На войне все средства хороши

Холодно. Это все, что Мулан могла определить наверняка. Ее тело атрофировалось, пока она лежала совершенно неподвижно. Чертовски долго, надо сказать. Она попробовала пошевелить пальцами рук, но тут же оставила эту идею, так как эта часть тела не поддавалась контролю. Больно. Да, это Мулан ощущала чуть более явно. Голова, ноги, руки, живот, спина. Все, что могло болеть - болело, но эта боль ощущалась как за пеленой. Мысли влетали в ее голову одна за другой, а потом быстро вылетали, не останавливаясь в районе сознания ни на секунду. Казалось, в ее голове включили радио, которое ловило все частоты одновременно. Но Мулан это не мешало, напротив. Холодный пол казался ей периной, а промерзшее тело горело огнём. Вероятно, именно так проявлялся жар, но с этим, наверное, вряд ли что-то можно было сделать. В темноте всплывали узоры, образы, картины. Вот Младший братец бежит по лестнице вверх. Его прямой хвостик дергается из стороны в сторону, как маленькая пружина. Он добегает до последней ступеньки, а потом смешно падает, запнувшись. Смеясь, Мулан подпрыгнула к щенку и взлохматила его шерстку. Вот уж действительно, младший братец. Щенок отмахнулся пушистыми маленькими лапками и игриво отбежал в сторону, ожидая, что Мулан побежит за ним. Веселый малый. Полгода отроду. От игры Мулан отвлекло понимание, что ноги ее оторвались от земли. Фа Зу осторожно взвалил дочь себе на спину, а она, хихикая, сомкнула руки вокруг его горла. В окно проникали яркие дневные тёплые лучи, присущие летнему солнцу. Они освещали и согревали все вокруг, отражаясь от зеркала, создавая плавающие по стенам солнечные зайчики, за которыми все время пытался ухлестнуть Младший братец. Конечно, у него пока не получалось. Не дорос. Мулан карабкалась по спине Фа Зу, стараясь подняться ему на плечи и удержаться. Конечно, на самом деле, ей это не было нужно, она знала, что эти руки никогда не дадут ей упасть, но игра есть игра. Симуляция реальности. Фа Зу несколько раз покрутился из стороны в сторону, создавая ощущение полёта сзади сидящему пассажиру, а потом, взяв Мулан за руки, притянул ее к себе и перевернул вверх тормашками. Мулан почувствовала, как мир поехал в ее глазах, она ощутила прилив легкого страха, такого «ух», который возникал каждый раз, когда Мулан высоко раскачивалась на качелях. Ей нравилось это чувство и поэтому она, несомненно, хотела ещё. Ее смех разлетался по комнате так быстро и заразительно, что Фа Зу не сумел сдержать его тоже. Нога Фа Зу снова заныла. Сказывалось ранение, полученное им в битве, ведь он чудом вернулся с войны и был бесконечно благодарен судьбе за то, что она подарила ему дочь. Ее присутствие, смех, аура согревали душу и действовали как обезболивающее для тела. Наступит день, и она обязательно приумножит честь семьи. Фа Зу ни капли в этом не сомневался. Мулан встала на ноги, отбежала в сторону и взяла свой меч - самую любимую и затисканную игрушку, а затем приняла боевую позу, при этом лучезарно улыбаясь. - Смотри, я буду как ты! Она начала хаотично размахивать мечом, старательно имитирую действия уличных мальчишек. Фа Зу знал, что, наверное, ему стоило бы забрать меч, научить девочку уму разуму, чтобы вырастить достойную дочь, достойную невесту, достойную жену, достойную во всех смыслах мать, сделать так, чтобы у юной девушки не было посторонних, неположенных мыслей и импульсов. Чтобы все как у людей, просто и счастливо, чтобы без проблем, болезней и невзгод. Чтобы гордились не только мать и отец, но и каждый из тех, кто гордиться по факту и не должен, а все для того, чтобы в старости однажды непременно самому себе сказать – ты все сделал правильно. Но на самом деле, его это не беспокоило, а все потому, что гордость, зародившаяся в его душе, пока Фа Зу всего лишь наблюдал за Мулан, говорила красноречивей любых предопределений. Он верил, что единственный ориентир в жизни, к которому человеку необходимо прислушиваться - это его собственное сердце. И