На войне все средства хороши

Ли Шанг не любил жаловаться, не любил ныть и уж точно не любил показывать свои чувства посторонним людям. С самого детства его воспитывали как мужчину, а мужчина непременно должен уметь сдерживать внутренни накал, оставаться непоколебимым, внешне и внутренне, чтобы не произошло во время битвы. Но как бы не так. Удар пришёлся по голове Шанга, заставив мозги совершить красивейший пируэт внутри черепушки, создавая шум и гам в ушах, которые отказывались слышать и передавать информацию взбесившемуся мозгу. Глаза отказывались видеть, уши отказывались слышать, а разум отказывался понимать. Шанг лежал на мраморном полу святого места, предназначенного для важных выходов и выступлений императора перед всем китайским народом. На этом мраморе веками совершались святые ритуалы, произносились важнейшие слова и вершились судьбы миллионов людей. Этот пол был предназначен носить лишь самые достойные ноги, принадлежавшие исключительно сливкам китайского общества, чьи мысли и слова приравнивались уж если не к свящённому слову предков, то к слову людей, поцелованных ими и посланных с небес, дабы вершить власть и правосудие. Кровь, свежая и засохшая, перемешалась на лице мужчины, и лишь гримаса боли выдавала в этом изможденном лице признаки жизни. Тело генерала, сильное, покалеченное в бою, теперь лежало безжизненным мясом, выставленным как товар на витрину перед глазами уцелевших подданных, охающих и ахающих где-то внизу, явно будучи уязвлёнными открывшейся картиной, но безмерно благодарными тем, что находятся в относительной безопасности, чего не скажешь о груде ещё пока живого мяса, имеющего душу, имя и надежду, самое главное - надежду, ведь только из-за неё нить под названием «жизнь» не хотела обрываться. Шанг простонал. Этот удар хоть и пришёлся как раз в цель, прошёл мимо всех кожных рецепторов, ощутился как капля в море той боли, которую щедро дарил Шань Ю своему противнику. А как всем известно - подарки не выбирают. Шань Ю решил разделаться с Шангом красиво, выставив на показ его смерть, чтобы преподать урок новым подданным и пуще прежнего устрашить свою собственную свиту, головорезов и убийц, пригретых на груди самого страшного зверя, которого только носила земля Китая. Что-то ответственное и важное открывалось новой ступенью в жизни Шань Ю: он чувствовал всеми фибрами своего тела, ощущал всеми частями своей почти нечеловеческой врожденной интуиции, что оказался на перепутье жизни. Теперь он или умрет или обретёт власть, жестокость которой людям только предстоит узнать. Показательная смерть будет для всех уроком: против Шань Ю идти нельзя. Но было в отношении Шань Ю ещё что-то, что-то никому неизвестное, утонувшее, но не совсем, в той самой битве на горе, где чуть не оборвалась жизнь будущего правителя Китая. Ненависть поверженного. Стыд. И желание мести. Изуродованное тело, лежавшее перед ним, которое отловили и доставили специально для него его личные псы, хоть и было обычным куском мяса, которое Шань Ю каждый день ел на завтрак, принадлежало не просто человеку, а воину, который вывел из строя практически все его войско. Целые дивизии отбросов общества, насильников, грешников, которых Шань Ю любовно собирал, обучал и содержал, были навеки погребены под тоннами тяжелого снега. Такого же тяжелого, как и ненависть Шань Ю. Эту ненависть злейший враг всего Китая собирался смаковать медленно, убивая своего противника с особым почтением и любовью, выраженной в неосознанном восхищении и собственной уязвлённости, которая отрицалась и пряталась в самых потаённых уголках того места, которое можно было назвать «душа». Глядя на тело генерала, Шань Ю как никогда понимал, что это убийство будет совершенно с особой жестокостью. Он перебирал в голове варианты, как эффектней преподнести эту жестокость перед публикой, вкладывая в это событие слишком много личного. Он рисовал сценарии по-творчески и любовно обрисовывая в мыслях каждый свой шаг, как Пигмалион, работающий над своей статуей. Но было в этом что-то, что не подвластно Шань Ю. Ненависть. Живая ненависть горячей лавой растеклась по венам и артериям, распаляя желание возмездия, застилая глаза так, что зверю пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем он смог увидеть свою жертву. Эта ненависть мешала делать все красиво, но непременно добавляла сил. Ли Шанг смог ненадолго прийти в себя. Он поднялся на двух руках, образуя позу кобры, и пополз к мечу, лежавшему так недалеко и так далеко одновременно. Не было в его голове ни мыслей, ни желаний, ни сценариев. Словом, никакого плана, кроме разве что первичных животных инстинктов, которые говорили генералу, что ему необходимо вооружится снова. Ну или уползти в неизвестном направлении. Вся эта сцена позабавила Шань