Живое море

Воздух в «Вольво» был густым от невысказанного, даже после того, как мы покинули школьную парковку. Я смотрел в окно на мелькающие сосны, чувствуя на себе взгляд Эдварда. Он не читал мои мысли — моя метель была для него недоступна, — но он отлично считывал язык моего тела. — Он снова так смотрел, — наконец проговорил я, не отрываясь от окна. — Джаспер. Будто я — неразорвавшаяся бомба, а он сапёр, который решает, перерезать ему синий провод или красный. Эдвард тихо вздохнул. Его пальцы постукивали по рулю в такт музыке, которую он поставил. — Он не сапёр. Он... сейсмограф. И ты, брат, порождаешь постоянные толчки. — Какие же? — я обернулся к нему, и в голосе прозвучала искренняя, уставшая досада. — Я не злюсь. Не ненавижу. Я... что я делаю не так? Я улыбаюсь, шучу, ношу этот чёртов кашемир! Чего он от меня хочет? — Он не хочет ничего, Эли. Он чувствует. И он чувствует не твою маску, а то, что под ней. Постоянный, вихрь из вины, боли и страха. Для него это не громкий крик, как мысли других. Это... монотонный, всепроникающий гул. Как шум моря в раковине. Только это море — замёрзшее, и каждый всплеск в нём режет его по живому. Я замер, его слова вонзились в меня острее любого лезвия. Я так старался не причинять им боли. А выходило, что моё простое существование здесь было для одного из них пыткой. — Он думает, что твоя боль... древняя, — тихо продолжил Эдвард. — Глубокая. И ты носишь её в себе, как ледник. Он не боится тебя, Элио. Он... со-настраивается. Пытается понять мелодию твоего страдания, чтобы смягчить её. — Чтобы контролировать меня? — в моём голосе прозвучал стальной отзвук. — Нет. Чтобы помочь тебе её вынести. Мы доехали до дома в тяжёлом молчании. Его слова висели между нами. Древняя боль. Джаспер видел то, что я так тщательно хоронил под слоями иронии и показной покорности. Он ощущал ту самую пустоту, что осталась после выстрела. Ту пропасть, где когда-то билось человеческое сердце. Мне нужно было бежать. Не из дома, нет. Из самого себя. Я вышел из машины, не заходя в дом, и шагнул в объятия леса. Мне не нужно было пробираться сквозь чащу — деревья сами будто расступались передо мной, чувствуя мою сущность. Я шёл всё дальше, пока шум машин и голоса не растворились полностью, сменившись оглушительной, благословенной тишиной. Наконец я нашёл небольшое замёрзшее озерцо, скованное первым льдом. Именно здесь, в лесу, я всегда чувствовал себя частью чего-то большего. Мой внутренний холод переставал быть проклятием, становясь частью мировой гармонии. Я присел на корточки у кромки льда, положив ладонь на его поверхность. Под пальцами узорчатая гладь тут же покрылась новыми, более сложными морозными цветами. Мой дар откликался на прикосновение, живой и послушный. Что он чувствует? — думал я, глядя на расползающиеся под рукой кристаллы. Вихрь? Да. Но какой? Я закрыл глаза, пытаясь представить себя со стороны. Не человека, а сгустка энергии. Холод — это отсутствие движения, замедление. Моя боль — это не огонь, а вечная мерзлота. Она не кричит, она... звенит. Высокой, ледяной нотой, которую никто, кроме эмпата с душой солдата, не может услышать. И тогда до меня дошло. Джаспер не видел во мне угрозу. Он видел рану. Старую, гноящуюся рану, которую я годами прикрывал льдом, словно природным бандажом. И его дар, его сущность, требующая исцелять, успокаивать, балансировать, натыкалась на эту стену и не могла ничего поделать. Я глубоко вдохнул, и воздух вокруг меня похолодел ещё на несколько градусов. С ветвей ближайшей ели посыпался иней, словно сахарная пудра. «Хочешь понять мою мелодию, Джаспер? — подумал я, глядя на свои бледные пальцы, впившиеся в лёд. — Она не имеет ни ритма, ни тональности. Это — тишина. Тишина после выстрела. Тишина в чулане, где тебя забыли. Тишина, в которой тонет всё». Я поднял голову и увидел своё отражение в потрескавшемся льду. Искажённое, разбитое на тысячи осколков. Таким он меня и видел. Не цельного человека, а собрание колючих осколков, склеенных болью. И самый ужасный вопрос, который родился у меня в ту секунду, был не «как от него спрятаться?». А... «а что, если он прав?». Что, если эта вечная зима внутри — не я? А всего лишь шрам? Лёд под моей ладонью с тихим хрустом лопнул. Я просидел там до рассвета.

