Живое море

Сидеть на диване, поджав ноги, и просто слушать. Вслушиваться в гул голосов, в взволнованные расспросы, адресованные Эдварду. Как ты? Что чувствуешь? Ловить на себе тёплый, тяжёлый от немой радости взгляд отца — взгляд, который говорит больше, чем любые слова. И чувствовать, как чьи-то заботливые руки накрывают тебя пледом, хотя холод давно перестал что-либо значить. Но в этом жесте, в этой нарочитой, почти человеческой заботе — тёплый груз на плечах, невесомость принятия, — наверное, и рождается это неуловимое чувство. Ощущение, что ты не ошибся дверью. Что тебя ждали. Неужели так и чувствуется счастье возвращения домой? На меня поглядывают. Я чувствую на себе эти взгляды — любопытные, оценивающие, осторожные — и не могу сдержать лёгкой усмешки. Отец представил нас, и теперь я — новый экспонат в этой необычной коллекции. Они именно такие, как описывал Эдвард: живое воплощение его рассказов. Пока всё их внимание приковано к Эдварду, я могу спокойно наблюдать. Изучать их. Элис — маленькая и порывистая, её пальцы то и дело взлетают к вискам, будто она пытается поймать ускользающие образы. Джаспер — собранный и молчаливый, его поза выдает бывшего солдата, но взгляд на Элис смягчает все его острые углы. Розали… её красота холодна и совершенна, а в глазах читается открытый вызов. И Эмметт — громадина, чья добродушная улыбка, кажется, не сходит с лица, но в его мускулах скрыта сила, способная снести стену. Первый, как я и предполагал, не выдерживает Эмметт. Он тяжело опускается на диван рядом со мной, отчего пружины поскрипывают. Его лицо расплывается в хитрой, добродушной ухмылке. — Наконец-то вижу нашего «мальчика»! — он подмигивает, и в его глазах танцуют озорные искорки. — Как добрался, братец? Не замёрз в такую погоду? Я усмехаюсь, кивая на плед, которым меня окутала Эсми. — А разве не видишь? У меня есть надёжная защита. — Почему «мальчик»? — спрашиваю я, чувствуя лёгкое недоумение. Его шутка остаётся для меня загадкой. Эмметт разражается громовым, раскатистым смехом, который, кажется, заставляет вибрировать воздух вокруг. — Нуууу, — тянет он, с трудом сдерживая новый приступ веселья, — это, братец, пусть тебе Карлайл объясняет. Моя версия может быть… слишком вольной трактовкой. — Эдди? О чём он думает? — я пристально взглянул на брата. Эдвард отвёл взгляд, будто ловя последние отголоски мыслей в комнате. Его голос прозвучал приглушённо, с лёгкой усталой усмешкой: — Он думает, что теперь в доме станет веселее. И гадает, сможет ли кто-то наконец обыграть его в армрестлинге. Пауза повисла в воздухе, а взгляд Эдварда снова стал отстранённым, устремлённым вглубь себя. — А Розали... Розали вспоминает, каково это — быть новичком в семье. Она не признаётся в этом вслух, но в её мыслях есть... понимание. Внезапно его черты исказила лёгкая гримаса, будто он почувствовал что-то неприятное. — И да, Джаспер всё ещё оценивает тебя как потенциальную угрозу. Но это... уже прогресс. Полчаса назад он мысленно расставлял периметр обороны. — Серьёзно, Эдвард? — Розали фыркнула, скрестив руки на груди. — Ты теперь все наши мысли ему сразу выкладывать будешь? Эдвард повернулся к ней, и на его лице расплылась та самая нежная, понимающая улыбка, которую он хранил лишь для самых близких. — Да, — просто ответил он. — Он же мой брат. В этих трёх словах звучала вся безоговорочная преданность, вся вековая тоска по родственной душе и тихое, но непоколебимое утверждение: Элио снова занял своё место в его жизни, и теперь он будет защищать это право любыми способами. Даже если для этого придётся стать глашатаем самых сокровенных мыслей своей семьи. — Ну конечно! — Розали язвительно рассмеялась, и её голос зазвенел, как лезвие. — Определённо замечательно! Сначала ты чуть не подставляешь всю семью из-за этой... девки. Потом убегаешь, как истеричная дама в возрасте. А теперь будешь исполнять все прихоти вернувшегося блудного мальчишки? Воздух в комнате застыл. Даже Эмметт перестал улыбаться. Элио медленно поднял взгляд, в его ледяных глазах мелькнуло понимание — понимание той цены, которую заплатила семья за его возвращение. Воздух в комнате стал ощутимо холоднее. Лишь Джаспер, чей дар был неразрывно связан с чувствами, уловил это едва заметное изменение — тонкую плёнку инея, затянувшую пространство между ними. — Ты можешь язвить и злиться на меня, Розали, — голос Элио прозвучал иначе. Глубоко, тихо и обжигающе холодно, будто из самой сердцевины ледника. В нём не осталось и следа от той растерянности, что была там минуту назад. — Но не смей трогать моего брата. Интересно. Так вот ты какой на самом деле. Не застенчивый новичок, а хищник, способный оскалиться, если тронуть его добычу. Этот ледяной тон... Он не пугает. Нет. Он вызывает уважение. Наконец-то проявил характер, "мальчик". Розали оценивающе скользнула взглядом по Элио, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Прекрасно! — её голос прозвучал сладко и ядовито. — Какой у тебя заботливый старший брат, «Эдди». Последовала ледяная усмешка, пронзительный взгляд, бросающий вызов, и, развернувшись, она вышла из гостиной, оставив за собой напряжённую тишину. — Прости, отец, — голос Элио прозвучал приглушённо, почти шёпотом. Его взгляд был упрямо опущен и блуждал где-то в узорах ковра, не решаясь встретиться ни с чьими глазами. — Думаю, я всё испортил. Карлайл мягко опустился на диван рядом с ним. Его движение было спокойным и безмятежным, словно он всего лишь присел отдохнуть, а не разряжал очередной семейный конфликт. — Всё в полном порядке, — его голос был тёплым и ровным, как всегда. Он не стал отрицать случившееся или преуменьшать его. — Роза — девушка с характером. Очень, очень сильным характером. Уверен, вы даже найдёте в себе нечто общее. Но, полагаю, чуть позже. На его плечи мягко опустились чьи-то руки, и он непроизвольно вздрогнул от неожиданности. — Что, если я покажу тебе твою комнату, дорогой? — Голос Эсми был тёплым, как летний ветерок, а прикосновение — бережным и ненавязчивым. Она всегда была такой: нежной, заботливой и намеренно держащей дистанцию. Такой понимающей. И от этого в моей душе с болезненной ясностью отзывались струны, о которых я давно забыл. Я и не помнил, что это может быть так... ощутимо. Я сделал глубокий, ненужный мне вдох и поднялся, сбрасывая плед и... её руки. — Конечно! — мой голос прозвучал таким же светлым и жизнерадостным, каким я всегда обращался к ней. Обижать её я не хотел. Никогда. Пусть мне будет больно — она не должна этого знать.

