Живое море

Был маленький творческий кризис. Всем кто писал отзывы посвящается. Спасибо вам)

***

В Форксе всё больше холодало, и с каждым градусом, падавшим на столбике термометра, в нашем доме накалялась атмосфера. Она была густой, звенящей, как перетянутая струна, готовая лопнуть. После той ночи, после его неслышного укора в коридоре, я всё взвесил и пришёл к выводу, что его одержимость переросла в нечто, что я уже не мог контролировать в одиночку. Эдвард не послушался. Он снова отправился в дом к дочери шерифа. И я сдал его. Разумеется, секретом это не осталось. В семье, где один читает мысли, а другая видит будущее, тайн не бывает. Все узнали. И взгляд, который Эдвард бросил на меня, когда Карлайл мягко, но твёрдо объявил ему о новом «семейном правиле», был не яростным, не предательским. Он был… пустым. Ледяным. Именно это и ранило больше всего. И я перестал его защищать. Точнее, я перестал защищать его слепо. Когда Розали, с её лезвийным сарказмом, обрушивала на него очередную тираду о безрассудстве, эгоизме и смертельной угрозе, я молчал. Потому что в её словах, за каждой язвительной нотой, звенела жёсткая, неудобная правда. Одержимость Эдварда переставала быть его личной трагедией. Она превращалась в проблему для всех нас. В магнит для катастрофы. Человеческая девушка с тихим умом и громким запахом стала точкой приложения сил, которая раскалывала наш дом надвое. Это пугало. Пугало больше, чем возможный гнев Вольтури. Потому что угроза извне сплотила бы нас. А эта — разъедала изнутри. Я всё больше времени проводил в лесу, неподалёку от дома, где тишина была не просто отсутствием звука, а вещественной, плотной субстанцией. Там я мог отпустить контроль на волосок, позволить инею покрыть мох на камнях, не боясь чьего-либо взгляда. И всё чаще компанию мне составлял Джаспер. Он не спрашивал разрешения. Не затевал разговоров. Он просто появлялся, бесшумно, как тень от облака, и садился на соседний валун или прислонялся к сосне. Его присутствие не было вторжением. Оно было… согласованным. Как будто мы оба сторожили один и тот же невидимый периметр. Я привыкал к нему. К его молчанию, которое было не пустым, а насыщенным — тихим отслеживанием эмоционального поля, его собственным видом бдительности. Рядом с ним мне было спокойно. Не потому, что он дарил покой — его дар работал иначе, тонко, почти неосязаемо. А потому, что он ничего не ждал. Не требовал оправданий, не искал подтекста в моём молчании. Он просто был. Солдат в соседнем окопе, который понимает цену несения караула, не задавая лишних вопросов. Как-то раз, после очередного семейного совета, где Эдвард не проронил ни слова, а Розали излучала триумф, я снова ушёл к своему замёрзшему озерцу. Через десять минут на другом берегу возник Джаспер. Он смотрел не на меня, а на узоры льда, которые я неосознанно выводил на поверхности воды. «— Она боится не за семью», — сказал он вдруг, голос настолько ровный, что он сливался с шелестом хвои. — Розали. Она боится за него. Что его поглотит эта одержимость, как когда-то её поглотила ярость. Её гнев — это страх, вывернутый наизнанку. Я не ответил сразу. Смотрел на трещины во льду, расходящиеся от моих пальцев. — А ты? — спросил я наконец. — Чего ты боишься? Он встретил мой взгляд. В его глазах, обычно таких собранных, мелькнуло что-то древнее и усталое. — Я боюсь тишины перед бурей, — произнёс он. — А она уже наступила. Мы снова замолчали. Но в этой тишине, в компании этого молчаливого солдата, я впервые за много дней не чувствовал себя одиноким стражем на пороге надвигающейся катастрофы. Было двое нас. И этого, возможно, пока что хватало.