***

Мой мозг прокручивал один и тот же момент: он вышел из «Вольво», и ветер подхватил его тёмные волосы. Он не просто шёл, в его движениях была какая-то неестественная, хищная грация, которая заставляла сердце биться чаще. Элио Каллен. Я заставил себя подойти к администратору и небрежно поинтересоваться расписанием новенького. Миссис Кэппл посмотрела на меня поверх очков. — Йоркки, если ты хочешь узнать, свободен ли он в субботу, просто спроси его самого, — сухо бросила она, протягивая мне распечатку. — И скажи ему, что чёрный — не единственный цвет в палитре. Я покраснел до корней волос и выскочил из её кабинета, сжимая в руке заветный листок. Литература, математика, химия... Он был в моём классе на литературе. Урок стал для меня пыткой. Я сидел через два ряда от него и не мог сосредоточиться ни на чём, кроме его профиля. Он был бледным, до синевы, но это не выглядело болезненно. Скорее... стильно. Как у героя какого-нибудь готического романа. Он не делал заметок, просто сидел, уставившись в окно, и его лицо было абсолютно безмятежным. Казалось, он даже не дышал. Когда прозвенел звонок, я, набравшись храбрости, подошёл к нему, пока он собирал вещи. — Эй, ты же Элио, да? — мой голос прозвучал на октаву выше обычного. — Я Эрик. Мы вчера в твиттере... Он медленно повернул ко мне голову. Его глаза были странного, холодного золотистого оттенка, как у всех Калленов, но в его взгляде было что-то ещё. Глубина. И усталость, которой не может быть у шестнадцатилетнего. — А, да, — его губы тронула лёгкая усмешка. — Привет, Эрик. Спасибо, что вступился за меня перед миссис Кэппл. Кажется, я её смутил. — Да брось, она ко всем так относится! — я засмеялся слишком громко и нервно. — У тебя... классный свитер. Он посмотрел на свою одежду, потом снова на меня. Усмешка стала чуть шире. — Спасибо. За него мне пришлось отбиваться от сестры. Буквально. Он говорил с лёгкой, почти насмешливой интонацией, но в его глазах не было ни капли высокомерия. Скорее... забавная снисходительность, будто он наблюдал за щенком. — Слушай, — я сделал шаг вперёд, понизив голос. — Ты упоминал в твите какую-то музыку... Electro dance? Я тоже фанат. У меня есть пара редких треков... В его глазах что-то мелькнуло. Не оживление, нет. Скорее, внезапный, острый интерес. Как у учёного, нашедшего необычный образец. — Правда? — он склонил голову набок. — Я думал, в таком городе, как Форкс, никто не знает ничего, кроме кантри и классического рока. — Ну, я не совсем типичный представитель, — я пожал плечами, чувствуя, как нарастает надежда. — Могу скинуть тебе ссылку. Если хочешь. Мы вышли в коридор, и толпа студентов инстинктивно расступилась перед ним. Он этого даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Хочу, — сказал он просто, и его голос на секунду потерял насмешливый оттенок, став почти... заинтересованным. — Только давай не здесь. В этих стенах, кажется, уши растут у каждого второго. — Конечно! — я чуть не подпрыгнул от восторга. — Лови мой номер. Напишешь мне? Он достал телефон — дорогой, последней модели. Его пальцы двигались с пугающей скоростью. — Уже написал, — он поднял на меня взгляд, и в уголках его глаз заплясали весёлые морщинки. — Одно предупреждение: мой музыкальный вкус... убийственный. Он произнёс это с такой мрачной иронией, что у меня по спине пробежал холодок. Но это был приятный холодок. — Я рискну, — я ухмыльнулся. В этот момент из-за угла появилась Элис Каллен. Она буквально материализовалась из воздуха, как маленькая, идеально одетая фея. — Элио! — её голос прозвенел, как колокольчик. — А вот и ты! Мы все уже в столовой. Иди быстрее, Джаспер начинает нервничать, когда еда остывает. Она бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд. Её