглядишь просто потрясающе. Каких бы снобов из себя ни строили эрудиты, они всегда по достоинству оценивают качественно проделанную работу. — Говоришь мне это как бывший эрудит? — мягко улыбнулась Птица. — Как тот, кто слышал твою презентацию раз сто, и сможет при необходимости подсказать тебе из зала. Девушка рассмеялась, чувствуя, как поначалу сгустившиеся волнение и боязнь отступают. Она с нежностью посмотрела в такие родные голубые глаза Эрика, ласково провела ладонью по его щеке и прильнула к губам. Тот в свою очередь плавно притянул Птицу поближе, одной рукой приобняв за талию, а другой едва касаясь подбородка. — Ты в этих туфлях непривычно высокая. — А ты как будто бы уменьшился. В ответ на это Эрик неожиданно ущипнул её за ягодицу, отчего Птица сначала вскрикнула, а потом вновь залилась смехом.

***

Трис потягивала свежезаваренный чай за кухонным столом и смотрела в окно. Вторая чашка дымилась рядом с чайником. Птица выплеснула половину из неё в раковину и разбавила заварку холодной водой. Время давно перевалило за полночь, но ни одна из девушек не чувствовала усталости. Наоборот, приглушенный свет кухонных ламп и прохладный ночной ветер будто бы придавали сил и освежали. Птица даже почувствовала, как напряжение, ставшее её постоянным спутником, немного отступило, позволяя насладиться отсутствием болезненных переживаний. — Почему ты хотела поговорить именно здесь? — Мне кажется, тут точно нас никто не подслушает. Птица откинулась на спинку стула и поджала одну ногу под себя. Начало разговора её откровенно заинтриговало, учитывая тот факт, что она давно не видела Трис настолько серьезной и сосредоточенной. Та помешивала ложкой свой чай и наблюдала за образовавшейся воронкой, пока, видимо, не подобрала слова. Птица решила ей не мешать и прикрыла глаза, давая подруге возможность собраться с мыслями. — Скорее всего нас всех обвели вокруг пальца. Весь Чикаго, — глухо произнесла Трис. — О чем ты? — Птица нахмурилась, сделав глоток. Трис тяжело вздохнула и отставила чашку. — Думаю, что никакой фракции Дивергентов нет. — А что тогда за весёлые картинки нам крутят по утрам? — расслабленно ухмыльнулась Птица. Каждый день в Бесстрашии, да и в остальных фракциях, теперь начинался с подборки новостей из фракции Дивергентов. Счастливые люди в фиолетовых одеждах показывали жителям Чикаго свои новенькие и технологичные дома с частными огородиками, передовые лаборатории для исследований, где они дружно с эрудитами разглядывали нечто в микроскопах, и зазывали оставшихся в городе дивергентов присоединиться к ним. Факт атаки на первый конвой было принято скрыть. Птица прекрасно понимала, что поднимать панику в городе не стоит, особенно когда верхушка проворачивала такой масштабный проект как переселение. Безнаказанное нападение на Лидера Бесстрашия — темное пятно на репутации всей фракции, призванной защищать Чикаго. — Они показывают пару десятков людей, говорят, что ждут всё больше, но ты хоть раз видела среди них знакомые лица? — уверенно продолжала Трис. — Говорят, основная масса переселенцев идёт из Отречения и Дружелюбия. Мы с тобой оттуда, так скажи, ты видела в этих репортажах хоть кого-то из родной фракции? Я вот нет. — Мы с тобой уже вот-вот как лет десять не отреченная и не дружелюбная. Наши ровесники давно устроили свои жизни, куда им сниматься с насиженных мест? Туда скорее поедет молодняк, который только пешком под стол перестал ходить, когда мы сменили фракцию. Трис умолкла и сделала глоток. Ей необходимо было ещё раз взвесить все «за» и «против», чтобы продолжить этот разговор. Птица встала из-за стола и устроилась на подоконнике, открыв пошире окно. В тишине квартиры щелчок зажигалки оказался очень громким. Бесстрашная закурила, выворачиваясь в форточку, чтобы выдохнуть очередную струю дыма и стрясти пепел. — Есть ещё кое-что, — наконец решившись, тихо произнесла Трис. — Помнишь, что случилось с мамой Фора? — Не особо, — Птица сделала затяжку. — Точно помню, что папаша у него ублюдок. — Маркус, да, — всего на секунду на лице Трис отразилось отвращение. — Эвелин считалась мёртвой, вроде какой-то несчастный случай. Но теперь оказывается, что она жива. И не просто жива, а ещё и возглавляет одну из группировок у изгоев. Птица поперхнулась дымом и быстро потянулась к кружке чая, чтобы унять першение в горле. — Охренеть, — все ещё кашляя, сказала девушка. — И что дальше? — Она недавно вышла на связь с Фором, — Трис откинулась на спинку стула и сложила руки на груди. — Когда он с группой был за Стенами, какой-то изгой передал ему записку с местом и временем встречи. Он решил её послушать. — Интересно… — Птица выбросила окурок и вытащила из пачки еще одну сигарету под неодобрительный взгляд Трис. — Она сказала, что где-то три года назад группа бесстрашных стала открыто прочесывать поселения изгоев, выявлять дивергентов и куда-то увозить. Люди сопротивлялись, но бесстрашные убивали каждого, кто пытался что-либо сделать. — Подожди, три года назад во всю шло строительство «Младшей Сестры». Мы тогда все работали часовыми на объекте, каждая вылазка была событием. Кто-нибудь что-нибудь да знал бы про такие рейды. — Я тоже про это подумала. Но слушай дальше, что еще