***

На выходных, когда я в очень редкий раз зашел в дом меня подозвал Карлайл и велел идти за ним. Мы спустились в гараж, и я взглядом сразу её заметил. Она стояла в стороне, укрытая брезентом, но даже силуэт под тканью выдавал низкую, агрессивную стойку. Карлайл молча стянул покрывало. Матово-серый цвет кузова был похож на утренний туман, вобравший в себя всю сырость и холод Форкса. Audi RS5 Coupe. Она не сверкала. Она поглощала свет, казалась вырезанной из цельного куска полярного льда. В гараже пахло маслом, резиной и едва уловимым ароматом нового салона — дорогого, кожистого, холодного. Я подошёл ближе, медленно обходя машину. Мои пальцы невольно потянулись к капоту, но остановились в сантиметре от поверхности. Отполированная до матовости сталь была холодной — не той прохладой гаража, а глубокой, словно от неё веяло вечной мерзлотой. — Чтобы тебе не приходилось зависеть от расписания других, — тихо произнёс Карлайл, наблюдая за мной. — И чтобы было где… подумать. Вдали от всех. Я кивнул, не в силах оторвать взгляд. Это не был подарок-игрушка. Это было орудие. Инструмент. Продолжение той самой свободы и контроля, которых мне так не хватало. В нём читалось понимание — Карлайл видел не просто сына, а существо, нуждающееся в своём личном, защищённом пространстве на колёсах. Я наконец коснулся капота. Металл отозвался едва слышным, глубоким звуком. Под пальцем на мгновение проступил лёгкий, призрачный иней, сразу же испарившийся. — Спасибо, — сказал я. Больше слов не было. Они и не были нужны. Он понимал. Мы постояли в молчании ещё несколько минут, созерцая эту матово-серую вспышку молчаливой мощи. И впервые за последние напряжённые дни что-то внутри меня, вечно скованное льдом, чуть сдвинулось. Не растаяло, нет. Но обрело чёткую, уверенную форму.

***

На следующей неделе должна была состояться биологическая экскурсия. Элис была ею невероятно воодушевлена, строя в голове (и вслух) тысячи вариантов развития событий, большинство из которых включали «милые моменты на природе» и «общее веселье». К счастью или к сожалению, поехали мы вчетвером: я, Элис, Джаспер и, к всеобщему удивлению, Эдвард. Карлайл, видимо, решил, что брату нужна перемена обстановки, а Розали с Эмметтом с готовностью отказались в пользу «уединённого дня дома», что на их языке означало громкие споры и силовые тренировки, от которых тряслись стены. Утром, когда туман ещё цеплялся за макушки елей, я впервые сел за руль своей матово-серой тени. Двигатель завёлся с низким, сдержанным рычанием, будто не желая нарушать тишину рассвета. Чувство было… непривычным. Контроль. Абсолютный и безраздельный. Я вёл не просто машину, я направлял сгусток точной силы. Когда я присоединился к «Вольво» Эдварда, на лицах Элис и Джаспера мелькнуло лёгкое удивление. Эдвард лишь бросил короткий взгляд, в котором читалось что-то среднее между признанием и раздражением. — Вау! — прощебетала Элис, уже пристроившись рядом с Джаспером на заднем сиденье. — Она идеально с тобой сочетается! Как будто её высекли из того же айсберга! Я не стал отвечать, просто тронулся за машиной Эдварда, чувствуя, как натянутые струны внутри меня чуть ослабевают от ровного гула мотора и чёткой работы руля. Лесная дорога вела нас к школе. Воздух в машине был тихим. Джаспер, как обычно, молчал, а Элис, уткнувшись носом в телефон, что-то бормотала про маршрут. Внезапно она встрепенулась. — О! Я только что увидела! Мы сегодня встретим… ой. — Она замолчала, сделав вид, что глубоко заинтересована пейзажем за окном. Я встретил её взгляд в зеркало заднего вида. — Встретим что, Элис? — Ничего! Совсем ничего интересного! Просто… местных рыбаков. Или птиц. Да, определённо птиц! По спине пробежал холодок, не имевший отношения к моему дару. Когда Элис пыталась что-то скрыть, это никогда не сулило ничего хорошего. Я перевёл взгляд на Джаспера. Он сидел неподвижно, но его взгляд был прикован к затылку Элис, а в уголке глаза дрогнула едва заметная мышца. Он что-то чувствовал. Что-то, что заставило даже его, видавшего виды солдата, напрячься. Машина Эдварда впереди замедлилась и заехала на школьную парковку, где уже стоял жёлтый автобус. К нему потихоньку грузились группы одноклассников, галдя и размахивая блокнотами, а их возбуждённые мысли, должно быть, бились в голове Эдварда, как стая испуганных птиц. Я заглушил двигатель. Тишина, наступившая после сдержанного рычания мотора, была обманчивой. Теперь её заполняли человеческие голоса, смех, биение нескольких десятков сердец и тот самый сладковатый, терпкий запах живой крови, который витал над парковкой, смешиваясь с запахом бензина и влажного асфальта. Я глубоко вздохнул — ненужный, чисто механический жест — мысленно возводя ледяную стену между собой и этим шумным, пахнущим миром. Сегодня будет долгий день. И что-то в настороженном молчании Джаспера и вымученной весёлости Элис говорило, что проблемы начнутся ещё до того, как мы сядем в автобус и откроем учебники по биологии.

