Инициация

— Как он мог вот заявиться ко мне, наговорить всей этой чуши! — Николай круто разворачивается на мысках и снова принимается наворачивать круги по большой гостиной в особняке Пушкина. Александр Сергеевич смотрит на младшего товарища с выражением вежливого интереса и не мешает ему выпускать пар. Но, кажется, что с новым поворотом Гоголь распаляется все больше. — Светлые, Темные — все питаются человеческими эмоциями! Подумать только, какой выбор! Я не хочу видеть этого человека, не хочу о нем даже вспоминать, а он снова лезет в мою жизнь и говорит, что я снова должен идти за ним, как собака на привязи! Он только использует людей! Пушкин вежливо кивает, потом негромко кашляет, заставляя Николая замереть на месте: — Я думаю, что не так уж Яков Петрович и неправ. Подумайте, Николай Васильевич, какая открывается перспектива. Я не буду отрицать очевидный факт вашей принадлежности к миру… сверхъестественных сил. Вы не раз демонстрировали свои изумительные способности и выручали Братство… Но у меня есть кое-какие сведения, и они вам не понравятся… Николай моргает несколько секунд, потом приближается к Пушкину и садится рядом. Взгляд его теряет свой возмущенный огонь и становится сосредоточенным и внимательным. — Александр Христофорович Бенкендорф… Вы знаете этого человека. Шеф жандармов и одновременно Главный начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. — Зачем вы мне рассказываете про него? — чуть понизив голос, интересуется Гоголь. — Терпение, мой друг, вы все сейчас поймете. Так вот, как вы понимаете, человек этот наделен огромной властью. Он вхож к императору, тот во всем ему доверяет. Еще бы не доверять. Бенкендорф действительно знает все. У него огромная шпионская сеть по всей России. Этот человек сколь опасен, столь непредсказуем. Но это еще не всё… — Пушкин выдерживает театральную паузу, — Николай Васильевич… Я даже не знаю, как вам сказать. Вы столь юны, и столько на вас уже всего свалилось. Мне очень хотелось бы хоть немного облегчить то бремя, что вам приходится нести… Но, боюсь, расстрою вас еще больше. Я не знаю, сколь много столетий этот человек носит другое имя… — Другое имя? Вы хотите сказать, что Александр Христофорович Бенкендорф — псевдоним? — удивленно приподнимает брови Николай. Пушкин вздыхает, с сочувствием глядя в светлые глаза товарища и собрата по перу. — Нет, не псевдоним, друг мой. Это просто новая оболочка. А настоящее, насколько мне известно, имя этого… существа — Завулон. Николай трясет головой, словно в волосы ему насыпали песка, и жмурится, силясь уловить информацию и уложить ее в своих мыслях. — Хотите сказать… он не человек? — И никогда им не был. Завулон — древнее, очень древнее существо, демон, точнее. Он способен менять обличья, он силен и невероятно опасен… А еще он глава Дневного Дозора. Вам ведь уже знакомы эти два мира, не так ли? — уточняет Александр Сергеевич. — Увы, — разводит руками Николай, — вы меня сейчас просто уничтожили… — Мне жаль, — откликается Пушкин, — но вы должны это знать. А еще мне известно, что господин Гуро — правая рука Бенкендорфа. И это делает его еще опаснее. — И он пытается переманить меня на свою сторону, — хмурится Николай, — он что, сошел с ума? С чего Гуро решил, что я снова проникнусь к нему доверием? — Боюсь, что все намного сложнее. Если я правильно понимаю ситуацию, то… В общем, Вы, Николай Васильевич, потенциальный Темный Иной. Они чувствуют вашу ауру, и Бенкендорф, и Гуро. И они решили, что просто могут забрать то, что принадлежит им по праву. Вас, то есть. Гоголь вскакивает на ноги, к его лицу приливает кровь. — Да как… Как они смели. Как это вообще возможно… От возмущения ему не хватает воздуха, поэтому Николай умолкает, тяжело дыша, как после долгого бега. — Сожалею. Но, если это вас хоть немного утешит, то заставить вас они не могут. Но это не мешает нашим врагам подставить вас, создать обстоятельства, что вы выберете неправильный путь, или же совсем лишают вас выбора. Поэтому с настоящей минуты молю вас быть крайне осторожными во всем, что вы делаете и что говорите. Гоголь несколько минут молчит. С точеного лица медленно уходят все краски, оно снова становится мертвенно-бледным, а глаза тускнеют. Кажется, что жизнь уходит из него вместе с надеждой. — Будет вам так расстраиваться, — морщится Пушкин, — право слово, Николай Василич, что вы как малое дитя. Вы ведь не один. Да и сами не так просты, как кажетесь на первый взгляд. Надо поскорее инициировать Вас Светлым. Но для этого нужно время. Я постараюсь как можно скорее прояснить вашу ситуацию с руководством. Думаю, они помогут. — Вы… Вы тоже Иной, — не спрашивает — утверждает Гоголь. Пушкин чуть склоняет голову: — Милейший, а как, по-вашему, я бы стал охотиться на нечисть? Стихами ведьм не победить, я пытался. Ни к чему хорошему это не привело. Так что не теряете бодрость духа! Все-то у вас впереди! От последних слов Николай вздрагивает и несколько секунд стоит неподвижно, задумчиво устремив взгляд куда-то мимо Александра Сергеевича.

***

— Пушкин! — рык срывается с побелевших от ярости губ Бенкендорфа. Яков со стоическим спокойствием смотрит в лицо начальника и молчит. — Это все он, я уверен, это все «Светило», — последнее слово звучит как плевок, — и ведь не святоша, а перетянет в свой лагерь, клянусь рогами Вельзевула. — Завулон, — негромко роняет Гуро и дождавшись кивка, продолжает: — Николай очень растерян. Он не знает, как ему жить со своими способностями. Ему страшно. В таких ситуациях нельзя давить, если хочешь привлечь на свою сторону. Две недели — слишком маленький срок. Мне нужно соблазнить его, показать, что Дневной Дозор — это не зло в традиционном его понимании. — Да о чем ты говоришь! — весь гнев Бенкендорфа сходит на нет, и он, закинув назад голову, заливисто хохочет, — мы — не зло? С каких пор? — Я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю, — морщится Яков, — но Николай думает именно так. И надо его переубедить. Показать, что он не рискует своей… душой. Александр Христофорович подходит к его креслу и останавливается, с прищуром разглядывает абсолютно невозмутимое лицо с тонкими чертами. — Вы справитесь… — вкрадчиво произносит он, согнутыми пальцами прикасаясь к лицу Якова, — вы умный, проницательный и красивый человек. С таким набором нетрудно перетянуть на свою сторону юных впечатлительных мальчиков. — Если только эти юные впечатлительные мальчики не обладают той же проницательностью, что и у меня. Вы ведь понимаете, Александр Христофорович, что Николай Васильевич Гоголь — не просто какой-то юноша, ищущий приключения на свою голову. Он — Тёмный. И, что немаловажно, писатель. Человек острой интуиции и крайне обостренным чувством справедливости. Он до сих пор глубоко обижен на то, что он сам называет предательством с моей стороны. Считает, что я использовал его как наживку. А еще у него стоит защита от любого ментального воздействия. Не знаю, природное ли или же Гесер постарался. При упоминании имени своего вечного врага Завулон поджимает губы и некоторое время молчит. Потом усмехается каким-то своим мыслям и кивает: — Поступай так, как считаешь нужным, Яков. Только ты можешь это сделать. Соблазни, надави, угрожай — но приведи мальчишку ко мне. Или же убей. Он не должен достаться Свету. Никогда.