***

Немного Анализа Джаспера: Тишина, последовавшая за уходом Розали, была густой и тяжёлой, как смола. Моё восприятие, всегда открытое настежь, было перегружено. Эдвард. От него исходила волна облегчения, смешанного с виной. Облегчения — потому что Элио встал на его защиту с такой немедленной и безусловной преданностью. Вины — потому что он снова стал причиной разлада. И под этим — тихий, но настойчивый гул его дара, который наконец-то успокоился, найдя в «метели» мыслей брата долгожданное убежище. Розали, даже покидая комнату, оставила за собой шлейф из жгучей обиды и... острого, колючего уважения. Да, именно уважения. Её ярость была направлена не на саму угрозу, а на её источник. Она ненавидела слабость, а Элио только что доказал, что слабым не является. Это был странный, извращённый комплимент, который никто, кроме меня, не мог услышать. Карлайл. От него исходила ровная, тёплая печаль. Он не осуждал Розали и не одобрял вспышку Элио. Он видел глубже — корень боли, который сплел эту ссору. Его эмоции были подобны глубокому океану: на поверхности — лёгкие волны беспокойства, а в глубине — непоколебимая уверенность в том, что его семья, в конечном счёте, выстоит. Эмметт. Его обычная беззаботность была слегка помята. От него исходила смутная растерянность — он ненавидел, когда семья ссорилась, и желание всё исправить шло вразрез с его верностью Розали. Он был разделён, и это причиняло ему дискомфорт, который он тут же пытался подавить, намеренно фокусируясь на чём-то простом и понятном. Элио. А вот он... он был самым сложным и болезненным узлом в этой комнате. Когда он извинялся перед Карлайлом, от него исходила острая, тошнотворная волна стыда. Стыда за то, что он нарушил покой, за то, что стал причиной конфликта. Это была знакомая, глубокая эмоция, которая, казалось, годами точила его изнутри. Но это было ничто по сравнению с тем, что случилось, когда к нему прикоснулась Эсми. В тот миг, когда её руки легли на его плечи, я чуть не вздрогнул сам. От Элио ударила такая концентрированная, обжигающая боль, что её можно было почти потрогать. Это была не просто грусть или тоска по дому. Это была агония. Агония от прикосновения материнской заботы — того, чего он был лишён, того, о чём, видимо, даже не позволял себе мечтать. Эта боль была настолько всепоглощающей, что на секунду заглушила всё остальное в комнате. А потом... потом он надел маску. Он встал, сбросил плед и её руки — и это был не жест отвержения, а отчаянная попытка защититься. Защитить её от правды, что бушевала внутри него. И когда он ответил ей тем жизнерадостным, светлым тоном... это была самая ужасающая ложь, которую я когда-либо «слышал». Воздух вокруг него звенел от непролитых слёз и сломанных надежд, но его голос был полон тепла. Он заботился о ней так сильно, что был готов разрываться изнутри, лишь бы она не узнала, какую рану её доброта вскрыла в его душе. И в этом молчаливом самопожертвовании я увидел не угрозу. Я увидел родственную душу. Существо, которое, как и я, слишком хорошо знало цену боли и было готово нести её в одиночку, лишь бы не причинять страданий тем, кого любит. Опасность от него исходила не для нашей семьи. Опасность грозила ему самому. И это заставляло меня... сопереживать. Но самым тревожным и загадочным явлением в этой комнате была вовсе не вспышка Розали. Это была моя Элис. Она затаилась рядом со мной в кресле, словно пытаясь скрыться за моей спиной. С момента их возвращения она произнесла от силы пару фраз Эдварду — и всё. Больше ни звука. А ведь обычно она — ураган, вихрь предвосхищаемых событий и стремительных планов. Я был уверен, она сметёт этого Элио с ног, очарует его, вскружит ему голову и за пару минут составит расписание на все их будущее братство. Но она молчала. И от неё исходило нечто совершенно новое: жгучее, почти пугающее любопытство, смешанное с... боязнью? Да. Лёгкий, сладковатый страх, будто она боится не понравиться. И от этого — несвойственная ей, колючая застенчивость. Я впервые вижу её такой. И, чёрт побери, я не знаю, что с этим делать. Эта неизвестность пугает меня куда больше, чем любая прямая угроза.