***

Парковка перед школой в такое утро напоминала муравейник, потревоженный палкой. Всюду гомон, хлопанье дверей, смех, вырывавшийся клубами пара на холодном воздухе. Эрик Йоркки уже пялился на жёлтый автобус минут десять, механически переминаясь с ноги на ногу, чтобы не замёрзнуть. Его взгляд, однако, был прикован ко въезду. Он ждал. С того самого твита про «матовое сияние» его мозг работал в режиме сверхновой. Сначала подъехало привычное серебристое «Вольво» Эдварда Каллена. Эдвард вышел один — хмурый, собранный, как всегда. Он даже не посмотрел в сторону автобуса, сразу устремившись к учительнице, видимо, чтобы сдать какие-то бумаги. И тут за ним, почти призрачно, выкатилась вторая машина. Эрик замер. Это была Audi. Но не та яркая, кричащая игрушка, что мелькала в журналах. Она была матово-серой, цвета мокрого асфальта и зимнего неба перед самым снегом. Цвета, который не привлекал внимания, а поглощал его. Двигатель выключился с тихим ворчанием, и открылись двери. Сначала с пассажирской стороны выпорхнула Элис, весёлая и стремительная, как щегол. Затем с водительской — вышел он. Элио. В тот же миг открылась задняя дверь, и оттуда появился Джаспер — высокий, молчаливый, с тем оценивающим взглядом, от которого у Эрика всегда слегка холодело внутри. «Вау, — тупо подумал Эрик. — Они приехали вместе. В его машине». Это почему-то казалось важным. Не «его подвезли», а именно они поехали с ним. Как будто это было его пространство, его территория, куда он их допустил. Элис что-то звонко сказала, жестикулируя, и потянулась, чтобы обнять Элио за плечо. Тот не отстранился, просто позволил, и на его губе дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Джаспер стоял рядом, наблюдая. Это была картинка — странная, чужая, но цельная. Семья. Элио поднял взгляд и медленно обвёл им парковку. Его золотые глаза скользнули по толпе, по автобусу… и на долю секунды остановились на Эрике. Время замедлилось. Эрик почувствовал, как кровь ударила в виски. Он изобразил что-то среднее между кивком и нервным подёргиванием подбородка. Привет. Это же мы вчера переписывались про музыку. Привет. Элио в ответ лишь слегка склонил голову — не кивок, а скорее молчаливое подтверждение факта: Да, я тебя вижу. Ни тени улыбки. Но и ни отторжения. Затем его взгляд ушёл дальше, к группе одноклассников, и он что-то тихо сказал Элис. Та закивала и, взяв Джаспера под руку, потянула его к автобусу, обернувшись что-то крикнуть Элио на прощанье. «Он остаётся один у машины, — с внезапной надеждой подумал Эрик. — Может, подойти? Спросить про машину? Это же нейтральная тема, да?» — Ну что, окончательно влип? — рядом раздался язвительный, но незлобный голос Джессики. Она наблюдала за ним, скрестив руки, с понимающим прищуром. — Заткнись, — буркнул Эрик, но беззлобно, всё ещё не отрывая глаз. — Просто… смотри. Это же произведение искусства. И машина, кстати, тоже ничего. — Ага, конечно, — фыркнула Джессика. — И то, что он привёз свою личную охрану в лице сестры и её бойфренда — это просто совпадение. Или, может, он такой хрупкий, что ему нужен эскорт? — Они же семья, — отмахнулся Эрик. — Они всегда вместе. Но где-то в глубине души его кольнуло. Да, всегда вместе. Замкнутым кругом. В который посторонним, вроде него, вход, кажется, не предусмотрен. Но он ведь не совсем посторонний? Они переписывались. Элио ждал его треки. — Ладно, — вздохнул он, наконец отрывая взгляд и натягивая рюкзак на плечо. — Пора в автобус. Надеюсь, он сядет недалеко. — Удачи тебе, романтик, — покачала головой Джессика, но в её голосе сквозила лёгкая зависть. За смелость. Или за глупость. В данном случае это было почти одно и то же. Эрик двинулся к автобусу, краем глаза отмечая, как Элио, сделав последний взгляд на свою матово-серую машину, медленно направился туда же. Он шёл один, но не выглядел одиноким. Он выглядел… самодостаточным. Как та машина — закрытой системой, не нуждающейся во внешнем одобрении. «Хорошо, — подумал Эрик, чувствуя, как сердце колотится с бешеной скоростью. — Значит, нужно быть интересным. Нужно быть тем, кто предложит что-то, чего у него нет». Он совсем не думал о том, что, возможно, у Элио нет запроса ни на что внешнее. И что некоторые люди — как и некоторые машины — сконструированы так, чтобы ехать в одиночку, а пассажиры в них — явление временное и ситуативное.

