Инициация

Вцепившиеся в плечи Якова пальцы начинают слабеть. Николай сопротивляется, но силы начинают оставлять его по мере того, как усиливается напор. Яков буквально вжимает его в спинку дивана, крепко перехватив за запястья и исступленно целуя. Наконец он отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, и смотрит в синие глаза, затуманенные от наваждения. — Что… Что вы делаете… — тяжело дыша, произносит Николай, задыхаясь и пытаясь оттолкнуть Гуро свободной рукой. — Ну, я же Тёмный. Как и вы, Николенька. И я вас соблазняю, — усмехается Яков. Глаза Гоголя темнеют, прекрасную синеву заволакивает чернота, закрывающая даже белки, а кожа исчерчивается черными венами. — Вы прекрасны, — шепчет Яков, — просто сами еще этого не осознаете. Прошу вас, голубчик… Вступите в наши ряды. Тьма криво усмехается, когтистые руки обхватывают Гуро и грубо толкают его на диван. Теперь уже Якова прижимают сверху, сильные пальцы стремительно расстегивают его жилет и рубашку, губы прижимаются к обнаженной шее. Верткий язык скользит по прохладной коже, зубы чуть прихватывают, не больно, но ощутимо — мол, недалеко и до артерии. Яков не двигается, позволяя раздевать себя и жадными поцелуями покрывать тело. Тьма ненасытна и голодна — она становится все смелее, попутно избавляясь и от собственной одежды. Потом резко усаживается сверху Якову на бедра и прижимает его за предплечья к дивану.  — Ну что, старший следователь? Неужели еще хотите меня в свои ряды? — Безусловно. И сам — хочу вас, — приглушенно отзывается Гуро. Тьма смеется, запрокинув голову, а затем наседает, делает резкое движение, и внутри все сжимается от боли — Яков приглушенно стонет, прикусив нижнюю губу. Чужие руки не дают ему шевельнуть даже пальцем, а Тьме мало одного раза — она ускоряет темп, намереваясь, кажется, полностью слиться с человеком.  — Не жалеешь? — раздается возле уха шипение — Яков даже не замечает, что Тьма наклоняется над его головой. — Об одном только жалею, — Яков не успевает договорить, судорога боли искажает его лицо. Тьма усмехается, притворно-ласково проводит согнутым указательным пальцем по лицу. — Али я тебе не по нраву, Яшенька? — По нраву, — кивает Гуро, вдруг резко отталкивая Тьму в сторону, — но Николай все же мне нравится больше. Существо шипит, стена черного дыма за его спиной застилает всю комнату. А через мгновение обессиленный Николай, пошатнувшись, падает на пол. Яков в последний момент успевает подхватить его, чтобы он не ударился головой об угол дивана. — Задали вы жару, голубчик, — с мягкой укоризной замечает Гуро, стаскивая со стула халат и укрывая им дрожащего юношу. — Я ведь… я… — Николай зажмуривается, припоминая, что он натворил, — только не это… — Безусловно, не эти слова жаждет услышать любовник после столь страстного мгновения любви, — фыркает Яков, — ну да ладно. Поднимайтесь, Николай Васильевич, простудитесь. Оба без сил опускаются на злосчастный диван, полуприкрытые одним единственным халатом. Сброшенная на пол одежда валяется по всей комнате. — И все-таки, зачем я вам? — наконец произносит Гоголь. — Силой вашей управлять научитесь. Сможете получить ответы на многие вопросы, — немного подумав, произносит Яков. Николай чуть приподнимается и кладет голову на плечо Гуро. — А почему именно к вам? В Дневной Дозор? Ведь есть же еще Светлые. Почему не пойти к ним? «Потому что в таком случае вас убьют» — мелькает в голове следователя, но он мягко улыбается, целуя юношу в высокий бледный лоб: — Вы — Тёмный, Николенька. Сами по себе. Дар у вас такой. Это не значит, что вы — злой, нет. Просто таков ваш путь. Гоголь приподнимает лицо, смотрит внимательно и молчит, обдумывая услышанное. В сердце он уже готов принять решение, а в голове еще сидит сомнение, которое грызет его с новой силой. Наконец он осторожно поднимает тонкую руку и касается лица Якова: — А вы… Вы будете со мной? — Всегда, — подтверждает Яков. Николай подается вверх, тянется к губам, срывая с них мягкий, не имеющий ничего общего с тем Темным безумием поцелуй. — Я согласен.