***

Пока я поднимался по лестнице вслед за Эсми, я ощущал на себе чей-то пристальный взгляд. На самом деле, я чувствовал его весь вечер — с того самого момента, как переступил порог. Это был не тяжёлый, анализирующий взгляд Джаспера и не колючий, оценивающий — Розали. Это было нечто иное. Лёгкое, но неотступное. Жутковатое. Призрачное касание, источник которого я мог определить. Элис. Провидица. Эдди описывал её иначе — вечной искоркой, неумолкающим вихрем энергии и смеха. А эта... эта тишина, это затаившееся наблюдение были странными. И от этого становилось тревожно. Мы поднялись на второй этаж и остановились у дальней двери в самом углу коридора. — Твоя комната, — Эсми говорила тихо, почти застенчиво, сохраняя между нами ту самую бережную дистанцию. — Я всегда... в каждом нашем доме оставляла для тебя комнату. Старалась обустроить её так, как, думала, тебе бы понравилось. Её пальцы нервно переплелись. Было заметно, как она волнуется, и от этого сжималось моё каменное сердце. И тут, к собственному стыду, я поймал себя на мысли, от которой стало горько: я просто хотел, чтобы она открыла дверь и ушла. Оставила меня одного с этой болью, которая подступала к горлу. Я собрал всю свою волю в кулак, и на моём лице расцвела тёплая, беззаботная улыбка. — Конечно, мне понравится всё, что бы ты для меня ни сделала. Мои слова, кажется, сработали. Она улыбнулась, и я почувствовал, как её тревожная энергия наконец отступила, сменившись тихим облегчением. Она открыла дверь, и я переступил порог. Комната... была идеальной. Стены и потолок мягких молочных оттенков, полки, пока пустующие, но словно ждущие, когда я заполню их своими вещами. Массивный письменный стол, удобное кресло с серой обивкой, дверцы в ванную и гардеробную. Но главным были пространство и свет. Огромные панорамные окна выходили в самую гущу леса. Я тут же представил себя лежащим на полу и просто смотрящим в них. Потерянным в зелени и тишине. Сделаю это, как только она уйдёт. Первым делом. — Всё чудесно, — тихо произнёс я, и на этот раз в моём голосе не было притворства. — Именно так, как я бы сам всё устроил... Ты меня понимаешь. Спасибо. — Я пойду, милый. Обустраивайся. И если что-то понадобится... я внизу. С этими словами и тёплой, но всё ещё осторожной улыбкой она вышла, мягко прикрыв за собой дверь. Один. Ну, не совсем один, конечно. В этом доме, полном сверхъестественных существ, меня наверняка слышат. Но не видят. И в этом была крошечная победа. Без сил, я рухнул на прохладный паркет, словно все эти годы сдерживаемого контроля наконец перевесили моё тело. Лёжа плашмя, я уставился в огромное окно, за которым медленно сгущались сумерки, окрашивая лес в синеватые тона. И выпустил из груди долгий, морозный выдох, который тут же превратился в лёгкое облачко инея в тёплом воздухе комнаты. Хочу не думать. Не думать...