***

Автобус был воплощением шумного, душного ада. Гул десятков голосов, ритмичный стук колёс, пронзительный смех — всё это сливалось в оглушительный водопад, от которого негде было спрятаться. Но хуже всего был запах. Плотный, сладковатый коктейль из пота, влажной шерсти, фруктового сока и крови, всегда крови, пульсирующей под тонкой кожей десятков подростков. Я сел у окна, позволив Элис занять место рядом. Это была не просьба с её стороны, а тактический манёвр, который я безошибочно прочитал. Она была моим живым щитом от мира, а её беспечная болтовня — камуфляжем для моей неловкой тишины. Джаспер сел через проход, заняв позицию наблюдателя. Его спокойное присутствие было якорем; он не излучал искусственный покой, но его ум, настроенный на считывание эмоционального поля, был подобен радару, сканирующему пространство на предмет угроз. Эдвард же, словно приговорённый, прошёл в конец салона, подальше от эпицентра запахов, и я почувствовал, как волна его мрачного напряжения докатилась до меня даже сквозь шум. Защитные сооружения были возведены, когда к нашему ряду подошёл Эрик Йоркки. Я видел его приближение ещё у машины — этот взгляд, полный надежды и нервного возбуждения. Теперь он стоял в проходе, и от него исходил целый спектр запахов: трепетное ожидание, страх, упрямое желание. Этот эмоциональный вихрь, который Джаспер, должно быть, ощущал, как яркую вспышку, для меня был таким же внешним раздражителем, как и запах его дешёвого шампуня для волос. — Привет, — сказал он, и его голос прозвучал на полтона выше обычного. — Свободно тут?.. Можно присесть? Элис среагировала мгновенно, раньше, чем я успел сформулировать внутренний отказ. Её улыбка стала оружием — ослепительным и отвлекающим манёвром. — Конечно, Эрик! — её голос прозвенел, перекрывая гул автобуса. — Садись, садись! Только, знаешь, Джасперу нужно место у прохода. А Элио у окна — у него, скажем так, деликатный вестибулярный аппарат. Ему нужен горизонт. Это была наглая, блестящая ложь. Мы все были неспособны на обычную человеческую тошноту. Но она произнесла это с такой искренней, почти медицинской серьёзностью, что Джаспер лишь едва заметно качнул головой — жест, который я прочитал как «браво». Эрик провалился сквозь тонкий лёд этой социальной уловки. Его улыбка застыла, надежда в глазах сменилась растерянным разочарованием. Он пробормотал что-то и опустился на сиденье перед нами. Теперь между нами была баррикада из ткани и пластика. Работа Элис была безупречна. Автобус тронулся. Элис тут же уткнулась в телефон, но я чувствовал её внимание, сфокусированное на мне, как луч лазера. Она охраняла не моё тело, а моё спокойствие, мою хрупкую мимикрию. — Как машина? — раздался голос Эрика через спинку кресла. Он обернулся, и его взгляд снова искал моих глаз. — Та, серая. На ходу нормально? О чём он хочет говорить? О металле, стекле и бензине? Как будто это имеет какое-то значение. — Нормально, — ответил я, заставляя голос звучать ровно, без раздражения. — Тихо едет. Мне было жаль его. Искренне. Эта жалось была холодной, как снег на скалах, но она была. Он пытался найти мост там, где была пропасть, измеряемая не годами, а самой природой нашего существования. — Кстати, я тебе скинул те треки… — продолжил он, цепляясь за последнюю нить общего контекста. — Спасибо. Послушаю, — сказал я, и