сказала Эвелин. Она утверждает, что за Стенами в разгаре самая настоящая эпидемия. Она называет это Заразой. Смертельно для всех кроме, как думаешь, кого? Птица ощутила, как что-то внутри неё натянулось подобно струне. Новые мысли, переживания, вопросы зароились в голове как разворошенное змеиное гнездо, которое она видела в детстве. Мерзкая и леденящая кровь картинка вполне точно описывала состояние на душе. Вторая сигарета прогорела до фильтра. Девушка выбросила её в темноту, наблюдая, как яркая точка затухла, не долетев до земли. — Дивергентов. Трис, говори прямо, к чему ты клонишь? — голос Птицы приобрел холодность, так как она уже догадывалась об ответе. — Чтобы скрыть деятельность по отлову дивергентов надо иметь достаточно большие связи. И звание. — Эрик к этому не причастен. — Почему ты так в этом уверена? Подумай сама, сначала нам говорят о какой-то радиации и запирают в городе за двумя Стенами. Потом некая группа бесстрашных охотится на изгоев, а когда, видимо, переловила всех, переключилась на дивергентов в Чикаго. И именно в этот момент пропадает единственный Лидер, который известен как палач дивергентов. Мне кажется, совпадений слишком много. — Хорошее слово. Совпадений. — Птица, — Трис подошла к подруге и положила ей руку на плечо, — я понимаю, что в такое сложно поверить… — Во что сложно поверить, Трис? — слишком резко ответила бесстрашная. — В слова какой-то женщины, которая бросила своего ребенка одного с тираном, ничего не предпринимала двадцать лет, а теперь вдруг объявилась и обвиняет глав Чикаго в… А в чем она собственно их обвиняет? Для чего, по её мнению, похищают дивергентов? — Я не знаю, — покачала головой Трис. — Но мне страшно. За ребенка, за Фора, за себя. Птица сделала два глубоких вдоха, чтобы не сорваться на беременную подругу. — Ты понимаешь, что если даже кражи дивергентов правда, что их, не знаю, на опыты пускают, то это означает и то, что сейчас Лидеры Чикаго добровольно отправляют членов своих фракций на смерть? — В этом вся суть. Не обычных членов фракций, а дивергентов. Птица несколько секунд вглядывалась в лицо Трис, пока смысл всех её слов формировался в одну догадку. Осознание, шок, непонимание, а затем и понимание — все это вихрем эмоций отразилось на лице Птицы. — Ты… и Фор тоже? — Да. — И ты боишься, что может начаться принудительное переселение в неизвестно куда. Трис снова кивнула, а Птица зарылась пальцами в волосы. — Я решила тебе довериться, потому что видела, как ты защищала Джули. Мне показалось, что ты можешь знать и других дивергентов. Птица грустно усмехнулась. — Подозреваешь меня в их сокрытии? — Я тебя не подозреваю, — пожала плечами Трис, а затем загадочно улыбнулась. — Просто как только ты встала у руля подготовки, дивергентов среди неофитов больше не было. — Неурожайные года на них, наверное, — холодно отозвалась бесстрашная. — Зачем они тебе? — Предупредить. Если начнется принудительное переселение, они должны знать, с чем имеют дело. — А с чем они имеют дело? Это всё слова непонятной женщины и пустые домыслы насчет Эрика. Трис шумно втянула носом воздух и сжала кулаки, призывая себя оставаться спокойной. — Прости, но ты можешь прямо сейчас, глядя мне в глаза, честно сказать, что Эрик не может возглавлять группу, ведущую охоту на дивергентов? Бесстрашная подняла взгляд, заглянув в зеленовато-карие глаза. Она отказывалась верить в то, что Эрик был хоть как-то замешан в происходящих темных делах. Всё её нутро во главе с любящим сердцем противилось этой мысли, но губы отказывались двигаться. Так она и застыла, глядя в округлившееся с беременностью лицо Трис и не в силах вымолвить и слова. — Прости, что я тебя потревожила этим разговором. Я считаю, что ты должна знать правду. — Какую правду? — Птицу стали душить слёзы, вставшие пеленой в глазах. — Я пока не вижу никакой правды. Только чувствую, что меня обманули. Спасибо, что доверилась мне, я сохраню ваш секрет, но не жди, что я раскрою тебе чужие личности или начну обвинять Эрика не пойми в чем. Я не верю словам Эвелин, не верю, что Макс может проворачивать такое с нами и что Эрик с этим связан. Я не позволю втягивать в непонятно что тех, кто мне дорог. — Потом может стать поздно. Они должны быть предупреждены о творящихся вещах. — Я ещё раз повторяю, что не стану раскрывать личности известных мне дивергентов. Ни Лидерам, ни тебе, ни кому бы то ни было ещё, пока не буду уверена, что это спасет им жизни, а не усложнит их. Трис еще несколько мгновений пристально смотрела в глаза Птицы, а потом, облизнув губы, сделала шаг назад. — Хорошо. Это твоё право. Тогда я пойду. Спасибо, что выслушала. Если передумаешь, то буду благодарна. Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Когда за Трис захлопнулась дверь, Птица спрыгнула с подоконника и начала мерить кухню шагами, попутно доставая еще одну сигарету. Мог ли Эрик действительно инсценировать нападение и вести какую-то деятельность за Стенами? Логика подсказывала, что да, Эрик был способен на многие ужасные вещи, но интуиция упорно твердила, что он бы оставил хоть что-то, что могло бы успокоить его девушку. Терзаемая размышлениями, Птица села на диван, и вдруг из глубин памяти всплыло одно воспоминание.