глаза, такие же золотые, но более пронзительные, чем у Элио, будто просканировали меня насквозь. И на её лице на мгновение появилась странная, почти жалостливая улыбка. — Привет, Эрик, — сказала она, и это прозвучало как прощание. Элио вздохнул с преувеличенной покорностью. — Бегу, сестрёнка. Не дай Джасперу съесть мою... что там сегодня у нас? — он повернулся ко мне. — Увидимся, Эрик. Жду треки. — Конечно! — я выдохнул, наблюдая, как они удаляются. Элис что-то быстро и возбуждённо говорила, жестикулируя, а Элио шёл рядом, его осанка была воплощением спокойной силы. Они были так идеальны, так ярки, что рядом с ними все остальные казались блёклыми тенями. Я прислонился к стене шкафчиков, чувствуя, как дрожат мои руки. Я только что разговаривал с ним. Я получил его номер. Он пошутил со мной. Но потом я вспомнил его взгляд. Тот самый, когда он сказал «убийственный». В нём не было шутки. В нём была какая-то угроза. И странная вещь: когда он стоял ко мне ближе всего, от него пахло не парфюмом или потом. От него пахло снегом. И эта мысль была одновременно самой пугающей и самой захватывающей из всех.

***

Элис почти потащила меня за собой в сторону столовой, её хватка была твёрдой, как сталь, но при этом удивительно бережной. — Ну и как твой новый поклонник? — прошипела она, но в её глазах плясали весёлые чертики. — Мило. Немного нервный, но мило. Он думает, что твой вкус в музыке — это метафора! Я позволил ей тащить себя, не сопротивляясь. — Он не поклонник, Элис. Он просто парень, который разбирается в музыке лучше, чем ты — в моём гардеробе. — О, это было больно! — она притворно ахнула, прижимая руку к сердцу. — И неверно. Я — твой гардероб, дорогой братец. Я — его создатель, повелитель и хранитель. А этот... Эрик... — она сморщила носик, — он пахнет дешёвым дезодорантом и отчаянной надеждой. — Перестань, — я фыркнул, хотя её комментарий насчёт запаха был чертовски точен. Для моего обострённого обоняния аромат человеческих надежд был почти осязаем. — Он предложил скинуть мне редкие треки. А это, на минуту, куда интереснее, чем твои лекции о сочетании цветов хаки и ультрамарина. Мы свернули за угол, и шум столовой стал громче. Элис вдруг остановилась и повернулась ко мне, её лицо стало серьёзным. — Я просто не хочу, чтобы тебе было больно. Или чтобы ему было больно. Будущее вокруг него... туманное. Оно колышется. Там много вариантов, где он слишком сильно привязывается, а ты... а ты остаёшься собой. Её слова повисли между нами. Она не часто говорила так прямо о том, что видела. — Я всегда остаюсь собой, Элис, — я пожал плечами, стараясь, чтобы это прозвучало легкомысленно, но внутри что-то ёкнуло. — А что, по-твоему, я должен сделать? Сидеть в своей комнате и лепить ледяные скульптуры, чтобы никого не ранить? — Нет! — она снова схватила меня за руку, и на этот раз её голос прозвучал почти умоляюще. — Но будь осторожен. Ты для них... как падающая звезда. Яркая, красивая, но обжечься можно. Или получить по голове. Этот абсурдный образ заставил меня хмыкнуть. — Понял. Буду стараться светить меньше и падать аккуратнее. — Вот и умница, — она снова засияла, её мгновенная тревога рассеялась так же быстро, как и появилась. — Кстати, насчёт падения. Я видела, как ты разговаривал с Беллой. Эдди чуть не расплавился от стыда и благодарности одновременно. Это было забавно. В его будущем теперь на одну истерику меньше. — Он мой брат, — я просто пожал плечами. — Кто, если не я, будет вытаскивать его из эмоциональных ям, которые он сам же и выкапывает? — О, не начинай, — она закатила глаза. — Сейчас ты скажешь что-то вроде «на мне держится вся семья», и Джаспер, который, кстати, уже пялится на нас из-за угла, почувствует очередную волну твоего