в этой фразе не было лжи. Я действительно мог послушать. Но это не значило, что это изменит что-то. Моё «спасибо» было монетой, брошенной в фонтан на удачу. Оно не создавало долга. Элис почувствовала, что этот ни к чему не ведущий обмен нужно пресечь. Её рука легла на моё предплечье, мягко, но властно переключая фокус. — Ой, смотри, — сказала она, указывая в окно. — Скоро приедем. Ты не забыл блокнот? У тебя же всегда с собой блокнот для… наблюдений? Она играла роль назойливой сестры, и я позволил ей это. Это был удобный сценарий. — Не забыл, Элис, — ответил я, и в моём тоне прозвучала та самая слегка уставшая снисходительность, которую от меня ждали в этой роли. Я видел, как плечи Эрика впереди слегка ссутулились. Он получил сообщение, зашифрованное не в словах, а в тонах, во взглядах, в этой инсценированной семейной близости. «Не твой. Не сейчас. Не пытайся». Он обернулся к окну, и волна его смущения и досады была почти осязаема. Зато в салоне стало тише. Элис наклонилась ко мне, и её шёпот был предназначен только для меня и, возможно, для Джаспера. — Ничего нового, — прошептала она, её брови были сведены в лёгкой досаде. — Вокруг тебя — просто статичный, холодный туман. Но я ловлю… цветовые всплески. Синие. Ледяные. Никакого тепла. — Он не в опасности, дорогая, — тихо вступил Джаспер, не оборачиваясь. Его голос был басом под нашими голосами. — Он в своём элементе. — Я не об опасности! — она чуть повысила голос, затем снова понизила. — Я о… о сюжете. Всё должно иметь сюжет. А у него — метель. Я смотрел в окно на мелькающие деревья. Метель. Да, Элис. Это и есть сюжет. Бесконечный, однообразный, завывающий. И ты напрасно ищешь в нём лицо или тёплую ладонь. Автобус начал замедляться, и в салон ворвался новый, подавляющий запах — тяжёлый, влажный, густой аромат земли, фруктов и миллиона раскрытых пор растений. Ботанические теплицы. Искусственный рай, клондайк жизни. Для меня он пах как аммиак и сахар, обжигая ненужные рецепторы. Я мысленно усилил ледяную стену, чувствуя, как внутренний холод сжимается в тугой, болезненный узел где-то под рёбрами. Это было похоже на попытку сохранить глыбу льда в парилке. — Приехали! — Элис вскочила, её мгновенная тревога сменилась деловым энтузиазмом. — Пора в джунгли, братец! Джаспер, ты с нами? Джаспер встал, его движение было плавным и бесшумным. Наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах не было ни жалости, ни одобрения. Только понимание. «Ты держишься. И я здесь». Этого было достаточно. Я вышел в проход, мимо сгорбленной спины Эрика. Я чувствовал его взгляд на себе, полный неразрешённых вопросов и угасающей, но ещё живой надежды. Я не обернулся. Была бы это воля моей сущности, я бы оставил за собой след инея на пластике сиденья — немой знак предупреждения о том, что здесь прошла зима, не оставляющая ростков. Спускаясь по ступенькам автобуса, меня окутал горячий, влажный воздух. Передо мной высились гигантские стеклянные купола, внутри которых бушевала чужая, неистовая жизнь. Я сделал шаг навстречу этому искусственному лету, неся в себе своё личное, вечное оледенение. Эрик мог видеть в этом контрасте поэзию. Для меня это была просто ещё одна форма пытки — напоминание о том, что место, где я мог бы расцвести, осталось далеко в прошлом, в мире, который давно замёрз и рассыпался в прах.