его сердце говорило сейчас, что все идёт так, как необходимо, и не нужно вмешиваться в течение реки, изменившей вдруг своё направление Он подошёл к Мулан и лаского погладил ее по голове, призывая чуть-чуть ослабить свой энтузиазм. - Когда ты вырастешь, - тихо сказал он, - Ты будешь гораздо лучше меня. Сильнее, смелее и мудрее. Мулан остановилась. На миг ее лицо стало очень серьёзным, таким, каким бывает лицо ребёнка, размышляющего над чем-то очень важным и абсолютно непостижимым для него. Она посмотрела на меч, а потом перевела взгляд на Фа Зу. - И я смогу когда-нибудь сражаться так же, как ты? Фа Зу присел рядом с девочкой и взял ее руку. - Послушай, Мулан. Не обязательно иметь меч, чтобы быть воином, так же как не обязательно быть воином, чтобы сражаться. Рано или поздно всем нам приходится совершать великие поступки, и чаще всего эти подвиги не так очевидны. Подумай об этом, ведь на самом деле, ты уже совершаешь самый большой и великий подвиг, который можешь для меня совершить, ведь ты - хранительница моего сердца. В лучах солнца летала пыль. Они согревали девочку так долго, но вдруг совершенно неожиданно стали растворяться как по волшебству. В воздухе запахло плесенью и сыростью, запахом, который вызвал в теле Мулан крупную дрожь. Фа Зу в ее фантазиях загадочно улыбнулся, вот только теперь это было больше похоже на оскал. Ужас сковал ее по швам. Слезы потекли градом, заливая уши. Ностальгия накрыла девушку сквозь сон, попутно дав ей звонкую пощечину. Теперь она постепенно начинала чувствовать тело, и это было не очень приятно, потому что боль вернулась. Физическая и ментальная. «Подумай об этом, ведь на самом деле, ты уже совершаешь самый большой и великий подвиг, который можешь для меня совершить, ведь ты - хранительница моего сердца». Эти слова раздавались в ее голове снова и снова, пока воспоминания не залились красным, пока не преобразовались во что-то материальное, сдавливая извилины своей неожиданной плотностью, пока не начали обретать смысл. Пускай гунны истязали ее тело, пускай искалечили ее душу, обезоружили, бросили умирать в темной сырой комнате. Пускай думают, что выиграли в этом сражении, пускай обманываются. Пусть так, ведь все это совершенно неважно и не имеет никакого значения. Она воин. Без сил, без меча и без сознания, она все равно остаётся тем, кто захоронил гуннов под снег в горах, тем, кто спас своего отца, командира и друзей. Она та, кто сумел продержаться в лагере, соревнуясь с мужчинами, лучшими из лучших. Она прошла пешком практически через весь Китай, неся на своих плечах тяжёлое железно. Она сражалась наравне в мужчинами и выжила, не смотря на то, что выжили не многие, избежала смерти под горой, казни, она пробралась во дворец, кишащий гуннами, имея при себе лишь меч и не менее уставшего напарника, чем самый уставший человек в мире – она сама. Мулан не сломалась даже тогда, когда ломались в теле ее кости, боролась до последнего, карабкалась вверх, как могла, карабкалась изо всех сил, пока и их не потеряла. Мулан не сдастся. Только не так. Собрав всю свою волю в кулак, она подняла тяжёлые застывшие веки. Красные и воспалённые глаза горели огнём, от слез и усталости, от грязи и пота. Не обращая на это внимание, Мулан привстала на локтях, осторожно, не издавая лишнего шума, стараясь не задевать вспоротых ладоней. Темнота полетела перед глазами, и девушка поняла, что у неё сотрясение. В горле застрял непрошеный ком, то ли от слез, подкативших ни к спеху, то ли от недавно полученных ударов в голову. Неожиданно для неё желудок сдавило спазмом, кожа потемнела, хорошо только, что в темноте этого не было видно, и Мулан вывернуло наизнанку. Она с трудом села на колени, кашляя и все ещё содрогаясь от внутренних спазмов. Живот скрутило тугим жгутом, напоминая о том, что в нем пусто и нужно что-нибудь съесть. Голова все ещё кружилась, казалось, вестибулярный аппарат совсем отказал, ещё бы, в такой темноте. Мулан попыталась найти руками землю. Игнорируя