***

Птица сидела на диване в одной только футболке Эрика, читала учебник по взрывчатым веществам и потягивала чай. Её Лидер сегодня обещал быть пораньше, однако задерживался уже на полчаса. Девушка особого волнения не испытывала, потому спокойно перелистывала страницу за страницей, думая, стоит ли показательно обидеться или нет. И тут дверь отворилась. Птица оторвала глаза от книги, решив, что показать хоть какое-то неудовольствие его опозданием стоит, но тут же замерла. Эрик тихо снял любимую безрукавку и аккуратно повесил её на вешалку. Также тихо разулся и в носках прошел вовнутрь квартиры. Его руки были почти до локтей перемазаны в крови. Несколько капель виднелось на лице, и даже на черной одежде поблескивали её остатки. Эрик только посмотрел на неё. В голубых глазах отражалась всеобъемлющая пустота. Птица прикрыла ладонью рот, чтобы дышать как можно тише. Её носа уже достиг тошнотворный металлический запах, тот самый, который въелся ей в память ещё на ринге подпольных боёв. Бесстрашный приблизился к своей девушке, не смея отрывать от неё взгляда. Птица поняла, что он искал её прощения, так как умел, молча, подобно собаке. Она не знала, за что именно он извинялся, но скинула с себя плед и встала с дивана. Эрик, казалось, благодарно выдохнул и опустился перед ней на колени, приложившись щекой к её телу и обвив руками за талию. Её пробрала дрожь; с Эриком случилось что-то на задании, и это что-то пробудило в нём самое страшное — монстра, которого Птица боялась, но только она одна могла его приручить. — Что произошло? — сдавленно, еле слышно, спросила она. — Я отделился от парней, — глухо ответил ей Эрик. — Я должен был взять дивергента, совсем пацан. Его отец бросился на меня с ножом со спины. Птица сглотнула. — Я почувствовал его. Почти услышал тот голос. Я не хочу этого, не могу больше. Надо с этим кончать.

***

Птица собрала остатки вещей, которые хотела забрать с собой и поспешила покинуть квартиру. Натягивая на себя кожанку Эрика, она твердо решила, что не будет принимать никаких решений, пока не поговорит с ним лично.