***

Теплицы были воплощённым кошмаром. Влажность обволакивала кожу тяжёлым, липким покрывалом, не оставляя просвета. Воздух был густым от запахов — сладковатой гнили удобрений, пыльцы, перезрелых плодов и зелени, разлагающейся в вечном лете. Каждый вдох был испытанием. Я шёл позади группы, держась на почтительном расстоянии, позволяя стенке из одноклассников поглощать основную волну этого биологического смога. Моя внутренняя зима бушевала в ответ, создавая вокруг меня едва уловимую зону прохлады, от которой запотевало стекло купола, если я задерживался у него на секунду дольше. Элис порхала впереди с Джаспером, делая вид, что увлечена рассказом гида о фотосинтезе, но её взгляд постоянно метнулся ко мне, затем к Эдварду. Джаспер был её тихим центром тяжести, его рука на её пояснице — не только жест нежности, но и способ чувствовать малейшую дрожь её беспокойства. А Эдвард… Эдвард был на грани. Он двигался с призрачной медлительностью, его взгляд был прикован к одной точке — к затылку Беллы Свон. Она шла чуть в стороне, рядом с Анжелой, склонив голову к блокноту. Я видел, как мускулы на его челюсти напрягались с каменной твёрдостью. Он был как шпиль, вбитый в самое сердце урагана. И вот как только она осталась одна он сделал шаг и оказался рядом с ней, нарушив незримый периметр её одиночества. Голос гида стал для меня белым шумом. Всё моё внимание сузилось до них двоих. «— Я слышал, ты уезжаешь в Джексонвиль», — сказал Эдвард. Его голос, обычно такой ясный и отточенный, прозвучал чуть глухо, будто проходя сквозь толщу воды. Белла вздрогнула и подняла на него глаза. В них мелькнуло удивление, а затем — та самая настороженная проницательность, которая так опасна. — Ты… как ты узнал? — спросила она тихо. Не испуганно. Заинтересованно. Это было хуже. — Ты не ответила на вопрос, — ответил Эдвард, и я мысленно отметил, что его тону не хватало непринуждённости. Он звучал как следователь, а не как одноклассник, подслушавший сплетню. — Ты тоже не отвечаешь на вопросы — парировала Белла. В её голосе не было кокетства, только прямая, неудобная правда. Я видел, как Эдвард замер. Его контролю угрожала не только её близость, но и её ум. Она не отводила взгляд, не краснела. Она анализировала его. Для существа, привыкшего быть самым умным в любой комнате, это должно было быть головокружением. Потом она спросила. Тот вопрос, который висел в воздухе с самого утра на парковке, превратившись в незримую трещину в нашей реальности. — А как ты это сделал? Остановил тот фургон? Воздух вокруг нас, и без того спёртый, стал казаться совсем недвижимым. Элис в десяти шагах от них замерла, её пальцы впились в рукав Джаспера. Я почувствовал, как холод внутри меня сфокусировался, стал острее, готовый в случае чего создать отвлекающий манёвр — внезапный сквозняк, треск ветки, что угодно. Эдвард смотрел на неё, и я видел, как в его глазах борются тысячи версий ответа. И тогда он выдал одну из самых гениальных и опасных полуправд. — Выброс адреналина, — сказал он, и его губы тронуло что-то вроде кривой, горькой усмешки. — Люди в критических ситуациях способны на невероятное. В гугле поищи. Он говорил о людях, как об отдельном биологическом виде. И в этом была своя правда. Но Белла слушала, и её взгляд не становился проще. Она не покупалась до конца. Она сомневалась. И это сомнение было для неё интереснее, чем готовое объяснение. Именно в этот момент, когда тишина между ними стала густой и звенящей, в неё ворвался вихрь по имени Джессика Стэнли. — Белл! Ты здесь! — её голос разрезал влажную атмосферу, как нож. Она подскочила к ним, сияя сплетнями. — Майк ищет тебя по всей оранжерее! Говорит, ты обещала посмотреть на хищные растения вместе. Идём! Джессика, не ведая того, стала ангелом-хранителем на сегодня. Она вклинилась между ними, взяв Беллу под руку, и увлекла её прочь, вглубь тропического леса, сыпля вопросами о планах. Эдвард остался стоять один, его плечи слегка опустились не от облегчения, а от странной пустоты, будто его лишили источника боли, который одновременно был и источником жизни. Он медленно выдохнул. Я подошёл к нему, остановившись в шаге сбоку, глядя в ту же сторону, куда исчезла Белла. — «Поищи в гугле»? — тихо произнёс я, не глядя на него. — Творчески. Он фыркнул, коротко и беззвучно. — Она не верит. — Конечно, не верит. Она не идиотка. Но она заинтригована. Это даёт тебе время. И даёт нам всем время подумать, что делать, когда её любопытство перерастёт в уверенность. Я почувствовал, как ко мне подходят Элис и Джаспер. Элис была бледнее обычного. — Это было слишком близко, — прошептала она. — Я видела… осколки. Стекло. И много красного. Но потом оно рассеялось, когда пришла Джессика. — Значит, Джессика Стэнли официально внесена в список стратегических активов семьи Каллен, — сухо констатировал я. — Кто бы мог подумать. Возвращение к автобусу напоминало эвакуацию из зоны бедствия. Солнце, вынырнувшее из-за туч, безжалостно высвечивало мокрый асфальт и придавало всему — машинам, лицам, металлу — резкую, неприятную чёткость. Я намеренно отстал, создавая буферное пространство между собой и гомонящей толпой одноклассников. И именно поэтому я оказался в идеальной позиции, чтобы увидеть разворачивающуюся у дверей автобуса маленькую драму. Эдвард и