Ю, но был в этом эпизоде ещё один персонаж, которого зверь не мог обделить собственным вниманием. Император стоял на самом краю своего пьедестала, на закате правления, находясь в достаточно шатком положении, будучи вот-вот скинутым за предел перил, отрезающих жизнь и пропасть, на дне которой находились подданые, наблюдающие за унизительной кончиной своего правителя, концом старой и началом новой эпохи, норовившей наступить, независимо от исхода конечной битвы. - Склони свою голову перед новым правителем Китая! - обратился Шань Ю к императору, плюясь. Он заглянул в глаза императору, стараясь увидеть в них покаяние или хотя бы страх, но в них было пусто. -Не трожь императора! - раздался голос генерала за спиной у зверя. Надо же, даже ни разу не дрогнул. Шанг встал в позицию наступления, но был опрокинут на землю легким ударом зверя. Силы кончились, осталось только молиться. Зверь завыл со страшной ненавистью, разрезавшей пространство с новой силой. Все замолчали, и даже люди внизу, которые были так напуганы, что не могли вымолвить ни слова, казалось, стали дышать ещё тише. - Ты уничтожил мое войско, - с ненавистью прорычал зверь, а потом прокричал так громко, чтобы сам дьявол услышал о его намерениях, - ты поплатишься за это, ты умрешь! Зверь схватил невесомый для его габаритов меч и замахнулся, чтобы нанести последний удар в жизни мяса, которое, несмотря на свою ущербность, принесло Шань Ю неожиданно много боли. Воздух задрожал от образовавшегося в нем напряжения, которое росло в геометрической прогрессии. Люди зажмурили глаза, молясь предкам о спасении этого мужчины. У Ли Шанга поплыло перед глазами не то от страха, не то от смерти, которая дыхнула ему в лицо своим зловонным естеством, показывая обречённому всю его жизнь в последнюю предназначенную для этого секунду. Эта секунда длилось не так долго, но напомнила Шангу о том, чем тот дорожил больше всего на самом деле. Вот отец стоит перед маленьким генералом и жмёт тому руку в знак почтения и удовлетворения маленьким сыном. Мать, которая которая не так хорошо отпечаталась в памяти генерала, но зато он все ещё помнил ее запах: успокаивающий и родной. Мулан. Ее горящие, полные боли глаза, когда ее обман раскрылся и все вокруг, мужчины, надо сказать, увидели ее обнаженную душу, с горечью выброшенную на белый снег. Он помнил, как восхищался Пингом в лагере во время обучения, помнил, как проникся к этому юноше каким-то непонятным трепетом, вызванным атмосферой, которую создавало присутствие этого человека. Он помнил, как эта атмосфера вырвалась за пределы маскировочного обличия и ударила прямиком в сердце генерала в тот самый день, когда он обрубил собственным мечем все привязанности, которые разрослись в его сердце. Эта девушка вызывала в нем восхищение и поклонение, она проявляла к нему ту теплоту и заботу, которую Шанг хоть и сторонился, как и всякий воин, не нуждающийся в этих простых человеческих вещах, но все равно невольно проникался этим и испытывал то спокойствие, которое когда-то давно могла обеспечить только мать. Он хотел быть хорошим другом и соратником Пингу и хотел быть хорошим мужем Мулан. Эта единственная в мире правда, которую Шангу было сложно принять и которую он принимал, как дополнение с той гадкой пилюлей, которую ему предлагала жизнь, под названием смерть. Шань Ю почувствовал удар о собственную макушку чем-то тяжелым. Будучи на пике безумия, он не сразу осознал всю унизительность ситуации, а потому не на долго застыл в пространстве, направив свой взор в сторону того, кто потревожил его торжество. - Нет! - смело и с дрожью в голосе произнесла неизвестная девушка, а затем произнесла следующие слова, выплюнув их в лицо зверю, - Это была я. Шань Ю обезумел на долю секунды. Было в этой девушке что-то знакомое. Догадка ядом просочилась в его разум, который хаотично обрабатывал воспоминания о том самом дней. Дне битвы на холме. Мулан собрала хвост сзади, открыв овал лица во всей красе своей. Этот взгляд, эти скулы… - Солдат на грозном перевале…. - эти слова вырвались с неверием и ощущением нереальности. Зверь не мог поверить в то, что девушка, которая встала перед ним, встала между им и мясом, смерть которого должна была служить точкой отсчета для новой эпохи правления, это тот самый солдат, похоронивший его войско под снегом. Сзади ненастоящей, как казалось зверю, девушки нарисовались ещё три тела. А это могло значить только одно: из воинов, которые последовали за зверем, в живых осталось ровно двое, те, кто удерживал императора на краю. Их было восемь. Трое из ада, трое людей и один посланник с небес - император - олицетворение власти, смерть или сохранение которой означали смерть или жизнь всего Китая. Что ж. Да пребудет с ними Единый Золотой дракон Единсва.