боль, она нащупала пол, а потом стену, оперевшись о которую, поднималась все выше по сантиметру, одновременно зондируя своё внутреннее состояние. Затёкшие мышцы сводило приятной болью по мере ее подъема, Мулан чувствовала себя лебедем, распустившим крылья после долгого нахождения в замкнутой коробке. Голова все ещё кружилась, но уже не так сильно, глаза привыкли к темноте, и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя немного лучше. Она осмотрелась. Тёмный камень, плесень и пыль. Не было в этом помещении ничего, за что можно было бы ухватиться. Ни окон, ни света, ни мебели. Ни че го. Пусто. Ни звуков, ни души. Мулан почувствовала себя в заточении. Сердце пропустило несколько ударов, разгоняя кровь в жилах с бешеной скоростью. Дыхание стало поверхностным, участилось, ладошки горели огнём, а в горле моментально пересохло. Паника подкатывала к горлу волнами, то поднимаясь вверх куда-то к гландам, то опускаясь вниз, вызывая изжогу. Казалось, Мулан должно было вырвать ещё раз, но этого не происходило. Дрожь поразила ее солнечное сплетение, а затем стала медленно переползать на руки, пальцы, которые, казалось, распухали как шарики, но только разве что казалось. Ноги стали ватными, бесчувственными и бесконтрольными. Дрожью било все тело, не давая возможности даже сглотнуть. Истерика обрушилась на неё таким же тяжелым грузом, как и тонны снега на гуннов. Слезы текли сами собой, извиваясь на ее опухших щеках, как маленькие ручейки, плач вырывался из неё с огромной силой, разрезав тишину своим звонким присутствием. Мулан снова осела на пол, прижавшись к холодной стене. На этот раз она осталась одна. Ее никто не спасёт, а возможно, спасать ее уже и некому. Сколько времени прошло, пока она лежала без сознания? День, два? Мулан ничего не знала и могла знать, но чувствовала, всем сердцем ощущала, что ничего еще не кончено. Руки тряслись, паника давала о себе знать. Не смешно, холодно и страшно. Она умрет здесь. От голода, холода и отчаяния. Умрет и никто не доставит ее на родину, никто не поплачет над ее несчастным исхудавшим и изломанным телом. Никто не позволит ее матери в последний раз прикоснуться к ее коже, никто не предаст ее земле. Разве что гунны найдут ее тут… покореженной, свернувшейся чем-то жалким в самом углу этой комнаты. Что можно ожидать от безжалостных мерзких гнойных тварей? Надругаются над ее телом. Упекут его как трофей. Выкинут как ненужный мусор, как использованный материал. Жалкая девчонка, думала, что сможешь одержать победу в этой безжалостной битве? Думай, как считаешь нужным, тебе все равно не спрятаться. Твоя жизнь как на ладони, и скоро эту ладонь сожмут в тугой кулак. Мулан вдруг причудились все возможные и невозможные звуки мира. Стук. Шорох. Грохот. Кажется, что-то происходило всего в паре метров от нее, но страх, всепоглощающий и неосторожный, не давал возможности другим чувствам проникнуть внутрь нее. - Мулан… Голос, немного хриплый, даже, возможно, осипший, от холода, а может и по сути своей такой, донесся до ее сознания сомнительными колебаниями, раздражающими все ее естество… - Эй, Мулан… Такой знакомый голос… - Мулан. Сознание девушки, которое в прошлую секунду еще было рассеянным, теперь же вернулось назад – внутрь черепной коробки. Голова не выдержала такого резкого изменения обстановки и теперь, после мощного удара, такого, что Мулан даже показалось, что ее ударили чем-то тяжелым, изрядно гудела, но, к счастью, глаза, хоть и грозились выпасть из собственного дна, так или иначе, видели! Линг, Яо и Чьен По окружили девушку. Они молча смотрели на нее, а она смотрела куда-то сквозь них. Впервые за очень долгое время она наконец почувствовала внутри это маленькое зерно, посеянное в ней в далеком прошлом, но давшее корни лишь только сейчас. Гордость. Она дочь. Она воин. И это не взаимоисключающие понятия. Она сильнее, чем кто-либо, потому что в ней живет ее отец. Прямо здесь не далеко, в самом сердце. И она непременно вернется домой.