Белла стояли друг напротив друга, но между ними зияла пропасть в два шага, казавшаяся непроходимой. Поза Эдварда была жёсткой, как изваяние, его лицо — маской ледяного отчуждения. Белла же выглядела так, будто её ударили в солнечное сплетение — тихо, беззвучно. Воздух вокруг них был наэлектризован только что произнесёнными словами. Я успел уловить хвост фразы, оборвавшейся на полуслове: «…нам не стоит дружить». Голос Эдварда звучал не как предупреждение, а как приговор. Белла молча кивала, её взгляд был прикован к асфальту, будто она пыталась найти там трещину, чтобы провалиться. Именно в этот момент к ним, словно яркий, не ведающий опасности мотылёк, подпорхнула Элис. Джаспер следовал за ней в двух шагах, его взгляд уже анализировал поле боя, считывая волны боли, обиды и гневного отчаяния, исходившие от обоих. — Так вы поедете с нами обратно? — звонко спросила Элис, её взгляд скакал с побелевшего лица Беллы на каменное лицо Эдварда. Она пыталась вмешаться, сгладить, создать иллюзию нормальности. Её дар, должно быть, показывал ей хаос, и она металась, пытаясь найти ниточку, за которую можно было бы потянуть, чтобы всё исправить. Это было худшее, что можно было сделать. Эдвард резко повернул к ней голову. Казалось, он забыл, что она его сестра, что она просто хочет помочь. В его золотых глазах вспыхнула такая первобытная, животная ярость, такая потребность защитить свою боль и свою жертву от любого вторжения, что даже Элис на миг отступила. — Нет, — прозвучало резко, отрывисто, как щелчок взведённого курка. Не «не думаю», не «спасибо». Просто стальное, окончательное «нет», отсекающее все дальнейшие вопросы. Наступила мёртвая тишина. Элис замерла с полуоткрытым ртом. Джаспер незаметно, но твёрдо положил ей руку на плечо, готовый в любой момент оттянуть её назад. Белла, воспользовавшись моментом, резко дёрнула головой, пробормотала что-то невнятное и почти побежала прочь, в сторону другого входа в автобус, подальше от этого ледяного суда. Я уже сделал шаг в их сторону, намереваясь хоть как-то разрядить ситуацию — может быть, своим спокойным, безразличным тоном, — когда моё внимание было грубо и нелепо перетянуто. — Элио! Смотри, что я нашёл! Эрик Йоркки выскочил из-за угла теплицы, запыхавшийся и сияющий, словно он обнаружил не червя, а священный Грааль. На конце подобранной с земли палки извивался крупный, землистый дождевой червь. Эрик тряс импровизированным флагом, и трофей беспомощно колыхался. — Возле компоста! Целая цивилизация! Просто загляденье! Я замер, разрываясь между двумя полюсами абсурда. Слева — моя семья, раздираемая древними инстинктами, болью и опасными тайнами, застывшая в момент тихого кризиса. Справа — смертный юноша, ликующий по поводу кольчатого беспозвоночного. Контраст был настолько сокрушительным, что во мне что-то коротко и беззвучно щёлкнуло — не смех, а нечто вроде ледяного короткого замыкания. — Цивилизация, — повторил я монотонно, бросая быстрый взгляд на наших. Джаспер, почувствовав моё замешательство и новое раздражение, уже мягко, но настойчиво разворачивал Элис к автобусу. Кризис, к счастью, миновал, перекрытый этим идиотским червяком. — Да! И они гермафродиты, представляешь? — Эрик, не замечая абсолютно ничего вокруг, продолжал с восторгом первопроходца. — Никаких сложностей с отношениями. Идеальная форма жизни! Я посмотрел на его сияющее, наивное лицо, затем мысленно представил ему объяснение, что идеальной формой жизни для меня является способность заморозить его вместе с червём в глыбу льда, чтобы обрести пять минут тишины. Ирония была густой, как этот влажный воздух. — Поздравляю, — сказал я, и в моём голосе зазвучала та самая усталая, металлическая нотка, которую я обычно приглушал. — Надеюсь, ты не планируешь взять его с собой на заднее сиденье. Гигиенические нормы, знаешь ли. Эрик засмеялся, слишком громко и искренне, и с комичной серьёзностью стряхнул червяка в ближайшую клумбу. — Конечно нет! Просто… жизнь, она везде. Даже в самой, казалось бы, грязи. Он посмотрел на меня, и в его глазах, помимо восторга, читалась та самая невысказанная просьба — «Увидь то же, что и я. Удивись вместе со мной». А я видел лишь хрупкость этой жизни, её мимолётность и полную несовместимость с той вечной, холодной реальностью, частью которой был я. — Увы, это так, — ответил я, и моя улыбка была тонкой и холодной, как лезвие. — Жизнь обладает дурной привычкой лезть, куда её не просят. Давай, садись в автобус, пока твой идеальный гермафродит не решил эволюционировать и последовать за тобой в благодарность за освобождение. Я обошёл его и направился к автобусу. На ступеньках меня ждал Джаспер. Мы обменялись взглядами. — Всё под контролем? — тихо спросил я. — Теперь — да, — так же тихо ответил он. — Элис хотела помочь. Получилось… не совсем. — Зато теперь у нас есть исчерпывающие данные о дождевых червях, — я фыркнул, поднимаясь в салон. — Может, пригодятся. Позади оставался Эрик, тёплая земля и спасшийся червь. Впереди — дорога домой, наполненная тяжёлым молчанием Эдварда, тихим сожалением Элис и всё тем же гулом чужой, слишком яркой, слишком пахнущей жизни. И я нёс в эту жизнь свою тихую, вечную метель, зная, что никакие открытия в мире грязи и тепла никогда не растопят лёд, намерзший вокруг моего сердца.

