Живое море

<

В мою больную грудь она Вошла, как острый нож, блистая, Пуста, прекрасна и сильна, Как демонов безумных стая. Она в альков послушный свой Мой бедный разум превратила; Меня, как цепью роковой, Сковала с ней слепая сила. И как к игре игрок упорный Иль горький пьяница к вину, Как черви к падали тлетворной, Я к ней, навек проклятой, льну. Я стал молить: «Лишь ты мне можешь Вернуть свободу, острый меч; Ты, вероломный яд, поможешь Мое бессилие пресечь!» Но оба дружно: «Будь покоен! — С презрением отвечали мне. — Ты сам свободы недостоин, Ты раб по собственной вине! Когда от страшного кумира Мы разум твой освободим, Ты жизнь в холодный труп вампира Вдохнешь лобзанием своим!»

Шарль Бодлер

Сумерки давно наступили, растянув фиолетовые тени до самых окон часовни. Город за ее стенами еще гудел сонной жизнью, но здесь, внутри, царила мертвая тишина — моя единственная верная спутница. Я провожу здесь дни. Это место идеально: выцветшие фрески на стенах не осуждают, пустые скамьи не шепчут за спиной, а пыль, похожая на пепел, поглощает каждый звук. И, что важнее всего, сюда не проникает солнце. Его свет стал для меня обжигающим напоминанием о том, чего я лишился. О том, кем больше никогда не буду. Когда-то у меня было имя. Обычное, человеческое. Оно умерло в ту же полночь, что и я. Его поглотил лед, что теперь бежал по моим венам вместо крови. Когда-то у меня был дом. Теперь моя обитель — это тишина да стены, хранящие чужие молитвы, на которые мне нечего ответить. Мне было шестнадцать, когда моя мать подарила мне смерть, решив, что освобождает себя от обузы. Сначала ее поступок выжег во мне все, оставив лишь лютый, всепоглощающий гнев. Он пожирал меня изнутри, и я — новорожденный монстр — с радостью позволил ему править. Я был опьянен силой, что звенела в каждом мускуле, и ослеплен единственной целью: голодом. Жгучим, неумолимым, животным. И я утолил его. Весь этот маленький городок, каждый его житель… они стали топливом для моего безумия. Она хотела освободиться от одного монстра — и развязала другого. Я оставил напоследок лишь ее одну. И когда я наконец добрался до нее, весь в чужой крови, с губами, обожженными ядом собственной жажды, я увидел не мать. Я увидел испуганное, искаженное ужасом существо. И этот ужас оказался зеркалом. В нем я впервые увидел свое истинное отражение. И осознал. Я не тронул ее. Мой крик разорвал тишину ночи — нечеловеческий вопль ярости, боли и обвинения. — Это ты! Это ты сделала меня таким! Отчасти я верю в это до сих пор. Она убежала. Бежала от творения своих рук. А я позволил ей уйти, отпуская вместе с ней и свою ярость. Она унесла ее с собой, оставив меня наедине с куда более страшными спутниками — ненасытным голодом и абсолютной, вселенской пустотой. Тогда я выжил. Но я не понимал — как? Зачем? Что я такое? Ответы пришли позже. Они пахли старыми книгами, пылью веков и кровью таких же, как я. Я нашел других. Одни стали наставниками, указав путь к контролю. Другие — врагами, увидев в моем даре угрозу. Теперь я знаю. Я — аномалия даже среди аномалий. Вампир, рожденный в полночь не только по времени, но и по сути. Холод — мой союзник и моя сущность. Имя... оно осталось там, в прошлой жизни. Пока что мне его ничто не заменило. Лишь временные прозвища, данные мне за мою природу. Но ни одно не прижилось. Ни одно не стало своим. И сегодня, как и всегда, меня сопровождают лишь голод и тишина. Но теперь я умею слушать и то, и другое. Они говорят со мной на одном языке. На языке вечности. И этого пока достаточно. Пока я жду.