героического самопожертвования и начнёт нервно вздыхать. Я инстинктивно посмотрел в конец коридора. Там и вправду, прислонившись к стене, стоял Джаспер. Он не смотрел на нас прямо, но я знал — он чувствовал каждую нашу эмоцию. Он медленно кивнул мне, и в его взгляде читалось нечто среднее между пониманием и усталым терпением. — Он меня ненавидит, — констатировал я, глядя на Джаспера. — Он тебя понимает, — поправила Элис, таща меня дальше. — А это, поверь, гораздо страшнее. Но не волнуйся, он на твоей стороне. Просто он предпочитает, чтобы стороны не было вовсе, а царили мир и эмоциональная стабильность. Джаспер присоединился к нам молчаливо следуя за Элис. Мы были уже у самых дверей в столовую. Гам голосов, стук тарелок и густой, сложный запах десятков людей обрушился на меня. Я непроизвольно замедлил шаг, делая то, что всегда делал в таких ситуациях, — мысленно выстраивал ледяной барьер между собой и этим шумным, пахнущим миром. Элис почувствовала моё напряжение. — Всё в порядке, — прошептала она, и её голос внезапно стал тёплым и успокаивающим. — Я уже сохранила тебе место. Рядом со мной. Подальше от... самого аппетитного потока воздуха. Я посмотрел на неё и впервые за сегодня почувствовал, как на мои губы наплывает настоящая, невымученная улыбка. — Спасибо, сестрёнка. — Всегда пожалуйста, — она толкнула дверь, и волна звука накрыла нас с головой. — А теперь давай, пора блистать. И помни — улыбайся, но не так, будто рассматриваешь меню. Я глубоко вздохнул — чисто по привычке — и шагнул вперёд, следуя за её маленькой, но неумолимой фигуркой. Впереди был очередной акт спектакля под названием «Нормальная семья», но с такими партнёрами, как Элис, он уже не казался таким уж невыносимым.

***

Дом наполнился привычным после школы гулом. Эмметт что-то громко рассказывал Розали, его раскатистый смех эхом отзывался в стенах. Элис, словно яркий вихрь, металась между нами всеми, выуживая из будущего самые пикантные подробности прошедшего дня и щедро раздавая комментарии. Эдвард застыл у окна, его мысли были плотным, тревожным клубком, сосредоточенным на девушке Свон. А от Элио исходила тишина. Не та мирная, спокойная тишина, а тяжёлая, густая, как смола. Волна холодного напряжения, которую я чувствовал всем своим существом с самого утра, достигла своего пика. Он стоял среди нас, улыбался в ответ на шутки Эмметта, кивал Элис, но внутри него бушевала настоящая буря — вихрь из усталости, притворства и той древней, леденящей боли, что стала его сутью. Он держался до последнего. Пока Эсми не спросила его о чём-то с той материнской мягкостью, которая, я чувствовал, обжигала его сильнее любого солнца. Его внутренняя стена дрогнула. От него рванул такой мощный импульс страха и боли, что я невольно сжал кулаки. Это длилось долю секунды, а затем он, извинившись, растворился в тени коридора, ведущего к задней двери. Я дал ему минут пять. Пять минут безмолвного крика, который я слышал каждой клеткой своего дара. Пять минут, чтобы расстояние между нами стало физическим. — Я ненадолго, — тихо сказал я Элис, ловя её понимающий взгляд. Выйдя на крыльцо, я не стал искать его глазами. Я просто пошёл за нитью его отчаяния, которая вела вглубь леса. Он даже не пытался скрыть свой след — его эмоции были для меня ярче любой вытоптанной травы. Я нашёл его на небольшой поляне, где ручей делал крутой поворот. Он сидел на заросшем мхом валуне, спиной ко мне, и смотрел на воду. Воздух вокруг него был холоднее, чем должен был быть. На поверхности ручья уже намерзал призрачный, хрупкий ледок, а листья папоротника по краям поляны покрылись инеем. Он не плакал — мы не умеем. Он просто... замораживал всё вокруг себя, потому что иначе мог взорваться. Я подошёл и остановился