***

Бонус: Элио (@FrozenCullen): Моя семья собирается на «уютный семейный вечер». Я перевожу это как «четыре часа притворства, что нас не тошнит от запаха попкорна, и три ссоры на доисторические темы». Вечная жизнь — это так романтично. Ответы: Элис : Никакого притворства! Просто у нас у всех… очень чувствительное обоняние! И мы смотрим старые фильмы, потому что у Карлайла безупречный вкус! А спорим мы азартно, это семейная черта! #КтонеспориттотнеКаллен Эдвард :«Доисторические темы» — это когда Эмметт снова пытается доказать, что Ти-Рекс мог бы выиграть у Годзиллы. После четвертого часа это действительно начинает казаться вечностью. Карлайл: Каждая семья имеет свои традиции и свои… специфические темы для обсуждения, сын. Главное — что мы делаем это вместе. И да, проветривать после попкорна — обязательно. Эмметт : Эй, это важные дискуссии! А попкорн — он воняет для всех, просто вы, хлюпики, не можете этого признать! Эрик Йоркки : «Вечная жизнь» — это такая крутая метафора для долгого вечера? Мне нравится! У нас семейные вечера длятся максимум два часа, потом все разбегаются. _____________________________ Элио (@FrozenCullen): Иногда я скучаю по горам. Там было тихо. Там никто не спрашивал, почему я не ношу цветные футболки и не улыбаюсь. Там даже снег не лез со своими глупыми вопросами. Ответы: Джаспер : Лайкнул твит. Элис : НО ТЕПЕРЬ ТУТ ЕСТЬ Я! И я не спрашиваю «почему», я ПРОСТО ПОКУПАЮ! Заходи, покажу новые вещи цвета «тихого утра в горах» и «неспрошенного вопроса»! Обещаю, они тебе понравятся! Эсми: В каждом доме должно быть место, где можно побыть в тишине. Твоя комната — всегда твоя крепость, дорогой. Даже если в этой крепости иногда появляются… неожиданные гардеробные покупки. Розали : Наконец-то кто-то заговорил о чём-то стоящем. Шум этого города порой невыносим. (Умышленно двусмысленно, можно понять, как шум города вообще, а не сверхчувствительный слух). _______________________________ Элио (@FrozenCullen): Мой брат влюбился. Это как наблюдать за падением ледника в замедленной съемке: красиво, мощно и совершенно неизбежно ведет к катастрофе для всего побережья. Но я же поддержу. Я всегда поддерживаю. Ответы: Эдвард: Твои метафоры становятся всё мрачнее. Может, стоит меньше смотреть документалки о глобальном потеплении и больше — о… я не знаю, успешных межличностных коммуникациях? Элис: КАТАСТРОФА??? ЭЛИО! Это ПРЕКРАСНО! Ну ладно, иногда в кино красивые катастрофы заканчиваются хэппи-эндом… правда?.. В общем, я за романтику! И за брата! Карлайл: Первая влюбленность часто кажется событием планетарного масштаба. Это нормально. Главное — помнить о береговой линии и… действовать благоразумно. Поддержка семьи — это правильно. Эрик Йоркки : Ого. Это… самый эпичный и леденящий (прости за каламбур!) способ описать влюбленность, который я когда-либо слышал. Твой брат — счастливчик, что у него такой преданный брат! _____________________________ Элио (@FrozenCullen): Единственный плюс в том, что ты выглядишь на шестнадцать, — это возможность делать вид, что не понимаешь сарказм взрослых. О, извините, мистер Хиддлстон, я слишком молод, чтобы понять вашу сложную шутку про налоговые вычеты в 18 веке. Ответы: Эмметт: Ага, а потом они начинают тебе что-то объяснять «на пальцах» с таким видом, будто открывают великую тайну вселенной. А ты такой: «Вау, мистер Хиддлстон, вы такой умный!». Лучший спектакль. Ставлю 10/10. Карлайл: Знание истории, даже налоговой, — признак образованности. Но твоя тактика… творческая. Напоминает, как я в своё время притворялся, что не слышу сплетни о новых соседях в деревне. Некоторые вещи не меняются. Эдвард: Мой вариант — делать вид, что я настолько погружён в музыку в наушниках, что просто не слышал вопроса. Работает в 99% случаев. Случайное совпадение, что моя музыка часто совпадает с самыми скучными монологами. Розали: Проще просто не вступать в диалог. Один взгляд обычно отвечает на все их «остроумные» попытки завязать беседу. Рекомендую. Экономит время и нервы.