в нескольких шагах, давая ему возможность почувствовать моё присутствие. Он не обернулся. — Я не для того, чтобы говорить, — начал я, мой голос прозвучал непривычно тихо даже для меня. — И не для того, чтобы давать советы. Он не шелохнулся, но я почувствовал, как его внимание сместилось на меня. Настороженное, острое. — Я здесь, потому что невозможно находиться в одном доме с такой болью, — я сделал паузу, подбирая слова. — Она висит в воздухе. Как запах дыма после пожара. — Извини, что отравляю тебе атмосферу, — его голос был плоским, без единой нотки сарказма. Просто констатация факта. — Уйду подальше в следующий раз. — Ты не понял, — я медленно подошёл ближе и сел на другой камень, напротив него. Между нами струился ручей, и лёд на нём стал чуть толще. — Я не о своём комфорте. Я о том, что знаю этот запах. Я жил в этом дыму десятилетиями. Сначала на войне, которую люди называют Гражданской. Потом... в другой. Я смотрел не на него, а на воду, давая ему время. Я чувствовал, как волна его отчаяния слегка отхлынула, сменяясь жгучим, почти болезненным любопытством. — Ты сражаешься каждый день, — сказал я наконец, встретив его взгляд. Его глаза были не просто золотыми, они были бледными, выцветшими от напряжения, как потускневшее серебро. — Ты сражаешься с голодом, со своими демонами, с прошлым. Ты строишь стены и надеваешь маски. И ты делаешь это один. Потому что считаешь, что должен. Он молчал, но я чувствовал, как каждое моё слово падает прямо в цель, раскалывая лёд его молчания. — Я был майором, — продолжил я. — Я водил сотни солдат в бой. Я знаю, что такое тактика, дисциплина и контроль. Но самая главная тактика, которую я усвоил за все эти годы, — это знать, когда нужно отступить и позволить кому-то другому прикрыть твою спину. — У меня нет спины, — он выдохнул, и из его губ вырвалось маленькое облачко инея. — Она осталась там, на том озере. С дырой от пули. Боль, исходящая от него, была такой острой, что я чуть не вздрогнул. Это была не метафора. Это была незаживающая рана. — Есть сейчас, — я сказал твёрдо. — Прямо здесь. Ты не ноешь, солдат. Ты терпишь ранение. И есть разница между слабостью и необходимостью перевязать его, прежде чем идти дальше. Он наконец по-настоящему посмотрел на меня. Его маска — эта насмешливая, отстранённая броня — треснула, и сквозь неё проглядывала бездонная усталость ребёнка, который несёт тяжесть, неподъёмную даже для вечного. — Она... Эсми... её забота... — он с трудом подбирал слова, и это было красноречивее любых слёз. — Она обжигает. Я не могу... я не хочу, чтобы она видела... — Она видит сына, — мягко прервал я его. — А ты видишь в ней призрак другой женщины. Это не её вина. И не твоя. Это просто рана, которая ноет при смене погоды. Я не могу её вылечить. Но я могу... — я сделал паузу, — ...помочь нести эту боль. Если позволишь. Мы сидели в молчании, и только ручей, сковываемый его даром, пытался пробиться через нарастающий лёд. Воздух постепенно терял свой колючий холод. Иней на листьях начал таять. — Ты не будешь пытаться меня «исцелить»? — на его губах дрогнуло подобие улыбки. Слабое, усталое, но настоящее. — Я не врач. Я солдат. Иногда лучшая помощь — это просто сидеть в окопе рядом, пока не кончится обстрел. Он кивнул, медленно, всего один раз. И в этом кивке было больше доверия, чем в тысяче клятв. — Они, наверное, ждут нас к ужину, — сказал он тихо, вставая. — Пусть подождут, — я ответил, оставаясь на месте. — У нас вечность. Можно позволить себе несколько лишних минут тишины. И мы сидели так ещё долго, пока последние острые осколки его боли не сгладились, превратившись в ту самую, знакомую мне, вечную грусть. И впервые за долгое время тишина между нами стала не обжигающей, а мирной.

***

Бонус: Элио (@FrozenCullen): Интересный факт: быть «падающей звездой» довольно утомительно. Все хотят загадать желание, но никто не думает, каково это — гореть. #УсталСиять #ПростоХочуБытьАстероидом Элис Каллен @FrozenCullen Завтра куплю тебе свитер цвета астероида. Серый, пыльный и ничем не примечательный. Будешь самым невзрачным метеоритом на школьном небосклоне! Эмметт Каллен @FrozenCullen А можно тебя поймать? И принести домой? Будет крутой рассказ, как я поймал падающую звезду без сачка! Элио @EmmettTheMountain Попробуй. Предупреждаю, при падении образуется кратер. Или ты. Не уверен. Эрик Йоркки @FrozenCullen Это... очень поэтично! И немного грустно. Ты всегда так загадочно говоришь! _________________________________ Элио (@FrozenCullen): Сегодня узнал, что моё внутреннее состояние для некоторых звучит как «монотонный гул замёрзшего моря». Звучит как название для альбома в стиле дарк-эмбиент. Спасибо за вдохновение. #МузыкальныеОткрытия #СаундтрекМоейЖизни Джаспер Хейл Лайкнул твит. Эдвард Каллен @FrozenCullen Я бы добавил туда ещё пару треков: «Вихрь сарказма в тональности ми-минор» и «Симфония закатывания глаз в трёх частях». Элио @EdwardMinded Брат, это будет двойной альбом. Готовь свой кошелёк. Розали Хейл @FrozenCullen И завершающий трек — «Вечное нытье о прошлом». Платиновый статус обеспечен. _________________________________ Элио (@FrozenCullen): P.S. Тот, кто сказал, что у нас вечность, явно не представлял, сколько может длиться один школьный день. #БессмертиеПереоценено Элис Каллен @FrozenCullen В следующий вторник будет ещё дольше! Я проверила. Приготовь терпение и запасные носки. Эдвард Каллен @FrozenCullen Попробуй провести его, слушая одновременно мысли всего класса о предстоящей контрольной по тригонометрии. Тогда поговорим о вечности. Элио (@FrozenCullen) @EdwardMinded Нет уж, спасибо. Я предпочитаю свою тихую, ледяную агонию. Эмметт Каллен @FrozenCullen Согласен! Физра была короче, когда я был моложе. Теперь эти 45 минут длятся, как ледниковый период. _________________________________ Элио (@FrozenCullen): Попытка завести светскую беседу: — Привет, как дела? — Мои дела старше твоей прабабушки, но спасибо, что спросил. Неловкое молчание Работает безотказно. #СоциальныеНавыки Эрик Йоркки @FrozenCullen Ой! Это была... шутка, да? Я всегда могу рассказать тебе про свои дела! Они не такие интересные, зато свежие! Джессика Стэнли Эрик, не умри от кринжа. Он же явно постит мем. Эрик Йоркки @JessicaStanley_ А... да! Конечно! Очень смешной мем! Анжела Вебер @FrozenCullen На самом деле, это довольно остроумно. В стиле готического романа. Элио @AngelaWeber Наконец-то, ценитель. Мои поздравления. -———————————————— Какой твит больше всего подходит всем событиям ? Как глава?